Санта-Барбара. Книга 1 (стр. 6 )

— Да, вспомнил, — сказал Мейсон, — в последний раз этот кейс я видел на коленях у Ричарда, он сжимал его ручку уже коченеющими пальцами.

— Но вы же, мистер Кэпвелл, собирались с ним вместе вести одно дело.

— Мне мистер Гордон ничего не успел сказать об этом, он не ввел меня в курс дела, обещал познакомить с бумагами после того, как мы прилетим в Нью-Йорк.

— Понятно, это в стиле покойного, — пробормотал мистер Лоуренс, и Мейсон уже собрался было идти к дому, как тот вновь задержал его. — Подождите еще немного...

— И это не все? — с явной неприязнью отозвался Мейсон.

— Еще несколько мелочей, о которых стоит поговорить.

— Я слушаю, — уже устало ответил Мейсон.

И мистер Лоуренс стал объяснять ему, торопясь сказать как можно больше.

— Я просмотрел бумаги Ричарда Гордона сразу, как только узнал о его гибели. И вот что выяснилось: он оформил расходы на полет как будто бы летел первым классом, а на самом деле билеты были второго. Я, конечно, не хочу сказать, что он обманул меня на пару сотен долларов, но при выплате компенсации это может быть учтено. К тому же, он обманул не только меня, но и свою жену, ведь он ни словом не обмолвился ей о том, что застраховал свою жизнь.

— Я все понял, — кивнул Мейсон.

— Так что же вы будете делать, расскажете правду или же... — мистер Лоуренс замолчал, пристально глядя в глаза Мейсону.

Тот пожал плечами и отвернулся.

— Никогда ничего нельзя сказать заранее, там посмотрим, — и он зашагал к дому.

Мистер Лоуренс поспешил за ним. На один большой шаг Мейсона приходилось два семенящих коротких шага Марка Лоуренса. Но все-таки к двери дома он подбежал первым, как бы боясь, что Мейсон опередит его и все расскажет миссис Гордон.

Мейсон положил руку на звонок, но несколько мгновений не решался прикоснуться к кнопке. Наконец, он резко нажал указательным пальцем.

Дверь тут же немного приоткрылась, и Мейсон увидел лицо Саманты.

«Боже, — тут же пронеслась мысль, — как она постарела!»

Под глазами женщины были темные круги и, казалось, она вот-вот расплачется. Она смотрела на Мейсона непонимающим взглядом.

Марк Лоуренс открыл массивную дверь пошире и вошел.

И тут Саманта узнала Мейсона. Она коротко вскрикнула и буквально рухнула ему на руки. Мейсон прижал женщину к себе и принялся нежно гладить се по волосам и спине.

— Успокойся, успокойся, Саманта, я тебя прошу, не надо плакать, не надо убиваться.

Но его слова не могли остановить рыданий женщины. Она вздрагивала в его руках и казалось, если бы Мейсон не поддерживал ее, она рухнула бы на пол без чувств.

Марк Лоуренс стоял в нескольких шагах от Мейсона и с укоризной смотрел на него.

Мейсон встретился с ним взглядом и тут же отвернулся.

Наконец, Саманта немного успокоилась.

— Мейсон, ты последний, кто видел Дика, наверное, он что-то хотел передать, может быть, что-то сказал? Расскажи, я тебя прошу, расскажи.

— Успокойся, Саманта, он очень любил тебя.

— Но почему? Почему все так? — женщина как-то сразу обмякла и буквально сползла на пол.

Мейсон опустился рядом с ней на колени, все так же прижимая ее к своей груди.

— Дик был замечательным человеком, Саманта, замечательным, и очень любил тебя и сына.

— Боже, что я потеряла, у меня сейчас ничего нет, Мейсон, ничего, ты понимаешь? Я тоже любила Ричарда, он был для меня всем, — и женщина зарыдала.

А Мейсон продолжал гладить ее по растрепавшимся волосам, по спине.

— Да успокойся ты, Саманта, успокойся.

Но Мейсон понимал — что он ни скажет, какие ни подберет слова, они уже не подействуют на женщину.

— Мейсон, — вдруг сквозь рыдания проговорила женщина, — расскажи, как он погиб, я хочу все знать, до мельчайших подробностей, до мельчайших. Я хочу, чтобы ты передал мне каждое его слово, каждый вздох.

— Саманта, не надо, я думаю, тебе не стоит все это знать и не надо, чтобы я все это рассказывал.

— Нет, я хочу знать, Мейсон, хочу, — и женщина вцепилась руками в плечо мужчины, — говори, не молчи, я тебя прошу, не молчи.

В холл вышла горничная, держа за руку подростка, который тоже плакал.

— Уходите все! Уходите! Уведи его, уведи! — закричала Саманта, едва увидела сына и горничную.

Женщина попыталась оттащить мальчика, но он вырвался из ее рук, подбежал к матери, обнял ее за плечи.

— Мамочка, мамочка, не плачь, я тебя прошу, не плачь!

— Ричард! Ричард! Его больше с нами не будет, ты понимаешь, малыш, что нашего папы не будет? Мы с тобой остались одни, совсем одни. Мейсон, ты не можешь себе представить, как тяжело быть одной вот в этом огромном доме. Здесь все напоминает Ричарда, каждая вещь. В его кабинете осталось все так, как было, даже пиджак висит на кресле, а на столе лежат очки. Я боюсь туда заходить, боюсь, что увижу что-нибудь ужасное, какое-нибудь страшное видение.

— Саманта, успокойся, Дика нет, мне тоже больно, я тоже потерял очень близкого человека.

— Нет, Мейсон, ты не можешь меня понять, ведь я была ему женой, мы были вместе очень долго, очень долго, Мейсон. А сейчас мне кажется, что все пролетело в одно мгновение — и сейчас я совершенно старая женщина, старая и измученная. Мне не хочется жить, Мейсон, ты понимаешь, мне не хочется жить!

— Саманта, ты должна жить, ведь у вас есть сын, ведь у вас есть ребенок, ты должна жить для него. Ричард осудил бы тебя за такие слова, ему бы это не понравилось.

— Ты думаешь, ему бы это не понравилось, Мейсон?

— Да, я уверен.

— Ну тогда я попытаюсь успокоиться.

Мейсон и сам не понимал, как он нашел слова, сказанные Саманте.

Женщина перестала плакать, она принялась носовым платком вытирать мокрое от слез лицо. Плечи ее все еще продолжали вздрагивать, она отводила взгляд в сторону. Но губы все равно не слушались ее и некрасиво кривились.

«Она ужасно постарела, ужасно, а ведь совсем недавно она выглядела такой молодой, такой молодой, такой беззаботной и счастливой. Надо же, как быстро человек меняется до неузнаваемости. Это уже не та Саманта, которую я знал, не та Саманта, которая была счастлива. Сейчас это несчастная женщина, и я должен сделать все, чтобы ей помочь, все».

Марк Лоуренс переминался с ноги на ногу, стоя у большой мраморной вазы. Его глаза быстро моргали за стеклами очков, а на лице то появлялась горестная гримаса, то вдруг пробегала немного злорадная улыбка.

— Саманта, мистер Кэпвелл мне все рассказал о смерти Ричарда, и я думаю, он прав.

— В чем он прав? — спросила женщина.

— Он прав в том, что тебе лучше об этом ничего не знать.

— Но так мне еще страшнее, так все еще ужаснее и кошмарнее.

— Нет, Саманта, так тебе будет легче, — твердо произнес Мейсон, положив руки на плечи женщины. — Он просил, чтобы я передал тебе, что он любит тебя и сына. Это были его последние слова, больше он ничего не успел сказать.

— Спасибо тебе, Мейсон, — и женщина вновь припала к его груди и заплакала, но это были уже не рыдания, это были тихие слезы.

И вдруг Саманта отстранилась от Мейсона и отошла на несколько шагов в сторону. Она подняла голову и посмотрела на Мейсона так, что у него вдоль позвоночника пробежал холодок. Он даже не понял, что же произошло, но потом догадался.

А Саманта прижала ладони к лицу и спокойно произнесла:

— Мейсон, но ведь ты жив, а Ричарда нет. Если он просил передать, что любит меня и сына, значит он знал, что погибнет, а ты останешься в живых.

— Знаешь, Саманта, — Мейсон подошел к женщине, хотел обнять ее, но она нервно вырвалась из его рук, — я не виноват, что остался жив, не виноват, это не моя заслуга и не моя вина, просто так получилось.

— Почему я осталась одна? — закричала Саманта и рухнула на диван.

Марк Лоуренс схватил стакан с водой и попытался напоить Саманту, а ребенок испуганно закричал и побежал звать горничную.

Мейсон присел на диван рядом с содрогающейся от рыданий Самантой. Он положил ей руку на голову и чувствовал, как женщина постепенно успокаивается, как затихают рыдания.

— Если, Саманта, думаешь, что мне легко, то ошибаешься.

— Извини меня, Мейсон, я не хотела, — тихо произнесла женщина.

— Мне, может быть, даже хуже, чем тебе, — задумчиво произнес Мейсон, — думаешь, я не хотел бы сейчас очутиться на месте Дика? Я даже завидую ему, ведь он умер счастливым, он умер, зная, что ты любишь его, что сын его любит.

Мейсон замолчал. Саманта совсем затихла под его рукой и Мейсон, даже испугавшись, наклонился над ней, чтобы услышать, дышит она или нет.

— Дик погиб, — произнесла Саманта.

— Да, погиб, — тут же поправился Мейсон, поймав себя на том, что ранее сказал «умер». — А меня некому любить, — задумчиво проговорил он, проводя рукой по шелковистым растрепанным волосам Саманты. — Я не просил Дика передать, что кого-нибудь люблю только потому, Саманта, что некому было бы передать, если бы Дик спасся.

— Мейсон, — всхлипнула женщина.

— Я сделаю для тебя все, Саманта, все, что в моих силах.

Мистер Лоуренс с благодарностью посмотрел на Мейсона. И хотя отношение того к этому низкорослому мужчине абсолютно не изменилось, он согласно кивнул головой и уже повторил, на этот раз обращаясь уже к мистеру Лоуренсу.

— Да, я сделаю все, что могу.

Перед тем, как покинуть дом Ричарда Гордона, Мейсон подошел к его сыну, опустился перед ним на колени, обнял его и зашептал на ухо.

— Малыш, я хочу тебе сказать, что твой отец тебя очень любил, и он мечтал, что ты станешь настоящим человеком, что ты будешь достоин его. Пообещай мне.

— Да, да, я буду хорошим мальчиком, — сказал ребенок.

— Ну, вот и славно, — Мейсон пригладил его волосы, вытер кончиками пальцев слезы на глазах ребенка и направился к двери.

Марк Лоуренс заспешил за Мейсоном.

— Мистер Кэпвелл, я могу вас подвезти, куда вам надо?

— Мне никуда не надо.

— Как это? — изумился Марк Лоуренс, — вы прилетели в Нью-Йорк только для того, чтобы увидеться с вдовой?

— Не только для этого, — ответил Мейсон, развернулся и медленно зашагал по улице.

Марк Лоуренс еще несколько мгновений стоял возле своей машины, следя за тем, как медленно Мейсон отдаляется от него.

На углу Мейсон остановился. Он поднял руку и подозвал к себе Лоуренса. Тот заспешил к нему.

— Мистер Лоуренс, — абсолютно спокойно и буднично произнес Мейсон, — давайте решим все деловые вопросы. Я обещал Саманте, что сделаю все, что будет в моих силах.

— Конечно, — обрадовался мистер Лоуренс, — садитесь, мы поедем в контору, а потом в страховую кампанию, — мистер Лоуренс и сам не верил своей удаче, он-то уже абсолютно отчаялся получить от Мейсона помощь и уже прикидывал в уме, как ему придется действовать на свой страх и риск.

Мейсон сидел, казалось, безучастный ко всему.

— Я скажу, мистер Лоуренс, все, что вы мне посоветуете, ведь я понял, вы желаете Саманте и ее сыну только добра.

— Да-да, вы правильно меня поняли.

И в этот момент отношение Мейсона к этому не очень-то приятному человеку изменилось.

Он понял, почему с ним работал Ричард Гордон. Ведь в сущности, Лоуренс был очень толковым помощником, педантичным и честным. Именно честность в первый момент и отталкивала от него людей. Ведь не всегда принято говорить то, что думаешь, обычно все прикрываются лживыми фразами, а Марк Лоуренс сразу же говорил правду и по делу.

Это уже потом, в процессе ведения дел он начинал заниматься схоластикой и казуистикой, хитрил, искал обходные маневры, но не потому, что сам был нечестен, а потому, что нечестны были люди, окружавшие его и потому, что этого требовали интересы дела.

— Я теперь понял вас, мистер Лоуренс, — убежденно произнес Мейсон, — вас всегда интересует результат, правдивость и достоверность результата, поэтому ради нас, ради памяти Ричарда Гордона я готов солгать. Тем более, что уверен, я поступлю таким образом честно, а если бы я сказал правду, это была бы ложь по отношению к памяти Дика.

Марк Лоуренс с благодарностью посмотрел на Мейсона.

Тот первый подал ему руку и ощутил крепкое рукопожатие коротких пальцев помощника Ричарда Гордона.

Уже смеркалось, когда со всеми бумагами было покончено, у Мейсона лежал билет на обратный рейс. Он должен был вылетать утром.

И тут, внезапно оставшись перед крыльцом отеля, Мейсон растерялся: ему решительно нечего было делать. Идти сейчас к Саманте не было смысла, ведь что еще он мог сказать ей кроме того, что уже было сказано, что еще он мог услышать кроме того, что уже услышал.

И поэтому он бесцельно побрел по улице.

Сверкали огни рекламы, искрились неоном витрины, все вокруг желтым светом заливали фонари. Тротуар казался блестящим и натертым паркетом — столько миллионов ног полировали его каждый день.

Мейсон натыкался на прохожих, он был рад, что не может встретить ни одного знакомого в этом большом городе.

Он забрел в первый попавшийся бар и, подойдя к стойке, в нерешительности замер. Бармен выжидающе смотрел на него с дежурной улыбкой на лице.

— Вы что-нибудь хотите заказать, сэр? — спросил он.

Мейсон коротко бросил:

— Кофе.

Он сидел на высоком табурете у стойки, обжигая себе пальцы горячей чашечкой кофе.

Ему доставляло какое-то странное наслаждение чувствовать свою волю над собственными желаниями. Он смотрел на бутылки с виски, с вином, с шампанским, поблескивающие на зеркальной витрине бара, смотрел на то, как моложавый бармен разливает посетителям спиртное, внимательно следил за тем, как люди напиваются.

«Вот, — думал Мейсон, — зашел в бар абсолютно благопристойный человек, наверное, после службы, у него неприятности, и он решил отвлечься, пропустив пару рюмок. Но вот что интересно: выпив одну рюмку, человек не меняется, его лицо не становится более светлым. Наоборот, я же видел, как он постепенно уходил в себя».

И Мейсон понял, что ему совершенно не хочется пить, спиртное больше не волнует его.

Он даже с отвращением смотрел на то, как молодая девушка жадно пила коктейль в обнимку со своим приятелем. Ему даже хотелось подойти и вырвать стакан из рук девушки. Но Мейсон вспомнил самого себя.

«Нет, человек должен прийти к этому сам. Он должен пройти до самой черты и вернуться. Если он этого не сможет сделать, значит переступит черту, если сможет — спасется».

Вокруг Мейсона раздавались пьяные голоса, выкрики, пьяный смех.

«Почему все чувства у пьяного человека так уродливы? — думал Мейсон. — И вообще, приходилось ли мне когда-нибудь в жизни видеть красивого пьяного человека?»

Мейсон сидел, раздумывая, и не мог вспомнить.

Он остановил свой взгляд на девушке с коктейлем В руках. Она уже выпила вторую или третью порцию, сделалась развязной. Блузка сползла с ее плеча, а она даже этого не замечала. Припухшие губы со смазанной помадой некрасиво кривились, глаза были пустыми и глупыми. Ее парень то и дело сползал с высокого стула. Он уже тоже порядочно набрался и все время норовил поцеловать свою девушку в щеку, но промахивался и громко смеялся. Девушка мерзко хихикала и как ей казалось, незаметно подтягивала юбку все выше и выше, пока, наконец, не показалась полоска белого белья.

И Мейсон подумал.

«Наверное, они сейчас уверены, что счастливы. Им хорошо, и все проблемы их решены. Они уверены, что красивы, раскованны и беззаботны. Но это только, если смотреть на мир их глазами.

А если со стороны, да к тому же трезвым взглядом...

Человек ведет себя так, потому что в обыкновенной жизни не всегда рядом попадется зеркало, и он не всегда может контролировать выражение своего лица. Вот со мной, к счастью, случилось так, что я словно бы смог отойти от самого себя на несколько шагов и посмотреть беспристрастным взглядом, взглядом стороннего наблюдателя. Но, правда, зеркало я разбил, — признался сам себе Мейсон, — зеркало, в котором увидел свое настоящее лицо. Но ведь в этом же зеркале отражалась и Мэри, значит, виновато не зеркало, а виноват я сам.

Ну что же, Мейсон, за все нужно платить. Страшно только то, что плата бывает временами несоизмерима с приобретением».

Мейсон приподнял чашку уже остывшего кофе и перевернул ее на блюдце вверх дном. Потом резко приподнял и принялся рассматривать застывшую причудливыми очертаниями кофейную гущу.

«Неужели по этому можно предсказать судьбу? усмехнулся Мейсон. — Вот я проведу по кофейной гуще, и она изменит свои очертания».

Мейсон почти уже было коснулся темной массы ложечкой, но не мог заставить себя сделать последнее движение.

«Но все-таки, может в этом есть смысл? — задумался Мейсон. — Может быть, действительно наша судьба написана вот здесь, на дне блюдца? Что же здесь изображено»?

Мейсон, склонив голову, внимательно рассматривал расплывшуюся гущу.

«Но это бесполезно, — наконец решил Мейсон, — это то же самое, что рассматривать луну и думать, что изображено на ней. Каждый увидит свое. Все-таки судьба написана внутри нас, и мы лишь желаем увидеть то, что нам выгодно и приятно. Мы хотим видеть себя трезвыми, хотя пьяны, хотим видеть справедливыми, хотя бесчестны».

И тут Мейсон вздрогнул. Он понял, что ему напоминает коричневая кофейная гуща: она напоминала ему взрыхленное кукурузное поле, пропаханное падающим самолетом.

Но это было не совсем то, чего-то еще не хватало, и Мейсон боялся сам себе признаться, что не хватает здесь крови.

«Да, так спекается земля, замешанная на крови. Но если я вижу это сейчас, — задумался Мейсон, — то какой в этом смысл? Ведь трагедия уже произошла, а кофейная гуща должна предсказывать, а не констатировать. Ведь Дика нет, он сгорел, мертвым сгорел в огне. И сколько еще людей погибло там — женщин, детей... И каждый из них, наверное, до последнего мгновения верил в то, что спасется, каждый верил, что смерть обойдет его, что выберет кого-то другого. И может быть, погибшие тоже гадали когда-нибудь на кофейной гуще, а им предсказывалось счастливое будущее, любовь, долгая старость.

И никому из них не пришло в голову, что кофейная гуща напоминает замешанную на крови землю.

А может, и я обманул смерть, пересев от Дика? Ведь не зря я отстегнул ремень и пошел на этот призывный взгляд Ника Адамса. Мальчик спас меня, а я потом спас его. Это очень странно, когда двое погибающих могут спасти друг друга. Надо будет обязательно разыскать Ника и поблагодарить его за свое спасение. Конечно, он удивится, но потом, думаю, поймет. Ведь он тоже вышел целым из этого ада. Мы все, спасшиеся, прошли чистилище. Но ведь я еще не попал на небо, туда, где Мэри. А может быть, это была всего лишь отсрочка? Какой-то знак? Предупреждение»?

Мейсон уже начинал путаться в мыслях. Ему стало казаться, что, глядя на пьяных, он пьянеет сам, хоть не выпил ни капли спиртного. И Мейсон подумал:

«Я настолько запутался, что если бы выпил сейчас хоть глоток виски, то мои мысли бы прояснились».

Его рука механически потянулась к внутреннему карману пиджака за деньгами. Он даже развернул портмоне, но тут на стойку бара с легким звоном вывалился маленький блестящий ключик от сейфа, отданный ему покойным Ричардом Гордоном. Этот тихий звук, еле слышный в гуле бара, поразил Мейсона больше, чем если бы раздался громовой раскат.

Бумажник выпал из рук Мейсона на колени, а он, даже не удосужившись его поднять, двумя пальцами взял ключ и стал его изучать. Анодированный металл сверкал — и это зрелище завораживало Мейсона. Казалось, так можно просидеть целую вечность, созерцая переливы цветных точек на маленьком металлическом предмете.

«Этот ключ очень похож на маленький крестик, — подумалось Мейсону, — такой, какой носят на груди. Он сперва холодит, а потом так же быстро согревается от человеческого тепла и потом уже сам греет. Интересно, какие тайны может открыть этот ключ? Что он мне может рассказать нового о Ричарде Гордоне? Какие секреты прятал адвокат за дверцей сейфа? Но ведь это так просто, Мейсон: встань, пойди, открой — и ты увидишь».

— Но это действительно слишком просто, — разочарованно пробормотал Мейсон.

Он аккуратно спрятал ключ в потайное отделение бумажника, тщательно закрыл его. А бармен, увидев, что мужчина держит в руках бумажник, подошел, чтобы спросить, не хочет ли тот чего-нибудь выпить.

Мейсон улыбнулся, положил на стойку чаевые и вышел из бара.

Мейсон стоял на людной улице, мимо него проносились машины, слышались голоса, и мужчина с трудом понимал, как он здесь оказался, что привело его в этот квартал.

К нему подошел полицейский и тронул его за плечо. Мейсон повернулся к нему и, вскинув руку в приветствии, сказал:

— Все в порядке, офицер, все в порядке.

— Мне показалось, у вас какие-то проблемы, — ответил тот.

— Нет, у меня нет никаких проблем.

— Вы счастливый человек, — заметил офицер, — развернулся и зашагал к автомобилю.

ГЛАВА 9

Все плачут, а у Мейсона нет слез. Толпа журналистов у калитки. Маленькие цветные капли на гладкой поверхности шоссе. Можно ли испытать судьбу второй раз. Альбом на память.

Мария Робертсон ничуть не удивилась, когда на пороге ее дома появился Мейсон.

— Я знала, что ты вернешься, я это предчувствовала.

— Я тоже знал, что вернусь к тебе и, может, надолго.

— Входи, — женщина пропустила Мейсона в дом. И только тут он увидел, как подрагивают ее губы. Мария бросилась к нему на грудь, обняла, прижалась к нему и зашептала.

— Мейсон, я все видела, я все знаю, я в курсе всех событий, ведь по телевизору так часто показывают в последние дни всю эту ужасную авиакатастрофу...

— О чем ты, Мария? — немного отстраняясь и пытаясь взглянуть в глаза женщины, прошептал Мейсон.

— Я знаю, о чем говорю. Я видела документальные кадры, там показывали тебя. Ты брел среди горящих обломков совершенно один, ни на кого не обращая внимания, а у тебя на руках был маленький ребенок, он плакал и размахивал ручками.

— Ребенок? У меня на руках? — Мейсон как бы сам не верил тому, что рассказывала Мария.

— Да-да, ребенок, а вокруг бегали люди, санитары, все кричали, экран время от времени заполнялся ужасным дымом, а потом показали этот страшный взрыв, когда пламя охватило весь самолет. Там было столько трупов, это что-то ужасное! Мне показалось, что я вижу конец света. Мейсон, и ты был там, я тебя видела.

— Вполне возможно, — просто сказал Мейсон и погладил Марию по шелковистым волосам.

Женщина вздрогнула, и по ее щекам покатились крупные слезы.

— Почему все плачут, когда вспоминают об этой авиакатастрофе, а я не могу выдавить из себя ни одной слезы. Представляешь, Мария, мне хочется плакать, а у меня нет слез. Мне хочется кричать, но голос сразу же пропадает. Это было что-то ужасное и мне хочется обо всем забыть, отречься от всего, что со мной случилось.

— Жаль, конечно, что не спасся Ричард.

Мейсон ничего не ответил, только крепче сжал кулаки.

— Я знаю, Мейсон, ты не виноват, знаю. Я уверена, что если бы ты хоть что-то мог сделать, хоть чем-то ему помочь, ты бы это сделал.

— Да, ты права, я ничем не мог помочь Дику, ведь все произошло еще до того.

— Что произошло?

— Тебе об этом не стоит знать, — Мейсон отстранился от женщины и сел на диван. — Кстати, Мария, я забыл у тебя спросить, как зовут твоего сына?

— Моего сына? — Мария улыбнулась, — его зовут Ричард или просто Дик.

— Ричард? — Мейсон обхватил голову руками, — Ричард, Ричард, — прошептал он.

— Да, я настояла, чтобы ему дали это имя.

— Понятно, — Мейсон кивнул и откинулся на спинку дивана, не открывая глаз.

Женщина видела, как подрагивают тонкие губы Мейсона, как желваки ходят у него на скулах, а его руки сжаты так сильно, что даже суставы побелели.

— Успокойся, Мейсон, все уже позади, — женщина подошла к мужчине и пригладила волосы.

От этого простого движения ему стало легче, желваки на скулах перестали ходить. А на лице появилась растерянная и виноватая улыбка.

— Значит, твоего сына зовут Дик?

— Да, — ответила женщина, села рядом с Мейсоном и обняла его за плечи, — я хочу, чтобы ты обо всем забыл, чтобы ты почувствовал себя хотя бы ненадолго дома, среди близких тебе людей.

От этих слов Мейсону показалось, что исчезло то огромное расстояние, разделявшее его и Марию, исчезли те годы, которые они прожили каждый сам по себе. Мейсону показалось, что он знает Марию уже тысячу лет, и она самый родной и близкий ему человек.

Действительно, женщина чувствовала и понимала, что сейчас происходит в душе Мейсона.

— Тебе было очень страшно? — спросила она, пытаясь заглянуть в глаза.

— Нет, Мария, мне вообще не было страшно.

— А где ты был?

— Когда? — Мейсон открыл глаза и посмотрел на Марию.

— Вот эти дни. Где ты был?

— Я навещал свое прошлое.

— Прошлое? Ты что, ездил в Санта-Барбару?

— Нет, я встречался с Самантой?

— С Самантой? А кто это Саманта?

— Саманта — это жена Ричарда.

— А-а, — Мария прикрыла лицо руками, чтобы Мейсон не видел ее слез.

До самого позднего вечера Мейсон и Ричард Робертсон сидели в гостиной.

Мария выглядывала из кухни и видела мужчину и мальчика, сидящих друг против друга. Она не слышала, о чем они разговаривали, но понимала, что сейчас между ними происходит что-то очень важное. Она видела просветленное лицо Мейсона, видела его неторопливые движения, замечала, как крупная рука Мейсона сжимает ладони ее сына.

Мейсон что-то говорил, мальчик, не отрываясь, смотрел ему в глаза, внимая каждому слову.

«Интересно, что же он ему рассказывает, — думала Мария, глядя на одухотворенное лицо сына. — Ведь они еще никогда не видели друг друга и сразу с первых слов между ними возникли такой контакт и такое взаимопонимание. Наверное, Мейсон обладает каким-то удивительным знанием и умением: к нему хочется сразу же тянуться. Рядом с ним чувствуешь себя в полной безопасности. Я ни с кем и никогда не чувствовала себя так спокойно и уверенно, как рядом с Мейсоном. Может, это потому, что он пережил весь этот кошмар, вышел живым из кромешного ада и теперь в его поведении появилась какая-то странная уверенность, которая чудесным образом влияет на всех, на меня, на моего ребенка. С ним легко, с ним можно ни о чем не разговаривать, а просто сидеть рядом, ощущая, как от него исходит какая-то сила, как на душе становится спокойнее и появляется уверенность в собственных силах».

— Мейсон, я тебя так долго не видела, — глядя на профиль мужчины, прошептала Мария.

«Ты совсем не изменился. Ты напоминаешь мне того прежнего Мейсона, которого я знала, того, с которым мы катались на велосипеде. С нами еще был Ричард Гордон. Мы катались втроем, а еще мы вместе плавали на лодке. Странно, вроде бы мы тогда почти не знали друг друга, но между нами было что-то такое, чему бы мы тогда не смогли найти слов. Может быть, это просто детская любовь, а может, что-то другое: серьезное, сильное и настоящее. Может быть, это была дружба, о которой так много говорят, но которую так редко увидишь».

Мария прикрыла дверь в столовую и отзвуки голосов ее сына и Мейсона погасли. Мария оказалась в тишине.

«А ведь я люблю Мейсона, ведь мне с ним хорошо, так хорошо, как ни с кем другим. Хотя он очень странный и совершенно ни на кого не похожий. Он не похож даже на самого себя, на того Мейсона, которого я знала. Неужели и я так сильно изменилась?»

Мария подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение.

«Ну да, я уже совсем не та девочка, которую видел Мейсон. Странно, что он еще смог меня узнать... Но ведь узнала же его я, сразу же, с первого взгляда. Я ни на секунду не сомневалась, что передо мной именно Мейсон Кэпвелл. Хотя внешне он сильно изменился. Наверное, существует какое-то духовное лицо человека, над которым не властны ни время, ни страдания. Мы по таким лицам узнаем близких людей».

Мария осторожно пригладила свои растрепанные волосы.

«Только бы он не уезжал, — подумала женщина, — пусть бы остался подольше. С его появлением мой дом наполнился какой-то новой жизнью, а сама жизнь наполняется смыслом».

— Но, Мария, — проговорила она сама себе.

«У него свои заботы, свои проблемы, своя жизнь. Ты же не знаешь, что с ним происходило все эти годы. Ведь ты тоже многое пережила. И сможем ли мы понять друг друга, когда пройдет несколько дней, а говорить станет не о чем?»

Мария задумалась, опершись о подоконник.

За окном стояла ночь, город затих. «Странно, в Сан-Бернардино по ночам всегда так тихо».

Женщина отворила окно, и запахи ночи хлынули в комнату. Свежий ночной ветер принес запахи ночных цветов, аромат кипарисов.

Женщина, блаженно прикрыв глаза, вдохнула этот воздух.

Трещали цикады — и этот будничный звук наполнял душу спокойствием.

«Странно, — вновь подумала Мария, — тишина абсолютно не безмолвна. Вот такое спокойствие, заполненное тихими звуками, отголосками и называется тишиной. Ее можно слушать».

Она запрокинула голову и посмотрела в глубокое, черное, как бархат, небо.

Там горела одна-единственная, но очень яркая звезда. От нее невозможно было отвести взгляда, и женщина смотрела на ее холодный свет, буквально проникающий в душу.

— Господи, — прошептала Мария, — спасибо тебе за то, что прислал ко мне Мейсона. Спасибо за то, что ты спас его.

Женщина, молитвенно сложив перед собой руки, замолчала.

Она больше ни о чем не думала, она растворялась в природе — сама становясь частью этой бархатной ночи.

Наконец, двери гостиной приоткрылись и выглянул Мейсон.

— Мария, — негромко позвал он.

— Что? — женщина, стараясь ступать тихо, подошла к Мейсону.

— Дик заснул прямо на диване. Может, я перенесу его в спальню?

— Да он уже большой мальчик, его можно разбудить.

— Я бы не хотел этого делать, — произнес Мейсон, — посмотри, как сладко он спит.

Мария наклонилась к сыну и погладила его по голове. Дик заворочался, но глаз не открыл, на его лице была блаженная улыбка.

— Пусть спит здесь, — шепотом сказала Мария, — я сейчас принесу плед и укрою его.

Она неторопливо вышла в другую комнату и вернулась с теплым пледом в руках.

Женщина аккуратно накрыла сына, подвернула плед со всех сторон и посмотрела на Мейсона.

Тот растерянно развел руками.

— Я даже не понимаю, как это получилось. Мы сидели, говорили о всякой всячине. Потом он рассказывал мне о школе, о своих друзьях. Он у тебя хороший мальчик, очень добрый и отзывчивый.

— Я знаю это, — ответила Мария, — только он очень инертный и временами кажется странным. Иногда из-за какого-нибудь пустяка страшно переживает — и тогда отвлечь его внимание абсолютно ничем нельзя. Например, из-за отметки.

Мейсон улыбнулся.

— Это нестрашно, Мария. Он уснул как-то странно — сидел на диване и продолжал мне рассказывать. Внезапно его глаза закрылись, — Мейсон сам прикрыл глаза, — и он уснул. А я сидел и ждал, я подумал, что он так шутит, притворяется. Но потом понял, Дик уснул. Спокойно, на полуслове уснул. Как бы я, Мария, хотел так засыпать...

— В детстве мы все так засыпали, — улыбнулась женщина.

— Да, я бы хотел, чтобы вновь вернулось детство, хотя это невозможно, — Мейсон подошел к Марии.

— Да, Мейсон, к тому же у меня нет велосипеда, чтобы мы могли покататься вместе.

Утром Мария собирала посуду со стола, а Мейсон смотрел на Дика.

— Ты готов идти в школу?

— Да, я уже собрался, — ответил мальчик, просовывая руку под лямки своего пестрого рюкзачка.

— Если ты не против, я тебя провожу.

Мальчик подал ему свою маленькую ручонку Мейсон, сжав ее в своей руке, сразу же почувствовал в себе невероятную силу и уверенность.

— Мария, мы пошли, я немного прогуляюсь по Сан-Бернардино, а то я совсем забыл, когда в последний раз был в вашем городе.

— Конечно, Мейсон. Только, пожалуйста, не задерживайся, возвращайся к обеду. Я тебя буду ждать.

— Хорошо, — кивнул Мейсон.

И вместе с Ричардом вышел на крыльцо дома.

Едва они ступили за ворота, как к ним бросилась толпа журналистов. Потянулись микрофоны, защелкали вспышки фотоаппаратов.

— Скажите...

— Скажите, вы тот самый Мейсон Кэпвелл, который спас людей? Вы тот?

— Несколько вопросов... Несколько слов для нашей газеты...

— Пару слов для нашей радиокомпании...

— Скажите, пожалуйста, нашим телезрителям: вы действительно не испытывали страх? Как все происходило?

— Расскажите, вы человек, сделавший так много добра...

— Вы удивительный человек!

Журналисты обступили Мейсона и Дика. Мальчик изумленно оглядывался по сторонам, прижимаясь к мужчине.

А Мейсон вертел головой, явно не понимая, что происходит.

Откуда столько людей? Зачем они задают ему вопросы? Что они хотят от него услышать?

Вспоминать об авиакатастрофе он не хотел, он запретил себе думать об этом кошмаре.

Но журналисты назойливо продолжали приставать к нему с расспросами.

— Несколько вопросов, мистер Кэпвелл, что вы ощущали в последние секунды?

Мейсон тряхнул головой, как бы пытаясь отбросить навязчивые воспоминания.

И вдруг он увидел глаза. Это были глаза подростка. Он узнал мальчика, который протиснулся сквозь толпу журналистов и, улыбаясь, стоял перед Мейсоном.

— Это я, — негромко произнес мальчик.

— Ты? — Мейсон тяжело выдохнул и присел на корточки.

— Да, это я. Я попросил мать, чтобы она обязательно разыскала тебя. Мне нужно было встретиться с тобой.

— Привет, Ник. Как ты?

Мейсон погладил Ника по коротким волосам.

— Я чувствую себя хорошо. А как ты?

Дик ревниво посмотрел на мальчика, которого Мейсон гладил по голове.

— Познакомьтесь, — сказал Мейсон, — это Дик, а это — Ник Адамс.

Ребята взглянули друг на друга, подали руки и обменялись рукопожатием.

— Этой твой сын? — спросил Ник.

— Нет, это мой друг.

— А вот моя мама.

Ник Адамс оглянулся, ища глазами мать. Сквозь толпу журналистов пробралась женщина и обняла за плечи своего сына.

— Знаете, мистер Кэпвелл, он мне все эти дни не давал покоя, он говорил, что обязательно вас надо найти. И вот мы здесь. Я очень благодарна вам, но думаю, что никакими словами не смогу выразить всего того, что вы сделали для меня.

— Да, что вы, что вы? Успокойтесь, к чему благодарность? Ведь мы же люди, мы должны помогать друг другу, а не говорить спасибо.

— Но ведь вы, мистер Кэпвелл, спасли мне сына, единственное, что у меня есть в жизни.

К тротуару подъехал и остановился желтый школьный автобус. Дик сразу спохватился.

— Мейсон, я могу опоздать в школу. Меня ждут, — мальчик устремился к автобусу.

Мейсон подался было за ним, но вновь перед ним замелькали микрофоны, зазвучали вопросы.

— Дик!

— До встречи! — мальчик вскочил на подножку автобуса, махнул Мейсону рукой.

И Мейсон вновь повернулся к Нику.

— Я не мог спать, — признался Ник Адамс, — мне было страшно. Я сразу же испугался, лишь только ты отпустил меня от себя.

— Но теперь-то ты уже не боишься, — улыбнулся Мейсон.

— Теперь тоже боюсь, но научился бороться со страхом. А сейчас, когда ты рядом, мне совершенно не страшно.

— Я так благодарна вам, — вновь начала мать Ника, — вы спасли моего сына.

— Я здесь ни при чем.

— Как же? Вы же вывели его из горящего самолета.

Журналисты подсовывали микрофоны то Нику, то его матери, то Мейсону. А они уже не обращали внимания на плотное кольцо людей, окружавших их. Они словно бы стояли одни, разговаривали спокойно и искренне.

— Я здесь абсолютно ни при чем, — повторил Мейсон, — это ты меня спас.

— Я? — Ник посмотрел с недоумением на мужчину.

— Конечно же, ты. И вообще, нас всех спасли пилоты. Это они сумели посадить самолет так, чтобы хоть кто-то остался жив.

Мальчик задумчиво смотрел на Мейсона.

Журналисты поняли, что лучше, чем взрослый, о катастрофе расскажет ребенок. Это и смотреться будет куда более трогательно и выгодно. Микрофоны тут же переметнулись к лицу Ника Адамса.

— Как все происходило?

— Расскажи, что ты чувствовал в последние минуты?

— Я застрял между креслами... Самолет уже горел, а мистер Кэпвелл вытащил меня и вывел из самолета. А потом возвращался и вывел еще несколько людей. Он спас многих... А я испугался, я побежал по полю... А потом вновь увидел мистера Кэпвелла.