Санта-Барбара. Книга 1 (стр. 7 )

Ник с благодарностью смотрел на Мейсона.

— А почему ты хотел быть с ним? — последовал вопрос.

Ник Адамс повертел головой, пытаясь отыскать взглядом спрашивающего. Но на него смотрела дюжина пар любопытных глаз и мальчик ответил в пустоту.

— Потому что рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

— Многие люди вам благодарны за то, что вы их спасли... — микрофоны вновь потянулись к Мейсону.

— Я никого не спас, — отрицательно качнул головой Мейсон.

— Спас! Очень многих спас! — выкрикнул мальчик. — Я же видел это своими глазами, он вынес на руках маленького ребенка в обгоревших пеленках...

Все повернулись к Нику, а Мейсон попятился назад, повернулся и бросился бежать по улице.

Завернув за угол, он продолжал бежать, не обращая внимания на сигналящие ему машины, на пешеходов, шарахающихся от него в стороны.

Он бежал, сам не зная куда, пытаясь просто убежать от расспросов. Ему не хотелось никого видеть. Ведь напоминания о катастрофе были для него невыносимы. Он хотел забыть о них, а ему не давали.

Наконец, Мейсон остановился и осмотрелся. Он был на окраине городка.

Невдалеке пробегала автострада, по ней ровными потоками, не обгоняя друг друга, двигались машины. Легковые казались отсюда яркими цветными каплями, ползущими по ровной плоскости. Среди них возвышались серебристые рефрижераторы, яркие бензовозы.

Мейсон стоял и тяжело дышал.

«Почему они не дают мне забыть обо всем этом? — думал он. — Неужели им непонятно, что с этими воспоминаниями очень тяжело жить? Ведь я понимаю, что остался жить за чей-то счет. Кто-то погиб, а на его месте мог оказаться я. Мое спасение, быть может, ошибка, я должен был умереть... А, может, я бессмертен?».

Мейсон улыбнулся.

«Нет. Все люди смертны... Может, я уже умер и просто не догадался об этом раньше? Да, наверное, я мертв».

Мейсон приложил ладонь ко лбу, ожидая, что лоб будет холодным, как камень. Но рука ощутила жар.

— Это ничего не значит, — пробормотал он, — может быть, живо мое тело, а душа умерла? А может, мне броситься под машину и разом покончить со всем?

Он смотрел на автостраду.

«Но если я уже мертв, то умереть во второй раз? Разве я смогу? Это не спасет меня. Смерть — спасение? — недоумевал Мейсон. — Какие странные мысли приходят мне в голову... А если мне испытать судьбу еще раз, броситься под колеса машины? Нет, даже не бросившись, я не буду смотреть по сторонам, а закрою глаза и пойду по автостраде».

Мейсон представил себе, как он бредет по автостраде, глядя себе под ноги. Машины сигналят, тормозят, проносятся рядом с ним, из кабин доносится ругань.

А он идет навстречу смерти...

«Нет, это ничего не решит», — вздохнул Мейсон, развернулся и пошел по улице назад.

Он всматривался в лица прохожих и они казались ему в сумеречном свете мертвенно-бледными. Зажигались огни рекламы и это лишь усиливало впечатление.

Под витриной магазина сидел уличный музыкант, его лицо заливал синий свет неона, а сухие костлявые пальцы перебирали струны банджо.

Мейсон опустил руку в карман, вытащил купюру и бросил ее в футляр музыкального инструмента.

«Этот футляр с бархатной обивкой внутри очень напоминает мне гроб, — подумал Мейсон и улыбнулся своей мысли. — Правда, он немного мал для этого мертвеца-музыканта, но цвет у музыканта очень подходящий — синий, как и положено покойнику».

Музыкант с благодарностью закивал головой и улыбнулся, обнажив ровные зубы. Его слипшиеся волосы затряслись, а пальцы еще быстрее принялись перебирать струны банджо.

«Какой противный звук, — подумал Мейсон, — да и играть он совсем не умеет. Или, может, я стал бесчувственным? — подумал Мейсон и украдкой ущипнул себя за руку. — Если я мертвец, я не почувствую боли».

Но боль была ощутимой, и Мейсон принялся растирать ладонь запястья.

Он прошел еще полквартала, пока не уткнулся в открытую дверь бара.

«Я хочу пить», — подумал Мейсон и зашел вовнутрь.

В помещении было довольно шумно и многолюдно. Это было не очень дорогое заведение и поэтому здесь было много молодых людей.

Мейсон показался сам себе старым.

За спиной бармена мерцал экран телевизора, но на него мало кто обращал внимание, тем более, что звук был отключен. Зато из двух колонок рядом с телевизором вырывалась оглушительная музыка.

Мейсон подошел к стойке и заказал минеральной воды.

Бармена это не удивило, и он тут же выполнил заказ.

Мейсон стоял, отпивая солоноватую воду глоток за глотком, и разглядывал посетителей.

Лица были залиты светом разноцветных фонарей, и люди казались какими-то ненастоящими, а улыбки и гримасы неестественными. Из всей этой массы натуральным и естественным казался лишь бармен, освещенный лампами дневного света.

Он быстро перебирал пальцами купюры, подсчитывая выручку.

Внезапно безмолвное лицо диктора сменили документальные кадры. Пылающий самолет, лежащий на кукурузном поле. Съемки явно велись с вертолета, Мейсон разглядел его тяжелую тень, — скользящую по зеленому полю.

— Звук! — раздался голос из зала. — Звук!

Бармен обернулся и, выключив музыку, добавил звук.

Послышались слова диктора: «Эти виды смерти и разрушения несколько дней назад потрясли всю нацию».

Голос диктора был бесстрастен.

А в это время по экрану плыли шлейфы дыма, бегали пожарники, мелькали санитары с носилками и сверху, с вертолета, все это казалось ненастоящим, игрушечным, словно бы взрослые люди играют в какую-то странную игру.

Но потом кадры воздушной съемки сменились кадрами наземными. Теперь уже можно было рассмотреть лица людей, можно было видеть кровь и изувеченные обгоревшие тела.

«Это довольно обычная история, — бесстрастно вещал диктор, — такое случается несколько раз в год. Это был самый обыкновенный перелет. Миллионы американцев совершают такие полеты по нескольку раз в год. Но каждый раз люди содрогаются, узнав о подобной катастрофе. Отказала система управления, потом один из двигателей. Самолет был вынужден развернуться и возвращаться в пункт вылета. Он не дотянул до посадочной полосы всего несколько миль и рухнул на кукурузное поле. Что мы можем сделать для тех, кто погиб?»

В кадре возникло лицо тележурналиста.

«Что мы можем сделать для тех, кто остался жив? И что они могут сделать для себя сами»?

Его вопрос так и остался безответным. А на экране еще несколько минут шли документальные кадры.

Мейсон видел, как люди в баре постепенно теряют интерес к передаче, но когда на экране возникло крупным планом лицо плачущего ребенка с окровавленной щекой, шум голосов в зале мгновенно стих и все уставились на экран.

А там женщина, вырываясь из рук пожарных, пыталась броситься к пылающему самолету и беззвучно кричала. Но Мейсон знал, о чем кричала женщина, и у него в голове вновь зазвучал ее голос:

— Там мой сын, пустите меня! Пустите! Там Бобби!

Мейсон прикрыл глаза, а когда открыл их вновь, то увидел на экране себя. Он шел лицом на камеру, держа в руках маленького ребенка.

Мейсон смотрел на свое лицо и сам себе казался каким-то иным. Это было так странно — идти самому себе навстречу, заглядывать самому себе в глаза.

И Мейсон не мог себе припомнить, чтобы его в этот момент, когда он шел с ребенком на руках, кто-то снимал камерой.

«Это я? — сам себе задал вопрос Мейсон. — А кто же еще, конечно ты. Ведь все это с тобой было. Или же не было? — задумался мужчина. — Лучше бы не было».

Мейсон допил воду. Его удивляло, что никто не узнает его, сидящего тут за стойкой. Такой он никому не интересен, зато все глядят на него на экране и восхищаются его смелостью.

«Может, я там настоящий? подумал Мейсон. — А здесь всего лишь мое тело, моя оболочка? Может, моя душа осталась там, на кукурузном поле? Я обязательно должен найти женщину, которая потеряла своего сына. Ведь я видел его мертвым еще до взрыва, а она верит, что тот жив. Я должен успокоить ее, и я это смогу сделать».

Мейсон поднялся от стойки.

Бармен, глядя ему в глаза, приветливо улыбнулся. Мейсону на какое-то мгновение подумалось, что бармен узнал его и понял, что он, Мейсон, и человек на экране одно и то же лицо. Но потом тут же сообразил, что ошибся.

— Заходите еще, сэр, — проговорил бармен.

Мейсон прошел сквозь толпу, которая уже успела забыть о том кошмаре, который несколько минут назад привлекал ее внимание.

Все вновь были заняты только собой и своими проблемами.

«Наверное, это и правильно, подумал Мейсон, — живые должны думать о живых, а помочь погибшим уже невозможно».

— Я должен отыскать эту женщину», — вновь проговорил себе Мейсон и вспомнил лицо мулатки, ее кудрявые волосы, ее безумный взгляд.

Он вспомнил ее руки, протянутые в сторону пожара, вспомнил ту душную, обжигающую волну, что прокатилась по полю после взрыва.

Он вспомнил, как шевелились, потрескивая, у него на голове волосы, вспомнил, как рубашка, пропитанная потом, прилипла к спине, вспомнил запах сгоревшей земли.

Мейсон не торопясь вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха и тихо побрел по тротуару к дому Марии Робертсон.

Он не спешил вернуться туда, ведь ему много о чем нужно было подумать, понять, кто он такой и понять, как же жить ему дальше.

Когда Мейсон вошел в дом, то он застал Дика за следующим занятием: мальчик сидел на полу в гостиной, обложившись свежими газетами, и ножницами вырезал заметки, статьи. Он приклеивал их в большой альбом для рисования.

Мейсон не сразу понял, чем конкретно занимается мальчик. Он присел возле него на корточки, а Дик, смутившись, тут же захлопнул альбом.

— Покажи, что ты делаешь, — попросил Мейсон.

Мальчик, не глядя мужчине в глаза, подал альбом.

Мейсон принялся его листать. Заголовок первой статьи гласил «Помощник прокурора Санта-Барбары Мейсон Кэпвелл — единственный, кто не потерял самообладания». Под заголовком размещался фотоснимок горящего самолета.

Мейсон недовольно поморщился и перелистал страницу.

«Неизвестный спасает ребенка» — гласило заглавие следующей статьи, внизу фотография. На фотографии на кукурузном поле стоял Мейсон, прижимающий к себе ребенка.

Мейсон листал страницу за страницей, не вчитываясь в заглавия, не читая текста. Но взгляд все равно выхватывал то его собственное имя, то его собственное лицо на фотографии.

— Дик, зачем ты это собираешь? — строго спросил Мейсон.

— Я хотел подарить этот альбом тебе.

— Мне? Зачем? изумился Мейсон. — Все равно я знаю и видел больше, чем здесь написано.

— Но ведь это память, — ответил мальчик.

— Память? — задумался Мейсон. — Ты думаешь, она мне нужна? Я хочу все забыть.

— Зачем? — не поверил Дик.

— Потому что это все очень страшно, — Мейсон положил Дику руку на плечо.

— Если не хочешь, я оставлю этот альбом себе.

— Да, давай поступим таким образом, — Мейсон поднялся, зачем-то взял в руки газету, из которой была вырезана статья, засунул ее под мышку и удалился в свою комнату.

Не раздеваясь, он лег на кровать и закрыл лицо газетой.

Он чувствовал свежий запах типографской краски, запах бумаги, и в его мозгу промелькнула мысль, что словами, какими бы они ни были красноречивыми и талантливыми, невозможно передать горе.

Ведь оно не слова, а чувства, состояние души.

Мейсон рассказывает мулатке про свое горе. За чертой смерти, на другой стороне реки. Дискуссия о вере. Странная форма утешения. Тяжелый вздох и печальная улыбка.

Марта Синклер, мулатка, ребенок которой погиб во время авиакатастрофы, лежала в спальне. Шторы были опущены, на комоде горели свечи, а на стенах висели цветные портреты ее ребенка.

Она время от времени вскакивала, судорожно хватала губами воздух, простирала вверх руки и выкрикивала имя своего сына.

— Роберт, Бобби! Где ты, мой маленький?!

И вновь падала на измятые подушки, по ее щекам текли слезы, а тело сотрясалось от рыданий.

Муж тихо приоткрывал двери спальни, входил, смотрел на мерцающие огоньки свечей, на портрет ребенка, стоящий на комоде, опускался на постель рядом с вздрагивающей женой, брал ее за плечи, нежно гладил по волосам и шептал:

— Марта, Марта, очнись. Я прошу тебя. Поешь чего-нибудь, пожалуйста. Марта, приди в себя.

— Нет, мне незачем жить. Все кончено. Я не хочу жить. Нет ребенка, нет моего маленького счастья. У меня ничего не осталось.

— Послушай, — более строгим голосом говорил мужчина. — Ты должна очнуться, ты должна избавиться от всего этого. Ведь ты еще молода, я молод, у нас еще будут дети.

— Нет, мне не нужны дети. Мне ничего в этой жизни не нужно. Все кончено, ты понимаешь, все кончено.

И она, закрыв ладонями лицо, вновь утыкалась в подушку и рыдала.

ГЛАВА 10

— Дорогая, может ты выпьешь кофе? Или воды? Выпей чего-нибудь.

— Отстань, позволь мне умереть, позволь мне спокойно умереть. Там, на небе, я встречу нашего ребенка, там, на небе.

Женщина смотрела в потолок безумным взглядом. Мужчина сокрушенно кивал головой и тихо выходил из спальни.

Ни Марта Синклер, ни ее муж не услышали, как в дверь их квартиры позвонили.

Мейсон толкнул дверь, она оказалась незапертой, и он вошел, оглядываясь по сторонам.

В гостиной у маленького столика сидел Питер Равински. Увидев Мейсона, он неспешно поднялся, подал руку.

— Я знал, что ты придешь, Мейсон, — сказал Питер.

Мейсон все еще оглядывался. Он рассматривал небольшие религиозные картины, которыми были завешены почти все стены.

— Он художник? — поинтересовался Мейсон.

— Да, мистер Синклер занимается религиозной живописью давно и, как видишь, делает успехи.

Мейсон покивал головой и сел в то кресло, с которого встал Равински.

— Она в очень плохой форме, — сказал Питер, кивнув головой на дверь, ведущую в спальню, — возможно, ее придется поместить в больницу. У нее страшная депрессия. Она ни с кем не хочет разговаривать, на вопросы не отвечает. У нее исчезли все желания.

— Все? — Мейсон посмотрел на психиатра. Тот пожал плечами.

— Нет, одно желание у нее осталось.

— Я знаю, что она хочет.

— Откуда? — психиатр пристально взглянул на Мейсона.

— Я знаю, она хочет умереть, вознестись на небо, туда, где находится ее сын.

Психиатр с еще более нескрываемым изумлением посмотрел на непроницаемое лицо Мейсона.

— У нее не проходит чувство вины.

— Чувство вины... — прошептал Мейсон. — А у меня нет никакой вины и никакого стыда. А я тоже там был и прошел через весь этот ад.

— Чувство вины... — задумчиво проговорил психиатр, — его нет у многих людей, хоть и не бывали в авиакатастрофах.

Он горько усмехнулся. Мейсон вздохнул.

— Я прекрасно понимаю ее теперешнее состояние.

В гостиную вошел мистер Синклер. Он с удивлением посмотрел на человека, сидящего в кресле спиной к нему.

Психиатр поспешил назвать Мейсона.

— Познакомьтесь, мистер Кэпвелл — мистер Синклер.

— А я вас знаю, — сказал мистер Синклер, — вы Мейсон Кэпвелл. Я видел вас по телевизору, это вы помогли моей жене выбраться из горящего самолета.

Мейсон молча пожал протянутую ему руку.

— Скажите, мистер Синклер, это все ваши работы? — и Кэпвелл окинул взглядом гостиную.

— Да, это мои картины, — не без гордости заметил мистер Синклер, — я не очень-то серьезно к этому отношусь.

— Не очень серьезно? — переспросил Мейсон. — Ведь это духовная живопись.

— Я неправильно выразился. Я не могу заниматься этим всерьез, ведь мой талант не так уж велик, — мистер Синклер развел руками. — Я рад, что вы пришли к нам, мистер Кэпвелл. Пойду, попробую уговорить жену подняться с постели. Она не встает уже несколько дней. Может, ваш приход приведет ее в чувство.

Мистер Синклер направился к дверям спальни.

— Не надо, — остановил его Мейсон, — я хотел бы поговорить с вашей женой с глазу на глаз, без свидетелей.

Мистер Синклер вопросительно посмотрел на психиатра, тот закивал головой. Мистер Синклер растерялся.

— Может один потерпевший поговорить с другим с глазу на глаз? — улыбнулся Мейсон.

— Конечно, конечно, — подтвердил психиатр, — это ваше право.

— А это не повредит моей жене? — все так же растерянно поинтересовался мистер Синклер.

— Думаю, что нет, — осторожно ответил психиатр. — Хуже, во всяком случае, не будет.

— Тогда проходите, — мистер Синклер хотел открыть дверь в спальню, но Мейсон удержал его.

Он подошел и легонько костяшками пальцев постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал еще раз, подождал и снова постучал.

За дверью послышался какой-то шорох.

— Входите, — едва различил он тихий голос. Мейсон осторожно приоткрыл дверь.

Марта Синклер, одетая, сидела на смятой постели, положив руки на колени. Она настороженно смотрела на входящих.

Психиатр и мистер Синклер вернулись в гостиную, а Мейсон аккуратно затворил за собой дверь. Он и Марта остались наедине.

Мистер Синклер не находил себе места, он нервно ходил по гостиной и, наконец, психиатру пришлось предложить хозяину дома присесть.

Мистер Синклер словно бы обрадовался, что кто-то взялся решать за него.

Он тут же уселся в кресло и вопросительно посмотрел на Питера Равински.

— Ваша жена и мистер Кэпвелл — это два человека, которых я сумел разговорить после катастрофы, о которых я кое-что уже знаю.

— Вы думаете, им поможет эта встреча? — насторожился мистер Синклер.

— Думаю, что да.

— Но он такой странный, этот Мейсон Кэпвелл, — проговорил мистер Синклер.

— А чем он показался вам странным?

— Я смотрел по телевизору выпуск новостей и там было короткое интервью с мистером Кэпвеллом.

— Да, я тоже смотрел его.

— И неужели, мистер Равински, оно не показалось вам странным?

— Ну, если принять во внимание то, что он пережил, то ничего странного не прозвучало.

— Как это не прозвучало? — мистер Синклер даже вскочил с кресла и заходил по гостиной. — Он сказал, что эта катастрофа вообще-то и не такая страшная, что он во время катастрофы пережил лучшие мгновения своей жизни.

— Конечно, это немного странно, — согласился психиатр, — но ведь вас-то там на самолете не было и поэтому вы не можете решать, что странно для человека, побывавшего там, а что нормально.

— В принципе, да, — согласился Синклер, — но я ожидал совсем другого поведения. Я, честно вам признаться, рад, что меня не было там вместе с женой и сыном.

Мейсон Кэпвелл несколько мгновений стоял посреди спальни, глядя на Марту, которая сидела перед ним, не поднимая головы.

Он взял стул, поставил его напротив женщины, опустился на него и также, как и она, опустил руки на колени.

Они так и сидели, слыша дыхание друг друга.

Наконец, Мейсон повернул голову, посмотрел на свечи, горящие на комоде, у фотографии улыбающегося ребенка.

Сладковатый аромат воска наполнял тесную спальню. И Мейсон вновь вспомнил, что смерть для него теперь ассоциируется с медом.

— Не так давно, — глядя на свои ботинки, начал Мейсон, — мне довелось потерять близкого человека, очень близкого. Этот человек был для меня дороже всех, за ее жизнь я готов был отдать все, что угодно, даже свою собственную. Мы жили вместе, у нас должен был родиться ребенок. Теперь ничего этого нет. Досадная трагическая случайность, и Мэри погибла.

Марта Синклер подняла голову и кивнула.

Мейсон пристально посмотрел ей в глаза. Он понял, женщина хочет услышать от него сейчас все подробности той трагической смерти. Мейсон понял, ей станет легче, если она поймет, что и он пережил что-то подобное. И он принялся в подробностях рассказывать, как погибла Мэри.

— Я понимаю вас, мистер Кэпвелл, — наконец заговорила Марта, — на все божья воля.

— Да, я тоже так подумал, — согласился Мейсон, — это Бог убил мою Мэри.

Женщина вздрогнула.

— Почему вы так думаете?

— Не знаю, но ведь ее нет. Должен же был кто-то ее убить. Значит, это сделал Бог, но, конечно же, чужими руками.

— Зачем? — недоумевая спросила женщина.

— Кто знает? — Мейсон пожал плечами, — Мэри была очень религиозным человеком, даже одно время жила в монастыре. Она была добра ко всем, не только к друзьям, но и к своим врагам. Она всем все прощала.

— Вы, конечно же, любили ее? — спросила женщина.

— Да, — немного помолчав, ответил Мейсон. — Раньше я думал, что ее убил Бог. Но после катастрофы понял — это не так.

Женщина едва выговаривала слова, останавливалась, а Мейсон терпеливо ждал, когда она вновь заговорит.

— Я тоже ходила в храм, — говорила она, — я молилась, чтобы моему Робби было хорошо там, на небесах. Я молилась, я разговаривала с Богом, я обращалась к нему.

Мейсон слегка улыбнулся.

— Вам не с Богом нужно было разговаривать, а с кем-нибудь другим, например, со мной.

Женщина согласно кивнула...

А в это время в гостиной друг напротив друга в ожидании появления Мейсона Кэпвелла беседовали психиатр Питер Равински и хозяин дома — мистер Синклер.

— И еще у меня возникли проблемы с компенсацией, — жаловался мистер Синклер психиатру, — ведь я не являюсь гражданином Штатов. И тем более, когда я сидел в тюрьме, у меня были неприятности. Так что забот у меня сейчас очень много. Никогда не думал, что будет так сложно получить свои деньги.

— Я вас понимаю, — кивал психиатр, явно думая о чем-то другом.

А Синклер все продолжал жаловаться на свою судьбу, как будто виноват во всех его неприятностях кто-нибудь другой, а не он сам.

— И еще Марта, — продолжал мистер Синклер, — она абсолютно ни про что не хочет думать. Она даже не хочет встретиться с адвокатом, дать какие-нибудь показания. А мне без этого очень тяжело. Ведь поймите, мистер Равински, пройдет месяц-другой, она обо всем забудет, боль понемногу уляжется. Но тогда уже будет поздно.

— Я понимаю вас, — как заведенный повторял Питер Равински, глядя в окно.

Но мужчине явно не нужно было, чтобы его слушали внимательно. Ему важно было выговориться. И он сетовал и сетовал на свою судьбу.

Дверь спальни приоткрылась, и мистер Синклер в изумлении смолк — в гостиную вошли мистер Кэпвелл и его жена.

— Куда ты? — спросил мистер Синклер, обращаясь к жене.

Он не мог поверить, что та оделась и поднялась с постели.

— Мы пойдем в храм, — вместо Марты ответил Мейсон и медленно двинулся к выходу.

А мистер Синклер снова вопросительно посмотрел на психиатра. Тот предостерегающе поднял руку и зашептал:

— Не вмешивайтесь, мистер Синклер. По-моему, все в порядке.

Хозяин дома обмяк, опустился в кресло, он с недовольством следил через окно за тем, как Мейсон подводит его жену к машине, усаживает на переднее сиденье.

Когда автомобиль отъехал, мистер Синклер тяжело вздохнул.

— Как это ему удалось? Я столько ее уговаривал.

— Не знаю, — пожал плечами психиатр, — наверное, горе объединяет людей сильнее, чем годы прожитой жизни.

Марта настороженно посматривала на Мейсона, ведущего машину. Она не просила его везти куда-нибудь конкретно, Мейсон выбирал дорогу сам.

Он уже видел возвышающуюся над городом башню храма, понимая, что нужно ехать к католическому собору, ведь в доме висели католические иконы.

Марта с благодарностью посмотрела на Мейсона, когда они остановились невдалеке от собора. Мейсон распахнул перед ней дверцы машины. Женщина вздрогнула, коснувшись руками ремней безопасности.

Мейсон улыбнулся ей, та постаралась улыбнуться в ответ.

— Миссис Синклер, мне подождать вас здесь или зайдем вместе?

— Это вам решать, мистер Кэпвелл, ответила Марта, — я думаю, у вас тоже есть, что сказать Богу

— Да, — Мейсон кивнул и они вместе поднялись по ступеням к порталу.

В храме царила тишина, хотя людей было немало. Тускло горели свечи, сквозь высокие стекла пробивались солнечные лучи, окрашенные в разные цвета.

Мейсон поднял голову и взглянул на витражи. Это из-за них все казалось таким призрачным и мерцающим.

Марта медленно двинулась по проходу к центральному алтарю. Она даже не оглядываясь, чувствовала, что Мейсон идет следом. У алтаря она опустилась на колени, зажгла свечу. Мейсон стоял рядом с ней и смотрел на мерцающие язычки пламени.

Над ними, озаренное светом свечей, возвышалось скульптурное распятие. Отсюда, снизу, и Мейсону, и Марте казалось, что Христос взмывает над ними, возносится...

— Он слышал меня, — прошептала Марта, молитвенно сложив руки, — я знаю это.

— Я понимаю вас, — прошептал Мейсон, — всегда чувствуешь, слышат тебя или нет, даже если ты говоришь в пустоту.

Марта вздрогнула.

— Бог — это не пустота, мистер Кэпвелл.

— Я знаю это, я сам разговаривал во время катастрофы.

— Вы говорили с Ним?

— Нет, я говорил с Мэри.

— Но для вас, наверное, это было одно и то же.

— Да, но вы же, миссис Синклер, пришли сюда поговорить с Богом, — улыбнулся Мейсон.

— Нет, я пришла поговорить. Вы верите в Бога? — спросила Марта.

— Многие люди предпочитают верить в Бога, чем ни во что не верить, — уклончиво ответил Мейсон.

И Марта не стала расспрашивать его дальше. Она смотрела в лицо распятого Христа и по ее щекам катились слезы. Она молитвенно сложила руки и беззвучно шептала молитву.

Мейсон медленно осматривался и только теперь понял, почему Марта Синклер избегает смотреть куда-либо еще кроме как на распятие.

Невдалеке, освещенная светом, падающим от витража, сияла фреска. На ней была изображена Дева Мария с ребенком на руках.

— Мы верим в Бога только из-за того, негромко говорил Мейсон, но все равно его тихий голос казался гулким и чересчур громким в этом огромном соборе, — что надеемся встретиться с дорогими нам людьми за чертой смерти, на другой стороне реки.

Марта, скосив взгляд, смотрела на Мейсона. Она перестала молиться, завороженная звучанием его голоса, она не могла понять, как может так спокойно рассуждать человек, совсем недавно стоявший на краю гибели. Ей показалось, что лицо Мейсона очень похоже на лицо Христа.

Она переводила взгляд с мужчины на скульптуру и обратно.

Такой же измученный грустный взгляд, такие же горестные складки у рта, такие же длинные волосы.

— Все дело в том, — продолжал Мейсон, — что никто не может быть достаточно хорош, чтобы жить вечно. Я имею в виду, конечно, людей. И мы должны знать, что умрем, что все должны умереть.

— Но разве это не причина?.. — спросила Марта и осеклась.

— Причина чего?

— Причина, чтобы любить, любить сильнее, потому что знаешь, что можешь потерять.

Мейсон задумался, но не надолго.

— Конечно, можно любить, — сказал он, — но смерть все равно страшна, хоть она и возвышает.

Марта, возможно, и не все поняла из сказанного Мейсоном, но посмотрела на мужчину с благодарностью.

Когда они вернулись из храма, Марта взбежала на высокое крыльцо, а Мейсон остановил ее будничным окриком:

— Марта!

Она вздрогнула, обернулась.

— Может, прокатимся? — предложил Мейсон.

Марта с удивлением посмотрела на мужчину. Тот стоял на тротуаре, засунув руки в карманы пиджака, ветер трепал его длинные волосы, а он весело улыбался. Теперь он не был похож на Христа, это был близкий друг, готовый помочь, развеселить, способный предложить просто так прокатиться по городу.

Марта замялась, она не знала, что ответить. Наконец, нашлась:

— Мне не разрешают врачи.

— К черту врачей, — сказал Мейсон. — Неужели этот Питер Равински знает лучше, что тебе нужно, чем я. Ведь его не было в самолете во время катастрофы.

Марта пожала плечами.

— Но я не уверена, что мне это поможет.

— Но то, что ты будешь лежать в постели, тебе точно не поможет. И еще будешь плакать. Вот сейчас ты не плачешь.

Марта изумилась. В самом деле, она на несколько минут забыла о смерти сына. Это было впервые за последние дни — она благодарно улыбнулась Мейсону.

— Но я не могу себя заставить сделать это.

— А ты просто спустись с крыльца, подойди и сядь в автомобиль.

— Я боюсь, — наконец-то призналась Марта.

Она сама только сейчас сформулировала для себя, почему она не хотела жить. Она боится.

— Ты что, не читала газет? — широко улыбаясь, спросил Мейсон.

— А что там?

— Там же пишут, что все, кто находится рядом со мной — находятся в безопасности. С тобой ничего не случится.

Марта посмотрела на окно своей квартиры. Как раз сюда возле крыльца выходил эркер гостиной. Через стекло на нее с удивлением смотрел муж. Его взгляд словно бы звал ее в квартиру — и это повлияло на ее решение.

— Я не могу вот так, — сказала женщина скорее машинально, уже решившись поехать с Мейсоном.

Тот почувствовал ее решимость и добавил.

— Со мной ты будешь в полной безопасности. Давай спускайся.

Марта еще раз взглянула на окно и резко повернувшись, сбежала по ступенькам к машине. Она вскочила в нее и села рядом с Мейсоном. А он тут же завел двигатель, и машина рванула с места.

Мистер Синклер выбежал на крыльцо, вслед за ним выбежал Питер Равински.

— Куда он ее увозит? — вскричал мистер Синклер. — Почему он так летит? Они же разобьются.

Психиатр пожал плечами.

— Иногда после катастрофы у человека притупляется чувство опасности. Но все равно, мистер Синклер, это лучше, чем лежать в постели и ждать смерти. Может быть, ваша жена придет в себя. Я думаю, что этот стресс поможет ей преодолеть предыдущий.

— Я боюсь его, — проговорил мистер Синклер.

— Не знаю, что вам посоветовать, мистер Синклер.

А Мейсон и Марта мчались на автомобиле по улицам города.

— Не надо так пугаться, — уговаривал женщину Мейсон, — если хочешь, пристегни ремни.

— Я совсем забыла о них, — призналась Марта. Мейсон помог ей застегнуть пряжку.

— Не бойся — я классный водитель. С нами ничего не случится. Моя машина оснащена всеми системами безопасности.

Марта опасливо ежилась в кресле, она явно была чем-то обеспокоена.

Мейсон уверенно вел машину, то и дело указывая попутчице на какие-либо достопримечательности, хотя их в этом небольшом городке было, конечно же, негусто.

Марта согласно кивала головой, но испуг не покидал ее.

— Извините, мистер Кэпвелл, нельзя немного помедленнее ехать?

Мейсон улыбнулся, но скорость убавлять не стал. Ни один автомобиль еще не обогнал их за все время поездки.

— Мистер Кэпвелл, я понимаю, ваша машина оснащена всеми системами безопасности, вы — отличный водитель. Но все равно, согласитесь, ничто не может гарантировать нам полную безопасность.

— Полной безопасности не может гарантировать никто, даже сам Бог, — улыбнулся Мейсон.

Марту Синклер эти слова немного покоробили, но возражать она не стала. А Мейсон продолжал.

— Нигде и ни при каких обстоятельствах нельзя чувствовать себя в полной безопасности. Это я понял, пережив авиакатастрофу. Я понимаю, что опасность грозит мне даже в собственной постели. Может развалиться дом, может на голову упасть картина. И я ничем не могу обезопасить себя, предотвратить собственную гибель.

Марта с изумлением смотрела на мужчину. Ее и без того большие глаза расширились от страха. Вместо того, чтобы успокоить ее, подбодрить, он говорит о каких-то страшных вещах, нагнетает и без того напряженную обстановку.

— Простите, я хотела бы выйти, — растерянно пробормотала она.

Но Мейсон пропустил ее слова мимо ушей.

— Но картину можно убрать со стены, если вы ее боитесь, мистер Кэпвелл.

— Можно подпилить у всех стульев ножки, можно, если вы боитесь захлебнуться в ванне, принимать только душ.

— Э нет, — усмехнулся Мейсон. — Вы меня не убедите. Ведь можно лежать в собственной постели и у вас остановится сердце, даже во сне и без всякой видимой на то причины. Все люди смертны и поэтому глупо бояться смерти. Она рано или поздно найдет вас.

— Мистер Кэпвелл, вы говорите ужасные вещи. Я бы, честно сказать, не хотела слышать их, тем более от вас. Вы же, как я понимаю, решили встретиться со мной, чтобы помочь мне, утешить, подбодрить...

— А это и есть утешение, — Мейсон отпустил одну руку от руля и посмотрел на Марту.

Марта поняла, что он сейчас абсолютно не следит за дорогой. Автомобиль стремительно приближался к медленно плетущемуся рефрижератору.

— Мистер Кэпвелл! — воскликнула Марта, хватаясь руками за руль и пытаясь вывернуть машину, чтобы обогнуть рефрижератор.

— Думаете, я его не вижу. Но я знаю абсолютно точно, что ничего с нами не случится. Если мы и погибнем, то не от этого, — Мейсон тихо рассмеялся.

Смех был странный, но Марта вдруг почувствовала успокоение, хотя минуту назад по ее спине пробежали мурашки и волосы на голове зашевелились. Она начинала поддаваться силе и уверенности этого человека.

— Я кажусь вам странным? — спросил Мейсон. Марта кивнула.

— Да, но совсем немного.

— Я сам себе временами кажусь странным. Но ведь мы с вами пережили такое, что мало кому доводится переживать. Большинство людей умирает довольно спокойно. Мы уже, миссис Синклер, побывали за той гранью, которая отделяет жизнь от смерти. Мы уже побывали с вами на другом берегу реки, мы прошли по холодному песку, увязая в нем по щиколотку.

— По какому песку? — с недоумением спросила Марта.

— По песку забвения.

— Теперь я понемногу начинаю понимать вас, — согласилась с предположением Мейсона Марта.

— Ну вот, а если понимаете, то скоро и согласитесь. Мы пережили такое, что нас с вами ничем нельзя удивить, ничем невозможно напугать.

— Но я же боюсь, — возразила Марта.

— У вас страх, наверное, другого рода, — ответил ей Мейсон, — вы боитесь не за свою жизнь.

— Как это не за свою? — удивилась женщина.

— Свою жизнь вы уже прожили до авиакатастрофы, а теперь живете чужой жизнью. Вы слишком много думали о смерти...

— Я не думала о смерти, — почему-то сразу возмутилась Марта Синклер, — я вообще думала не об этом, я думала о...

Женщина запнулась.

— Я знаю, о чем вы думали. Вы не думали о своей смерти, — Мейсон сделал ударение на слове «своей».

Марта повернулась и пристально смотрела на собеседника, но Мейсон и не собирался пояснять свои слова. Он был уверен, женщина и так знает, о чем идет речь.

«Ну, конечно же, знает», — уговаривал он сам себя, — иначе бы она как-то отреагировала».

— Вы считаете меня мертвой, уже ни на что не способной?! — выкрикнула женщина. — Мистер Кепвелл, сейчас же остановите машину. Я хочу выйти!

Мейсон пожал плечами.

— Как желаете, миссис Синклер, — он резко вывернул руль, и машина, вильнув перед носом у автобуса, уткнулась в тротуар.

Марта, не удержавшись, схватилась руками за переднюю панель.

Она повернулась к двери, но Мейсон опустил защелку.

— Выпустите меня! — кричала женщина.

— Я не думаю, что вы этого хотите, — мягко произнес Мейсон.

По лицу Марты Синклер текли слезы.

— Выпустите, прошу вас, выпустите, — твердила она.

Она дергала ручку, а Мейсон пытался ее уговорить.

— Вы должны остаться. Со мной вы действительно находитесь в безопасности. Я понимаю, чего вы боитесь. Вы боитесь моих разговоров о смерти. Конечно, не хочется считать себя мертвецом. Но посмотрите за окно.

Марта, повинуясь его словам, посмотрела на снующих по тротуару пешеходов.

— Видите, — говорил Мейсон, — они все ходят, улыбаются, делают покупки, но каждый из них думает о смерти, потому что у каждого из них над головой занесено острие ее меча. А мы с вами уже прошли через это и поэтому находимся в полной безопасности. Что может случиться с мертвецом? Страшнее того, что с нами произошло, уже никогда не случится.

Мейсон коснулся своей рукой ее ладони. Марта почувствовала, какие холодные у него руки и тут же выдернула свои пальцы.

— Я вас боюсь, — прошептала она, но попытки покинуть машину уже не предпринимала.

Мейсон улыбнулся, отпустил защелку. Но и после этого Марта не притронулась к ручке.

— Мистер Кэпвелл, вы можете считать так, как вам хочется, как вам удобнее. Но я не умерла, я не думала о собственной смерти.

— О чем же вы думали, миссис Синклер?

— Я думала о том, как спасти своего сына. Я думала о нем, только о нем.

И Марта Синклер поднесла к лицу ладони с растопыренными пальцами, словно бы хотела прикрыть лицо, но замерла, глядя на свои дрожащие руки.

Мейсон вспомнил, как впервые увидел Марту Синклер...