Санта-Барбара. Книга 1 (стр. 9 )

— Я еще не решил, возможно, поеду. А может быть, останусь здесь или пойду куда-нибудь к реке и буду смотреть на то, как она медленно несет свои воды.

— Я не совсем тебя понимаю, какая связь между встречей и рекой.

— Знаешь, меня очень успокаивает текущая вода. Когда я смотрю на нее, мне становится легче. А еще мне нравится опустить ладони в воду и чувствовать, как она бежит сквозь пальцы.

Мария поднялась. В ее взгляде сквозило сострадание. А Мейсон улыбнулся ей как-то совершенно по-детски.

— Ты извини меня, Мария, может быть, я наговорил тебе лишнего и только вывел тебя из равновесия. Извини, если можешь.

— Что ты, Мейсон, — она подошла к нему, положила руки на плечи.

Мейсон повернул голову к правой руке и поцеловал ее, потом — левую.

— Если тебе совсем станет невмоготу, приходи ко мне, — сказала Мария и, не оборачиваясь, покинула гостиную.

А Мейсон вытащил из пачки сигарету, долго вертел ее в пальцах, потом щелкнул зажигалкой и уставился на маленькое голубоватое пламя. Он смотрел на него долго, не мигая.

А потом спрятал сигарету в пачку — ему расхотелось курить.

Мейсон услышал у себя за спиной шлепки босых ног по полу и обернулся.

Перед ним стоял Дик. Мальчик явно был спросонья, волосы его взлохмачены, а глаза заспаны.

— Что случилось, Дик? — спросил Мейсон мальчика. Мальчик молчал.

— Почему ты не спишь?

— Мне приснился страшный сон, я увидел свет в гостиной, подумал, что здесь мама.

— Она только что ушла. Может, позвать.

— Нет, я хочу побыть с тобой. С тобой спокойнее, — признался Дик и сел рядом с Мейсоном на стул.

— Что тебе приснилось? Расскажи.

— Это трудно рассказать, — начал мальчик, — там мне казалось все очень отчетливым и ясным, а теперь я понимаю, что не могу рассказать.

— Но все же, — настаивал Мейсон, — что-то ты можешь рассказать.

— Мне было страшно, я поэтому и проснулся. Мне было страшно во сне, хоть я понимал, что это сон.

— У тебя часто такое бывает? — спросил Мейсон.

— Нет, не очень. Иногда во время болезни, но теперь я здоров и у меня даже нет температуры.

Мейсон прикоснулся ладонью ко лбу мальчика и понял, что его собственная рука гораздо теплее лба мальчика.

— У тебя действительно нет температуры, — сказал Мейсон.

— Я понимал, что исчезаю, и это меня напугало. Я был — и вдруг меня не стало. Весь мир остался, а меня нет.

— Но ты же видел что-то вокруг, ощущал?

— Я видел яркий свет. И этого света было так много, что мне не оставалось места. Он размывал меня, как вода размывает комок земли, я превращался в маленькие песчинки, которые разлетались в разные стороны, а вода закручивала, закручивала эти песчинки, и они расплывались, растворялись, и меня не стало. Был только этот слепящий свет — и больше ничего. Вообще, ничего, — уточнил мальчик, напряженно насупив брови.

Казалось, он так расстроен этим ночным видением, что вот-вот заплачет.

Мейсон положил руку на плечо мальчику.

— Слушай, Ричард, это совсем не страшно. И ты остался здесь. Ты вот сейчас сидишь рядом со мной. Чувствуешь мою руку, — Мейсон сжал рукой плечо мальчика.

— Да, чувствую.

— Тебе больно?

— Пока нет.

Мейсон сжал пальцы посильнее. Мальчик поморщился.

— Вот видишь, значит ты жив. Ты ощущаешь боль, тепло, холод.

— Мейсон, — вдруг попросил Ричард, — пойдем со мной в спальню, ты посидишь рядом со мной, подержишь мою руку, а я попытаюсь уснуть. Когда я буду чувствовать твою руку рядом, я перестану, я не буду растворяться в этих слепящих лучах. Я буду знать, что если что-то случится, то ты сможешь вывести меня за руку.

— Хорошо, дорогой, — согласился Мейсон, поднялся, взял мальчика на руки и понес в спальню.

Он положил его на постель, заботливо укрыл одеялом, сам опустился рядом.

— Ну что, теперь постарайся уснуть, — пригладив взъерошенные волосы мальчика, сказал Мейсон.

— Мейсон, а почему к тебе приходит все время этот мальчишка?

— Какой? — Мейсон посмотрел на Дика.

— Ник Адамс, — ответил тот, не открывая глаз.

— А почему ты попросил меня посидеть возле тебя и подержать тебя за руку? — поглаживая ладонь Ричарда, спросил в свою очередь Мейсон.

И такой вопрос-ответ явно удовлетворил ребенка. Он больше не задавал вопросов, а только попросил:

— Расскажи мне, пожалуйста, что-нибудь о снах, и я постараюсь уснуть.

Мейсон задумался и время от времени чувствовал, как рука Дика сжимает его пальцы, словно бы мальчик пытался удостовериться, что он еще тут, никуда не ушел, не отпустил его руку.

— О снах? — задумчиво повторил Мейсон.

— Да, и я постараюсь уснуть, так мне будет спокойнее.

— Сны бывают странные, — произнес Мейсон, — однажды мне приснился очень хороший сон.

— Какой? — еле слышно прошептал мальчик.

— Ты спи, не спрашивай меня. А я буду рассказывать, — Мейсон задумчиво посмотрел в темное окно и продолжил.

— Да, у меня однажды был очень странный сон. Я и Мэри были счастливы, но мы тогда еще не были друг с другом. И Мэри написала мне письмо, она была далеки от меня и хотела описать, каким она видит закат. Она сидела у окна и писала — и все время пыталась подобрать слова, чтобы описать цвета заката. Она писала розовый, потом зачеркивала, писала красный, вновь зачеркивала, пурпурный... Она так и не дописала мне это письмо, потому что не смогла подобрать нужных слов. Она потом говорила, что написала даже кровавый, но потом не решилась отослать это письмо. А мне этой ночью приснилось, что мы сидим с Мэри на берегу реки, а она из сумки достает яблоки. И они все разных цветов: от светло-розового до темно-вишневого. Каждый раз, когда она предлагает мне яблоко, я отказываюсь от него, сам не знаю, почему...

Мейсон почувствовал, что Дик больше не сжимает его пальцы. Рука мальчика вяло разжалась и тихо соскользнула на одеяло.

Мужчина поднялся, аккуратно, стараясь не разбудить Ричарда, поправил одеяло и погасил настольную лампу.

Но уходить не спешил, он понимал, что мальчик заснул еще недостаточно крепко и в любой момент может проснуться, испугаться.

Он стоял перед темным окном, вспоминая слова Марии о луче темноты.

Ведь в самом деле, если бывает луч света, то должен быть и луч темноты.

Интересно, а какую тень отбрасывает человек, если на него падает такой луч? И Мейсон обернулся, словно ожидая увидеть свою светлую в этой темной комнате тень.

«Это как негатив и позитив, — внезапно пришла такая мысль Мейсону, — это какой-то обратный свет».

Он посмотрел на свое отражение в черном зеркальном стекле.

"Вот и я вижу сквозь стекло мир, вижу сад, небо. И в то же время вижу свое отражение. Но я ли это? Ведь там в окне, я огромного роста, выше деревьев, больше домов. Это всего лишь обман, настоящий я-то здесь, а там мой двойник. Он даже мне самому кажется не настоящим, другим, чем я сам. Но ведь кто-то другой может принять этот обман за правду".

Мейсон вышел из комнаты Ричарда, дом давно погрузился в тишину, лишь изредка скрипели ставни, а за распахнутым окном в конце коридора шумело листвой

Мейсон уселся на подоконник и закурил. Он встряхивал рукой с зажигалкой, то открывая, то закрывая ее крышку. Это нехитрое занятие успокаивало его, позволяло ни о чем не думать...

Щелк, щелк, щелк...

— Свет — темнота, свет — темнота, — повторял сам себе Мейсон.

Тлеющий огонек на конце сигареты приближался к пальцам.

— Этот огонек похож на бледно-розовое яблоко, — подумалось Мейсону.

И он смотрел на свои пальцы, освещенные этим слабым сиянием, словно бы приходящим из глубин его памяти.

ГЛАВА 13

Грустными воспоминаниями можно делиться. Пожилая женщина не летела этим самолетом. Стюардесса растерялась. Каждая капля крови, каждая минута страха имеют свою цену. Один на один с небом и ветром. Какие они, лучи света и тьмы?

Доктор Равински нервно расхаживал по холлу авиакомпании.

Один за другим появлялись пассажиры, потерпевшего крушение «боинга».

До этой встречи Равински внимательно изучал фотографии, старался запомнить имя каждого. И теперь, лишь завидев пришедшего, он бросался навстречу, протягивал руку, называл его по имени, участливо интересовался, как тот добрался.

Люди были немного скованны, чувствовалось, что они еще не пришли в себя после катастрофы.

Но некоторые уже улыбались и было такое впечатление, что они сумели вычеркнуть из своей памяти это страшное происшествие.

Но таких было немного.

Питер Равински проводил каждого в комнату, где наметил провести встречу. Это была довольно странная комната. Тут не было окон, лишь одни двери, не было и стола, лишь кругом стояли кресла. Светильники, направленные на потолок, заливали комнату мягким ровным светом. Абсолютно белые стены навевали спокойствие.

Доктор Равински насторожился, когда раздвинулись входные двери и появилась Марта Синклер со своим супругом.

Питер тут же подбежал к ним и поприветствовал.

— Я рад, что вы приехали, миссис Синклер, — удовлетворенно произнес мистер Равински, — честно говоря, и опасался, что вы передумаете в последний момент.

— Нет, я твердо решила приехать, — я же вам обещала, — пожала плечами женщина.

— Да, в самом деле, она держится молодцом, — сказал мистер Синклер, — мне даже не пришлось ее уговаривать.

Женщина недовольно взглянула на своего мужа, он казался ей здесь лишним, тот сразу же смолк и стушевался.

А доктор Равински принялся исправлять неловкость, возникшую после замечания мистера Синклера.

— Пройдемте в комнату, где будет проходить встреча. Уже многие приехали, так что не стоит заставлять людей ждать.

Он обнял Марту Синклер за плечи, та этому не воспротивилась. И они проследовали в комнату, где расположились прибывшие.

В дверях психиатр обернулся к мистеру Синклеру, тот остановился в растерянности — следовать ему за супругой или остаться здесь.

— Подождите нас в холле, — сказал психиатр.

— Хорошо, — облегченно вздохнул мистер Синклер.

По его лицу было видно, что ему совсем не хотелось присутствовать при этом разговоре, что ему было бы тягостно смотреть на этих людей и слушать их рассказы.

Марта несколько нерешительно отстранилась от психиатра.

— Дальше я пойду сама, хорошо? — она вопросительно взглянула на него.

— Конечно, я еще должен кое-кого встретить. Но я скоро приду, — и доктор вновь заспешил к входной двери, куда входила немолодая супружеская пара.

Наконец, все собрались. Они сидели, напряженно ожидая разговора, перебрасываясь ничего не значащими фразами.

Доктор Равински вышел на середину круга.

— Я собрал вас для того... — начал он свою речь.

Все смолкли и посмотрели на спокойное лицо психиатра.

— ...чтобы вы попытались вспомнить все то, что произошло.

Ведь каждый из вас в отдельности не может охватить все событие целиком, каждый видел какие-то детали, разрозненные фрагменты, каждый видел что-то свое.

Но ваши впечатления и воспоминания наслаиваются одно на другое, они связаны друг с другом. И поэтому я хочу, что вы все целиком представили картину того, что произошло.

Мы должны попытаться вспомнить детали, подробности, факты, слова, попытаться вспомнить все и, возможно, тогда, представив картину целиком, вам всем станет легче.

Ведь всегда так бывает: во время больших потрясений, пожаров, землетрясений, катастроф все видят смерть и потом при встрече рассказывают друг другу, вспоминают подробности, и людям становится легче, потому что они перекладывают груз своих воспоминаний друг на друга, они делятся своим горем, и ноша каждого становится легче.

Доктор замолчал.

— Кто-нибудь может начать?

Доктор Равински обвел взглядом собравшихся. Первой поднялась молодая женщина в полосатом свитере.

Она несколько мгновений помолчала, похрустывая пальцами.

— Знаете, мне тяжело говорить...

— Не бойтесь, здесь все свои, здесь ваши друзья, — успокоил женщину Питер Равински.

— Я потеряла свою сестру и двух племянников, — нервно заломав руки, сказал женщина, — они сидели впереди меня, их кресла были вырваны с корнем. Я могла дотянуться до них, — и женщина сделала резкое движение, се руки рванулись вперед.

Мужчины и женщины, сидевшие рядом с ней тут же потянулись к ней, пытаясь удержать ее.

— Может, ей лучше сесть? — спросил один из мужчин.

— Нет, пусть говорит дальше. Говорите, — доктор Равински подошел к женщине поближе.

— Я не могу, — тряхнув головой, прошептала женщина и опустилась в кресло.

— Мне нужно срочно вернуться в офис, — вскочил с места мужчина в темном строгом костюме. Его лицо было искажено гримасой боли.

Питер Равински сразу же догадался, что мужчина, конечно же, врет, просто он боится воспоминаний — они причиняют ему нестерпимую боль.

И он не осудил мужчину за это безобидное вранье.

— Вы, наверное, очень привязаны к своей работе и, наверное, вы тогда летели по делам?

— Я все-таки скажу, — как бы пожалев мужчину в строгом темном костюме, сказала молодая женщина и вновь поднялась. — Мы тогда летели с сестрой и племянниками в отпуск. Мы решили встретиться как когда-то в детстве, когда мы были девчонками. Но теперь мы обе уже были мамами.

По щекам молодой женщины текли слезы.

— А теперь, — женщина всхлипнула, — мы уже никогда не будем вместе, никогда-никогда.

Она прикрыла ладонями лицо и опустила голову.

— А что случилось, когда самолет ударился о землю? — задал свой вопрос Питер Равински.

— Я не знаю, я не помню, — прошептала женщина, отрывая ладони от лица, — был какой-то невероятный шум, наверное, я закрыла глаза. А потом, когда я открыла глаза, вокруг был огонь, и едкий дым. Я подумала, что мы долго не проживем.

— А потом?

— А потом появился этот человек.

— Он здесь? — спросил психиатр.

Женщина принялась озираться вокруг.

— Нет, я не вижу его здесь.

— Это Мейсон Кэпвелл, — произнес психиатр, — к сожалению, он не смог приехать.

Мистер Равински развел руками.

— Да, тогда он не назвался. Но потом я видела его портрет в журналах и газетах. Он спас мне жизнь.

— Как он это сделал? — Питер Равински пристально смотрел на женщину.

— Знаете, там был такой дым, такое пламя. Я не знала, куда деться, куда идти и тут я услышала этот голос. Мне кажется, я никогда не забуду этот голос.

— Что же вы услышали?

— Он звал нас к себе. «Идите за мной, все ко мне!» — кричал мужчина.

— И что вы сделали?

Женщина приподнялась.

— Я взяла своих детей и сквозь дым направилась к нему. Вокруг были крики, стоны, проклятия, но его голос выделялся, он был такой простой, даже будничный, спокойный и уверенный.

— Так что же он сказал? — переспросил доктор.

— Он позвал нас всех, сказал: «Идите за мной, идите к свету»... А потом я видела, как он помог спуститься мальчику на землю, ведь фюзеляж самолета высоко зависал над полем. Я сама никогда не решилась бы прыгнуть. И вообще, если бы не этот мужчина, я пошла бы, если бы пошла, не в ту сторону. А так я взяла детей и, зажмурившись, прыгнула. Мы оказались на земле, мы оказались в безопасности. И честно говоря, сегодня я пришла сюда только ради того, что надеялась увидеть итого мужчину и поблагодарить его.

— И я пришел ради этого.

— И я.

— И мы пришли, чтобы сказать слова признательности.

— И я, — воскликнула пожилая женщина, — хотела бы увидеть этого мужчину, который меня спас. Я пришла сюда только ради него. Мне больно все это вспоминать. Но я должна поблагодарить этого бесстрашного человека.

Все заметно встрепенулись, когда услышали стук двери.

Прямо возле нее стояла пожилая женщина, опиравшаяся на тонкую палочку.

— Вы нас покидаете, миссис? — мистер Равински даже привстал со своего места.

— Я, собственно... Да, я ухожу, — замялась женщина.

— Почему?

— Знаете, я ведь не была на этом самолете.

— А что же вас привело сюда? — поинтересовался Питер Равински.

— На этом самолете летел мой сын, и я думала, что может быть кто-то из присутствующих его видел и сможет мне рассказать о последних мгновениях его жизни, — по щекам женщины потекли слезы, голос подрагивал.

— Как звали вашего сына? — Питер Равински прошел через весь зал, взял женщину под руку.

Женщина назвала имя.

— Может быть, кто-нибудь видел?

Присутствующие переглянулись, поднялся пожилой мужчина с седыми усами.

— Скажите, миссис, а где он сидел? Женщина назвала место.

— Двадцать один С? — уточнил мужчина.

— Да-да, — женщина подошла к сидящему. На ее лице появилась надежда.

— Это было прямо за моей спиной, — дрожащим голосом сказал мужчина. — У него были рыжие волосы?

Женщина утвердительно закивала головой.

— Да, да, каштановые.

— Он был высокий? — спросил мужчина.

— Да, шесть футов.

— Понимаете, миссис, в иллюминатор все время било ослепительное солнце, и мне могло показаться, что его волосы огненно-рыжие.

— Нет, они были такие... каштановые. Но могли показаться и рыжими. Ведь его в детстве даже дразнили рыжим.

Вскочил мужчина в джинсовой рубашке.

— Мне кажется, я видел вашего сына.

— И что? Как это все... было?

— Извините, миссис, я находился в другом конце самолета. Скорее всего, я запомнил его в аэропорту.

Пожилая женщина поняла, что мужчина с седыми усами просто не решается рассказать ей обо всем. Если бы она могла услышать и разобрать негромкий шепот женщины, которая обращалась к своему соседу, то тогда она узнала бы обо всем.

— Я знаю, что с ним произошло. Я видела место двадцать один С.

— И что? — мужчина придвинул свое ухо к женщине, и та зашептала: — Их заживо раздавило всех троих. Я рукой наткнулась на их раздавленные тела и испачкалась в кровь. Но об этом лучше не говорить, лучше не вспоминать, забыть, забыть...

Женщина откинулась на спинку кресла. Потом негромко продолжила:

— С того времени, как произошла катастрофа, я чувствую себя ужасно, я нахожусь в каком-то постоянном напряжении.

— Но эта женщина приехала, чтобы хоть что-то узнать о своем сыне.

— Нет, лучше ей этого не знать. Пусть думает, что все было не так ужасно.

— Знаете, доктор Равински, мне кажется, что это истязание надо прекратить, — воскликнула Марта Синклер.

— Почему? — доктор подошел к ней и опустился на корточки.

— Потому что это истязание. И от этого никому, ни одному из присутствующих легче не станет.

— Вы думаете, никому не станет легче. Но ведь многие не знают о последних мгновениях жизни близких.

— Доктор, у меня погиб сын.

— Но, миссис Синклер, вы-то знаете, как он погиб.

Глаза женщины расширились от страха, а пальцы задрожали.

— Ведь ваш сын был у вас на руках, миссис Синклер. И вы были с ним до последнего мгновения.

Миссис Синклер тряхнула головой, как бы сбрасывая с себя кошмарное навязчивое видение и облегченно вздохнула, когда Питер Равински вновь обратился к пожилой женщине, опирающейся на тонкую тросточку.

— Когда вы в последний раз видели своего сына, миссис?

— Это было на его дне рождения, за месяц до этих страшных событий. Я никак не могу вспомнить, поцеловала я его на прощание тогда дома...

Женщина поднесла руку к губам.

— Конечно, я знаю, что поцеловала, но как ни пытаюсь, не могу этого вспомнить — и чувствую себя виноватой.

Она обернулась, отыскала Марту Синклер.

— Вы еще молоды, и у вас все впереди, — обратилась пожилая женщина к миссис Синклер.

Та посмотрела на нее, явно не понимая, что ей говорят.

— Я немолода.

— Сколько было вашему сыну?

Марта Синклер напряглась, как бы вспоминая своего ребенка.

— Почти два года.

— Я вам сочувствую, — пожилая женщина кончиком носового платка вытерла слезу.

— Боже мой, — воскликнул мужчина в строгом темном костюме, — это прямо какой-то садизм. Почему мы должны бередить свои раны, выслушивать про беды других? У каждого предостаточно своих.

Он бросился к выходу, но, взявшись за ручку двери, остановился.

Наверное, его заставили вернуться взгляды других пассажиров этого злосчастного самолета.

Неожиданно со своего места поднялась молодая привлекательная девушка. Она пристально посмотрела на Марту Синклер.

— Вы меня помните? — тихо спросила она.

Марта отняла ладони от лица и посмотрела на девушку. Какое-то враждебное выражение появилось в ее взгляде.

— Я стюардесса салона второго класса, — напомнила ей девушка.

Марта рассеянно кивнула.

— Я помню вас, — ее голос прозвучал холодно и отчужденно.

Доктор Равински взял Марту за руку, словно удерживая от необдуманного поступка.

— Я пришла сюда, — продолжала девушка, — лишь только для того, чтобы увидеть вас, миссис Синклер.

Марта вновь кивнула, но ничего не ответила.

— Я очень долго думала о вас, — продолжала стюардесса, — и о вашем ребенке.

При этих словах Марта вздрогнула.

— Миссис Синклер, вы помните, как я пыталась помочь вам с ремнями безопасности, когда вы не могли затянуть их на своем ребенке.

Марта Синклер наконец-то, не выдержала. Она зло выдернула свою ладонь из рук психиатра и поднялась.

— Это вы пытались мне помочь? — возмутилась Марта.

Девушка растерялась.

— Да. Я же советовала вам, как лучше затянуть ремни.

Голос Марты Синклер сорвался на крик.

— Помочь мне? Разве вы могли мне помочь? Вы сказали мне, что все будет хорошо, вы сказали, прижимать ребенка к себе и я, как дура, послушалась вас. А ведь он погиб, если бы не вы, он бы жил.

Марта Синклер заплакала, но продолжала кричать сквозь слезы:

— Он бы жил, жил! Вы не помогли мне.

Девушка-стюардесса вконец растерялась, она не ожидала такой реакции от этой несчастной, убитой горем женщины:

— Но я пыталась помочь вам, — попробовала вставить стюардесса, она даже подняла руку, как бы защищаясь от взбесившейся Марты Синклер.

— Вы пытались мне помочь? Да вы погубили моего сына! Вы же знали, что я не смогу удержать его, вы погубили его!

— Я не знала... Я пыталась помочь...

Питер Равински вскочил со своего места, обнял за плечи Синклер, но та нервно сбросила его руку.

Тогда психиатр бросился к стюардессе и попытался успокоить ее.

Девушка расплакалась, психиатр прикрыл девушку собой, боясь, что уже не отдающая себе отчет Марта Синклер набросится на стюардессу, как дикая кошка.

А миссис Синклер стояла рядом со своим креслом, гордо вскинув голову и совсем не стеснялась своих слез. Наконец она тяжело перевела дыхание.

Теперь ее гнев перешел на Питера Равински.

Тот только что отвел стюардессу к дверям и вернулся в центр круга.

— Ведь вы, доктор Равински, хотели, чтоб все было хорошо? — выкрикнула Марта Синклер, — чтобы мы поговорили друг с другом о приятных вещах. А у меня погиб сын!

— Миссис Синклер, — спокойно ответил психиатр, — главное, никого не обвинять. Это не вернет вашего сына. Ну что с того, что вы наговорили этой милой девушке множество необоснованных обвинений — разве они вернули вашего сына к жизни?

Глаза Марты Синклер сверкали, она скрежетала зубами, но сдерживала себя, понимая свою неправоту.

— Хорошо, если меня здесь не хотят слушать, я ухожу, — она схватила свою сумочку и бросилась к двери.

— Марта! — кричал ей вдогонку психиатр, — Марта! Вернитесь!

Но женщина зло хлопнула дверью и в помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим рыданием стюардессы.

Доктор Равински подошел к ней:

— Успокойтесь, вы же должны понять ее состояние.

— Я только хотела посмотреть на нее. Я в самом деле чувствовала себя виноватой перед ней. Но я ничего не могла сделать. Ведь было столько пассажиров.

— Успокойтесь, вы ни в чем не виноваты, — доктор Равински усадил девушку в кресло.

Та, прикрыв лицо руками, все еще всхлипывала.

— Извините, господа. Я не хотел никаких эксцессов, я не думал никому причинять боль.

А в это время муж Марты, мистер Синклер, не терял времени даром. Он, набрав целую пригоршню монет, звонил своему адвокату.

— Я заставлю этих ублюдков заплатить мне настоящую цену, — кричал он.

— Но я делаю все, что могу, — оправдывался адвокат.

— Нет, это не достаточно, — настаивал отец погибшего ребенка. — Эти господа из авиакомпании считают, что могут от меня дешево откупиться.

— Но ведь и это немалые деньги, — резонно возражал ему юрист.

— Пусть они заткнут их себе в задницу! — не смущаясь тем, что его слышат люди, проходящие по холлу, кричал мистер Синклер, — я потерял сына и они должны мне за это заплатить. Моя жена сошла с ума...

— Этого вы мне раньше не говорили.

— Она скоро сойдет с ума, — уточнил мистер Синклер, — я знаю, что одна женщина, которая потеряла ребенка, получила два миллиона компенсации. Слышите, два миллиона! А не те жалкие крохи, что предлагают нам. Разве жизнь моего сына стоит дешевле? Вот если погиб ваш сын, сколько бы вы запросили?

— У меня нет детей, — ответил адвокат.

— Но вы работаете за процент от полученной суммы и должны понимать, сколько стоит жизнь ребенка...

Внезапно мистер Синклер обернулся, почувствовав на себе чей-то злобный взгляд, и смолк.

За спиной стояла Марта и с ненавистью смотрела на мужа.

— Я вам перезвоню, — бросил мистер Синклер в трубку и повесил ее на рычаг, — ну что ты так на меня смотришь? Марта, ну что? Разве я сказал что-то неправильное?

Марта, словно не замечая своего мужа, повернулась и медленно двинулась к выходу.

— Если они убили нашего ребенка, то должны нам заплатить, — мистер Синклер побежал за Мартой, — они должны заплатить! Или ты собираешься им все простить?!

Женщина шла и словно бы ничего не слышала.

— Они заплатят нам два миллиона. Марта, слышишь, ни меньше. Я только что разговаривал со своим адвокатом. Ты родишь мне другого ребенка.

Двери перед женщиной бесшумно распахнулись, она обернулась.

— Я все понимаю.

— Тогда почему ты так осуждающе смотришь на меня, Марта?

— Да, я поняла, что осталась одна.

— Подожди! — крикнул мистер Синклер.

Но Марта уже шла прочь от здания. Она сама не понимала, куда и зачем идет.

Ей было невыносимо больно оставаться в этом здании, где она не нашла понимания ни у товарищей по несчастью, ни у собственного мужа. Ей не смог помочь даже психиатр.

— Боже, — шептала женщина, — два миллиона за жизнь моего Робби. Он, наверное, сошел с ума, он сам не понимает, что творит. Разве можно жизнь человека выразить в деньгах? Они все забыли о трагедии, они думают только о деньгах, чтобы получить компенсацию.

«Но разве ты, Марта, не хочешь получить деньги», — подумала она и остановилась.

— Нет, — твердо сказала она, — я не смогу прикоснуться к ним.

Марта вскинула голову и пошла дальше.

«Но ведь это деньги, а Робби все равно не вернуть и авиакомпания в самом деле должна заплатить... Но если я соглашусь, значит, я оценю жизнь своего ребенка. Я словно бы примирюсь со своей потерей. Судьба откупится от меня за его смерть».

Марта медленно пошла по тротуару. Она не обращала внимания на прохожих, те сторонились, пропуская плачущую женщину. Некоторые сочувственно смотрели ей вслед, но никто не решился подойти к ней и спросить, что случилось, почему она плачет? Никому не хотелось взять на себя часть чужого горя, сделать его своим.

Женщина добрела до парка и села на скамейку.

Прямо перед ней расстилалась огромная детская площадка. Вертелись карусели. Дети один за другим съезжали с горки. Они испуганно вскрикивали, когда летели вниз и радостно смеялись, достигнув конца горки.

— Я осталась совсем одна, — повторила Марта, — у меня больше никого нет. Только я одна.

Она прикрыла глаза, но детский смех, радостные крики не давали ей думать, резали слух. Марта зажала уши ладонями и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Я осталась совсем одна, — повторяла женщина, словно бы эта мысль могла ее успокоить. — Но ведь подобные несчастья случились и с другими.

Женщина открыла глаза. Ее ослепил яркий солнечный свет.

— Когда же настанет вечер? — прошептала Марта, — когда же я успокоюсь?

В офисе мистера Лоуренса, помощника мистера Гордона, царило напряженное и нервное молчание. Мистер Лоуренс, не зная что сказать, перебирал бумаги на своем письменном столе.

А Мейсон Кэпвелл стоял, отвернувшись к окну, и едва удерживался от того, чтобы не закурить.

Напротив адвоката сидела вдова Ричарда Гордона — Саманта. Она нервно перебирала пальцами сложенный вчетверо листок бумаги, то разворачивала его и разглаживала края, то вновь складывала.

— Почему вы отвернулись, мистер Кэпвелл? — спросил мистер Лоуренс.

Мейсон пожал плечами.

— Мне не очень-то приятно слушать все, что звучит в этом кабинете.

— А что, вы ожидали услышать что-нибудь другое? Да, я абсолютно прав. Ведь каждая капля крови, каждая минута страха имеет свою цену.

— Вы считаете, мистер Лоуренс, — холодно проговорил Мейсон, — что жизнь людей, их страдания можно компенсировать деньгами?

— Конечно, — ответил адвокат, — ведь вы сам юрист и прекрасно должны это понимать.

— Но ведь компенсацию получат не те, кто страдал, а их родственники.

При этих словах Саманта вздрогнула. Она неприязненно посмотрела на Мейсона, но ничего не сказала.

— Э, нет, постойте, — мистер Лоуренс поднялся из-за стола, — дело касается не только погибших. Во-первых, мистер Гордон летел по важному делу и в результате он потерял большой гонорар, ведь у нас с клиентом был подписан контракт.

Мистер Лоуренс говорил это, глядя в глаза Саманте, как будто обращался к ней, а не к Мейсону.

Но мистер Кэпвелл тут же вставил:

— Саманта, не слушай его. Он врет — никакого контракта не было.

— Как это не было? — воскликнул Лоуренс. Он принялся лихорадочно рыться в бумагах.

— Ах, да я забыл, — хлопнул мистер Лоуренс по бумагам, — контракта не было. Но это не меняет дело. Я не сообщил клиенту о гибели Ричарда Гордона и контракт составлен. Вот он.

Адвокат торжественно поднял лист бумаги.

— Я кажусь вам ужасным? Но это всего лишь юридические формальности, а не живые человеческие судьбы.

Саманта начала вздрагивать от плача.

— Успокойтесь, — попросил адвокат. — Фирма, с которой сотрудничал ваш муж, подписала определенные обязательства, принимая его на службу. И здесь, по-моему, если хорошенько покопаться, мы найдем все — и внезапную смерть и увечье, так что еще одна компенсация вам гарантирована.

— Он лжет, ничего получить по этому обязательству невозможно, — сказал Мейсон, глядя в окно.

— Подождите, подождите, — мистер Лоуренс поднялся из-за стола, — Саманта, подожди, с одной стороны лгу я, с другой стороны лжет мистер Кэпвелл. Мы сейчас объяснимся.

И он, пробегая мимо Саманты, успел положить ей руку на плечо и участливо сжать пальцы.

— Но, мистер Кэпвелл, зачем все эти разговоры при несчастной женщине? Не лучше ли будет объясниться наедине?

— Я не вижу причин для того, чтобы нам объясняться отдельно от Саманты. Пусть все слышит, ведь вы, мистер Лоуренс, желаете ей только добра.

— Саманта, — обратился мистер Лоуренс к вдове Гордона, — не ты ли сама настаивала на том, что мы должны получить страховку и компенсацию по всем возможным каналам?

Женщина закрыла лицо руками и кивнула.

— Вот видите, мистер Кэпвелл. Это не моя инициатива. Я всего лишь выполняю свой профессиональный долг.

— Вы, мистер Лоуренс, выполняете его не слишком чистоплотно.

Адвокат внезапно взял Мейсона за плечи, повернул его к себе лицом и тихим вкрадчивым голосом прошептал:

— Ты же обещал сделать все, что будет в твоих силах для того, чтобы Саманта и ее сын были обеспечены. Не ты ли сам творил мне это в машине?

— Да, я это сказал и сделаю все возможное. Но я хочу, чтобы Саманта знала правду.

— Ты думаешь, ей это нужно? — все так же шепотом спросил мистер Лоуренс. — Ты думаешь, ей будет от этого легче? И вообще, разве ей важно, откуда возьмутся деньги? Какими путями они придут к ней? Единственное, что важно — это то, что ее мужа нет, и он никогда не даст своей семье ни цента.

Мистер Лоуренс вышел на середину кабинета.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Я думаю, можно договориться.

Он пристально посмотрел на Саманту.

— Надеюсь, ты будешь согласна, если мы предложим треть суммы мистеру Кэпвеллу, если он согласится участвовать в этом деле?

Саманта непонимающе посмотрела на мистера Лоуренса.

— Да, да, ты не ослышалась — треть суммы. Потому что, если он не даст нужных показаний, эта сумма станет в десять раз меньше.

Саманта вскрикнула, но тут же, прикрыв рот рукой, посмотрела на бесстрастного Мейсона Кэпвелла.

— Я заинтересован в большей сумме, — пожал плечами мистер Лоуренс, — ведь я тоже работаю от процента. И я хочу, точно так же, как вы здесь присутствующие, получить максимальные деньги. Может быть, я кажусь вам ужасным, тогда извините. Хотя, к черту, какие извинения, сейчас девяностые годы, Америка, никто ни за что не должен извиняться.

— По-моему, это не очень прилично, — заметил Мейсон.

— Это не моя прихоть, — возразил мистер Лоуренс, — это всего лишь закон. Каждая капля крови, каждая минута страха оплачивается, компенсируется и очень большим долларом. Моя обязанность — сделать так, чтобы этот доллар был побольше, повесомее для всех нас: для вас, мистер Кэпвелл, для тебя, Саманта, и для меня.

Адвокат похлопал себя по карману и улыбнулся. Мейсон, не отрывая взгляда, смотрел на улицу.

— Ведь вы долго падали с мистером Гордоном? — спросил адвокат, — и у вас было много страшных мгновений. Вот я и хочу, чтобы за каждое из них вам заплатили. Надеюсь, вы ничего не имеете против того, чтобы его вдова и сын получили приличную компенсацию.

— Я смотрю, — медленно проговорил Мейсон, — вы ждете от меня, чтобы я сказал, что мистер Гордон сам специально сделал вдовой свою жену и сиротою своего сына. Если нужно, я скажу и это, если тут в этом кабинете никого не интересует правда.

— Ну, не нужно так, мистер Кэпвелл, — начал адвокат.

— Нет, я еще скажу, что его разнесло на кусочки, что я весь был перепачкан его кровью.

Саманта с ужасом смотрела на Мейсона, она не понимала, что происходит.

Она ожидала, что этот разговор будет полон участия к ней, к ее судьбе, а тут Мейсон пытается добиться какой-то правды.

Но ведь правда, страшная правда в том, что ее муж погиб, и она осталась одна без средств к существованию.

Так какая разница, что ему придется говорить? В конце концов, деньги получит и он, к тому же мистер Лоуренс предлагает ему треть от суммы, причитающейся Гордону.

И как он не понимает, что эти деньги пойдут не только ей, но и ее сыну, сыну Ричарда Гордона.

— Я вижу, мы сегодня не договоримся. Думаю, стоит встретиться завтра.

— Меня тут неправильно поняли, — сказал Мейсон, — я готов признать все, что угодно, лишь бы это пошло на пользу тебе, Саманта, и на пользу твоему сыну. Но я думаю, между собой мы можем поговорить откровенно без всяких юридических ухищрений.

— Я думаю дальше говорить нет смысла, — мистер Лоуренс поднялся из-за стола, но его опередила Саманта.

Она подбежала к Мейсону и заглянула в глаза.

— Ты стыдишься меня, Мейсон, да? Ты стыдишься моего поведения?

Мейсон молча глядел на женщину.

— Мейсон, ты думаешь, это постыдно — требовать деньги за смерть своего мужа? Ты думаешь — это поступок недостойный меня? А как поступают тысячи других? Как бы поступил сам Ричард, если бы оказался на моем месте? Думаешь, он не требовал бы компенсации за мою смерть? Или если бы получилось наоборот, если бы ты, Мейсон, погиб, а он бы остался жив, думаешь, он бы не боролся за деньги для твоих родственников?

— Моим родственникам ничего не нужно от меня, — заметил Мейсон.

— Но подумай, — настаивала женщина, — если бы у тебя была жена, были дети, то Ричард бы сделал все возможное, он бы вытащил из авиакомпании столько, сколько можно было бы вытащить. Он не оставил бы их в беде.

— Да, я знал Ричарда, — вставил мистер Лоуренс, — он бы боролся до конца, он бы смог добиться даже большей суммы, чем я. Деньги сами идут нам в руки. Ты что, хочешь наказать Саманту?

— Нет, он не хочет наказать меня, покачала головой Саманта, — он хочет наказать Дика за то, что тот погиб.