Маргиналы в послереволюционном российском обществе (стр. 4 )

высылки и ссылки советского времени, центральное место в пособии отведено характеристике сибирской ссылки 1920-х гг., главным образом политической ее части. Сибирь традиционно относилась к местам, наиболее предпочтительным для размещения ссыльных, в первую очередь, политических. Так, еще до окончания процесса над лидерами партии правых эсеров в рамках общей операции по разгрому социалистических партий и изоляции наиболее активных представителей этих партий и накануне принятия в законодательном порядке ВЦИКом постановления об осуществлении высылки и ссылки в административном порядке центральный аппарат ГПУ 14 июля 1922 г. запросил ПП ГПУ по Сибири представить соображения о местах возможного расселения высылаемых в скором времени эсеров и меньшевиков. В ответе сибирских органов указывались в первую очередь Тобольск, Нарым и Туруханск.

Осуществляемые в течение последующих двух лет регулярные высылки в Сибирь социалистов вызвали вскоре неодобрение региональных партийных органов, усмотревших в концентрации в крае политссыльных (эсеров прежде всего) источник всевозможных осложнений. 27 ноября 1924 г. Сибкрайком РКП(б) принял постановление, в котором указывалось: "Обратить внимание ЦК партии на отрицательные политические последствия, угрожающие Сибири, вследствие неизбежной смычки между с.-р-ской ссылкой и хозяйственно крепким крестьянством и просить о прекращении высылки с. р. в Сибирь". "Новогодним" подарком Сталина секретарю Сибкрайкома Косиору стало полученное в Новосибирске 31 декабря 1924 г. сообщение помощника генсека Мехлиса о прекращении высылки в Сибири эсеров. В приложенной к письму справке ОГПУ сообщалось, что в распоряжение ПП ОГПУ по Сибири для отбывания ссылки поступило 30 эсеров - (16 правых и 14 левых). Далее отмечалось: "Высылка с. р. в Сибирь прекращена ОГПУ по тем же соображениям, какие указаны в протоколе Сибкрайкома". Действительно, на протяжении 1920-х гг. эсеровский "элемент" оставался численно самым незначительным в составе политической части ссыльных Сибири. Основания для озабоченности сибирской партбюрократии по поводу способности эсеров влиять на местное, преимущественно крестьянское, население оказались преувеличенными. Подобные опасения основывались главным образом на оценках прошлого (большой авторитет эсеровских организаций в период революций, борьбы с колчаковщиной и в ходе вооруженных выступлений противбольшевистского режима в 1гг.), а также на ощущении шаткости и неустойчивости тогдашних собственных позиций в сибирской деревне. И хотя ни самой эсеровской партии, ни ее идеологии как реального явления общественной жизни после 1гг. уже не существовало, ссылка самим фактом наличия в ней таких легендарных личностей, как Д. Донской, А. Гоц, Е. Тимофеев и другие, заставляла большевиков считаться с моральным авторитетом несломленных оппонентов. И одним только "нэповским либерализмом" трудно объяснить такие, в частности, факты, когда в 1924 г., вопреки сопротивлению ОГПУ, А. Сольц добивался скорейшей отправки Д. Донского из тюремного заключения в ссылку, а нарком здравоохранения Н. Семашко отдавал распоряжения о снабжении всем необходимым участковой больницы в Нарымском крае, где в течении 12 лет, до своей смерти в 1936г. Д. Донской работал врачом и пользовался громадным уважением местного населения. Примечательно, что многие так называемые бывшие (чего стоит, например, хлесткое пропагандистское название книги А. Луначарского, вышедшей к процессу над лидерами партии правых эсеров – "Бывшие люди"), а здесь, вместе с эсерами и другими "политиками" должно упомянуть и священнослужителей, достаточно органично входили в местную среду, принимались и почитались ею.

Культурологический (в широком смысле) аспект воздействия политической части ссылки на местное сибирское население в 1920-е

гг. сомнению не подлежит. Надзорные органы, акцентировавшие внимание на опасности "политической" смычки ссыльных с местными жителями, весьма скоро успокоились. Из двух вероятных линий поведения - культурничество или политический активизм – политссылка до появления ссыльных–троцкистов выбрало первую. Местные отделы ГПУ смотрели сквозь пальцы на элементы самоорганизации политссыльных и реагировали лишь на факты коллективного протеста ссыльных в отстаивании ими своих, пусть и немногочисленных, прав. В отчетах чекисты с удовлетворением констатировали раздробленность ссылки по политическим, религиозно-конфессиональным и другим признакам, равно как и любые проявления недоверия или недовольства (в частности, и антисемитизма в отношении ссыльных социал-демократов сионистов) ссыльными со стороны местных жителей. Политическая, а точнее неуголовная, часть ссылки и до революции не отличалась однородностью и единством. В1920-х гг. ее пестрота увеличилась. К оппозиционерам социалистических толков прибавились многочисленные "бывшие" – от крупных царских сановников до священнослужителей различных конфессий, а также активисты национальных движений - от сионистов до дашнаков. Не могло быть и речи о какой-либо солидарности между социалистами и националистами или между ними и коммунистической оппозицией , Зиновьева и Каменева. Троцкистское ссыльное пособие в несколько раз превышало нищенское пособие для ссыльных социалистов. В троцкистских колониях демонстративно отмечалось 7 ноября, тогда как другая часть ссыльных придерживалась диаметрально противоположных оценок Октября. Составлявшие предмет известного беспокойства местных сибирских властей борьба ссыльных троцкистов против лишения их избирательных прав и протесты, петиции и голодовки с целью добиться участия в перевыборах Советов, чтобы публично отстаивать свои политические взгляды, не находила какого-либо отклика среди других политссыльных, социалистов или монархистов. Подобная активность троцкистов не встречала поддержки и у местного населения, но по инерции озадачивал партийно-советские и карательные органы.

В истории российской политической ссылки 1920-е гг. являлись своего рода переходным, промежуточным этапом от ссылки царской начала века к ссылке 1930-х гг., времен Великого перелома и Большого террора. По отзывам самих ссыльных и эмигрантских изданий, послереволюционная ссылка стала "другой", более жесткой. Вместе с тем, по сравнению с 1930-ми г. ссылка 1920-х выглядела едва ли не "либеральной". Действительно, в это время и в режиме пребывания ссыльных, их социальном положении, способах самоорганизации, связях с внешним миром, в том числе с заграницей, сохранялось много того общего с дореволюционными годами, что впоследствии было утрачено или насильственно прервано. В сохранении многих атрибутов функционирования дореволюционной политической ссылки в 1920-е гг. большую роль играла позиция самих большевистских лидеров, которые знали карательную систему “изнутри" и предпочитали не ломать эффективно действовавшие ее звенья, в частности, ссылку. Этим объясняется сохранение прежних основных мест дислокации ссылки (правда, при ужесточении только процедуры отправки и контроля над ссыльными на местах), выплата пособия неработающим "политикам", разрешение последним иметь заработок, даже находиться на службе в местных советских учреждениях, заниматься репетиторством, сотрудничать с научными учреждениями и т. д. На территории России, как и до революции, продолжал действовать Политический Красный Крест во главе с Е. Пешковой, на счет которого поступали средства как внутри страны, так и из-за рубежа. Разрешалась и индивидуальная присылка от родственников и знакомых из-за рубежа посылок, денежных переводов, корреспонденции, хотя все это облагалось немалыми таможенными сборами. Шла интенсивная переписка ссыльных с эмиграцией, разумеется, под цензурным контролем. Ссыльным разрешалось получать из-за границы не только нейтральную литературу (словари, учебные пособия, научные издания, художественную литературу), но и издания политического характера (газеты и журналы различных направлений, кроме эмигрантских). Причины подобного "либерализма" властей следует усматривать в очевидном их прагматизме: подобная инфраструктура по обслуживанию политссылки носила общественный и частный характер и избавляла власти от весьма значительных расходов на содержание самих ссыльных. Кроме того, все связи ссылки таким образом подвергались более эффективному контролю.

Необходимо отметить, что в 1920-е гг. действовал и прокурорский надзор над органами ГПУ, каким бы слабым и малоэффективным он не был на практике. Введение и функционирование института прокуратуры оказывалось единственным правовым противовесом настойчивым попыткам ГПУ расширить область внесудебных репрессий. По своему положению Прокуратура обладала полномочиями опротестовывать решения местных органов ГПУ, принимать и проверять жалобы ссыльных на действия работников этих органов, проводить обследования с целью выяснения состояния ссыльных на местах и т. д. Сотрудники прокуратуры, осуществляя надзор за исполнением законодательных актов, не могли не видеть того, как не подкрепленная нормативными актами высылка и ссылка во внесудебном порядке давала органам ГПУ широкий простор для произвола. И хотя разумные аргументы отдельных работников прокуратуры тонули во внутри - или межведомственной переписке, прокурорский надзор над органами ГПУ был способен в то время выявить наиболее вопиющие нарушения в сфере карательной практики, дать этому правовую оценку.

Важную роль в инерционности политссылки 1920-х гг. сыграл и субъективный фактор – "человеческое наполнение". Ядро политссылки на этом этапе составили социалисты всех оттенков - от анархистов до энесов. Обладая весьма значительным опытом и навыками пребывания в дореволюционной ссылке, они естественно сыграли ключевую роль в становлении структур самоорганизации ссылки: их усилиями создавались колонии, формировались принципы поддержки и взаимопомощи, разрешались конфликтные ситуации, организовывались коллективные действия и т. д.

Все это позволяет констатировать, что политическая ссылка

1920-х гг., особенно ее социалистическая, преимущественно интеллигентская, часть, пребывала как бы в особом социальном времени. Она воспроизводила в новых условиях нормы поведения и жизнедеятельности, присущие дореволюционному этапу ссылки. Несомненным тому подтверждением служит и переписка ссыльных тех лет. Коробков, ведущий активную переписку с семьей эмигрантов, сообщает о том, что он усиленно занимается "зимним темпом" иностранных языков и разработкой темы "пролетариат и культура", следит за развитием событий в европейском рабочем движении, а также высказывает свое отношение к личности Троцкого и т. д. Инерционности политссылки 1920-х гг. способствовал и такой фактор, как слабая подвижность общественной психологии местного на-селения. Для ссылки избирались, как уже отмечалось, традиционные места изоляции – глухие и малонаселенные районы Нарымского и Туруханского краев и другие преимущественно северных территории, жители которых с трудом воспринимали и принимали послереволюционные изменения. Ссыльные воспринимались ими как факт обыденности ("при царе Нарым и при соввласти Нарым"). Отношение местных жителей к ссыльным также было прагматичным и всецело зависело от поведения последних - к уголовным и полууголовным элементам оно всегда было неизменно отрицательным. Постепенно ситуация изменялась. Уже со второй половины 1920-х гг. административная ссылка стала терять свой первоначально политический облик. Расширив после 1924 г. свои полномочия по части изоляции во внесудебном порядке "социально опасных" и "социально вредных " элементов, ОГПУ принялось усиленно «чистить» крупные города и пограничные районы, с целью очистить их от нежелательных и подозрительных лиц, в том числе и от откровенных рецидивистов и отправлять всех их преимущественно в северные и восточные регионы. Высылка и ссылка по суду, осуществляемые же по линии НКВД после введения нового Уголовного Кодекса 1926 г. практически в те же районы, что и внесудебная, полностью и окончательно изменили лицо ссылки – последняя стала в основном уголовной. Так, в конце 1920-х гг. из 5 тыс. ссыльных в Нарымском крае около 300 было политссыльных, остальные являлись уголовниками. Поскольку в 1929 г. Сибирский край был объявлен территорией, "неблагополучной по бандитизму", то в конце августа 1929 г. руководство края направило срочное обращение в СНК РСФСР, в котором, в частности, говорилось: "Участившиеся последнее время случаи несогласованной [с] нами посылки больших партий преступного элемента [в] Сибкрай [по] линии ГПУ и ГУМЗ ставят нас [в] чрезвычайно затруднительное положение тчк Имея [в] Сибкрае [по] неполным данным 6 000 административно и cудебно высланных [и] 3 000 беспризорных [, ] терроризирующих мирное население [,] категорически настаиваем [на] прекращении посылки новых партий преступного элемента [в] Сибкрай без предварительного согласования [с] нами о возможности их размещения тчк ".

Таким образом, с конца 1920-х гг. внимание сибирских властей к проблемам ссылки приобрело выражение в конкретных усилиях, направленных на то, чтобы не допустить "перегрузки" региона уголовной ссылкой, ставшей в ряде мест прямым фактором дестабилизации обстановки. Если же к этому прибавить то обстоятельство, что уже с начала 1930 г. сибирский регион стал одним из ключевых территорий для размещения репрессированного крестьянства ("кулацкой ссылки"), то станет очевидным, насколько в 1930-е гг. изменилась сама конфигурация института высылки и ссылки и значение в нем "политического" элемента. В заключение приведем данные из доступных нам опубликованных или архивных источников, позволяющих представить, какое место занимала ссылка в общем объеме репрессий, проводимых по линии органов ВЧК – ОГПУ - НКВД (в сведениях не отражены данные о ссылке и высылке по суду).

ТАБЛИЦА 4.

ЧИСЛЕННОСТЬ И КАТЕГОРИИ РЕПРЕССИРОВАННЫХ

ОРГАНАМИ ВЧК – ОГПУ – НКВД ЗА 1921 – 1940 гг., чел

Год	Всего осужденных, чел.	В том числе приговорены
		К ВМН	В лагеря и тюрьмы	К ссылке и высылке	К прочим мерам
1921	35 829	9 701	21 727	1 817	2 587
1922	6 003	1 962	2 656	166	1 219
1923	4 794	414	2 336	2 044	---
1924	12 425	2 550	4 151	5 724	---
1925	15 995	2 433	6 851	6 274	437
1926	17 804	990	7 547	8 571	696
1927	26 036	2 363	12 267	11 235	171
1928	33 757	869	16 211	15 640	1 037
1929	56 220	2 109	25 853	24 517	3 741
1930		20 201		58 816	14 609
1931		10 651		63 269	1 093
1932		2 728	73 946	36 017	29 228
1933		2 154		54 262	44 345
1934	78 999	2 056	59 451	5 994	11 498
1935		1 229		33 601	46 400
1936		1 118		23 719	30 415
1937				1 366	6 914
1938				16 842	3 289
1939	63 889	2 552	54 666	3 783	2 888
1940	71 806	1 649	65 727	2 142	2 288
Всего	3		1

Из приведенных статистических данных следует, что в 1920-е годы и по структуре, видам, по соотношению между отдельными их видами, а также по масштабам, резко отличались от последующих, 1930-х гг. В 1920-е гг. репрессии характеризовались относительной "мягкостью", определенной сбалансированностью. Это был период, когда действия репрессивных политических органов в большей мере, чем до и после, подлежали контролю и регламентации. Ссылка в те годы не только выступала в качестве сопутствующей формы репрессий, но и имела самостоятельное значение. Объектами внимания ОГПУ становятся следующие категории репрессированных (данные за 1927 г.).

ТАБЛИЦА 6.

СОСТАВ ССЫЛЬНЫХ, ПОДВЕДОМСТВЕННЫХ ОГПУ В 1927 г.

Категория	Чел.	%
Шпионы	414	3.5
Фальшивомонетчики	55	0.5
Бандиты	429	3.6
Контрреволюционные элементы	300	2.9
Социально вредные элементы	1 825	16.0
Спекулянты	2 613	23.0
Контрабандисты	2 572	22.0
Хоз. преступления	93	0.9
Антисоветские партии	2 372	21.0
Прочие	459	5.0
Итого	11 142	100

Из приведенных данных таблицы следует, что к концу 1920-х гг. состав категорий, которые оказывались "подведомственными " ОГПУ, резко расширился. ОГПУ

добилось значительного расширения своих полномочий в части отправки

в ссылку во внесудебном порядке и занимались не только теми, кто представлял потенциальную или реальную угрозу – представителями подпольных контрреволюционных и антисоветских партий и организаций, а также шпионами,

контрабандистами – но и теми, кто занимался антисоциальной, уголовной деятельностью, а также заподозренными в экономических, хозяйственных преступлениях.

Это было рельефным подтверждением той очевидной тенденции, что органы ОГПУ

делали объектом своих репрессий уже не конкретные группы, а все общество в целом. В 1930-е г. это обстоятельство приобретет законченную форму накануне

и в годы Большого террора.

Завершая характеристику ссыльных как маргинальной группы, отметим

следующие присущие им черты. Ссыльные занимали весьма своеобразное и специфическое место в стратификации сталинского общества. На репрессивной лестнице, "ведущей вниз", они стояли выше заключенных, которые подвергались лишению свободы. В одних случаях ссылка выступала в качестве "вторичной" репрессии по отношению к заключенным, отбывшим срок, но затем отправленным в ссылку

на поселение. В других случаях ссыльные становились удобной мишенью для массовых репрессий - при необходимости их ужесточения ссыльных арестовывали и

направляли в тюрьмы или лагеря. Даже находясь на свободе, проживая среди гражданского населения, ссыльные подвергались столь очевидным режимным ограничениям и дискриминациям, что у них самих вырабатывались специфические стереотипы поведения, как и у местных жителей по отношению к ним складывались негативные стереотипы. И если группы "политиков", продолжая традиции прежних поколений, стремились к консолидации и отстаиванию своих интересов, а также к осуществлению позитивной культурнической деятельности, то группы антисоциальных элементов и рецидивистов в условиях ссылки объединялись для достижения противоположных "политикам" целей, а поскольку "политики" составляли значительное меньшинство, то нетрудно заключить, сколь острой становилась проблема социального облика и психологии населения тех северных и восточных районов, где десятилетиями размещались и в значительной мере там же и оседали различные категории высланных и ссыльных.