Маргиналы в послереволюционном российском обществе (стр. 1 )

C. А. КРАСИЛЬНИКОВ

НА ИЗЛОМАХ СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ:

МАРГИНАЛЫ В ПОСЛЕРЕВОЛЮЦИОННОМ РОССИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ

( 1917 – КОНЕЦ 1930-Х ГОДОВ.)

НОВОСИБИРСК

Н Г У

1998

МИНИСТЕРСТВО

ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

С. А. КРАСИЛЬНИКОВ

НА ИЗЛОМАХ СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ

МАРГИНАЛЫ В ПОСЛЕРЕВОЛЮЦИОННОМ

РОССИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ

( 1917 – КОНЕЦ 1930-Х ГОДОВ.)

Учебное пособие

Новосибирск

Н Г У

1998

Учебное пособие представляет собой переработанный текст лекций, легших в основу одноименного специального курса, прочитанного автором для студентов-историков Новосибирского, Ростовского, Екатеринбургского и Томского университетов в 1996 – 1998 гг.

В пособии представлены современные подходы зарубежных и отечественных, исследователей к анализу изменений социальной структуры постреволюционного российского общества, к пониманию природы и статуса маргинальных слоев и групп. На основе привлечения значительного фактического материала рассматриваются генезис и эволюция массовых маргинальных групп сталинского общества – «лишенцев», тылоополченцев, ссыльных, спецпереселенцев, заключенных. Значительная часть приводимых в пособии данных выявлена и систематизирована автором в процессе изучения документов из ранее закрытых для исследователей фондов федеральных и местных государственных и ведомственных архивов.

Учебное пособие адресовано студентам исторических факультетов высших учебных заведений, а также преподавателям отечественной истории всех ступеней образовательной системы.

За поддержку при работе над указанной темой автор выражает признательность Центрально – Европейскому университету и Институту «Открытое общество».

Ответственный редактор

доктор исторических наук, профессор

© Новосибирский государственный университет

ВВЕДЕНИЕ

Постановка проблемы. Понятийный аппарат. Модели описания пред - и послереволюционной социальной структуры. Историография. Источники.

Спецкурс «Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917 – конец 1930-х годов.)» является частью программы углубленного изучения проблем российской истории ХХ в. студентами исторического отделения гуманитарного факультета Новосибирского государственного университета. Цель курса состоит в формировании у студентов знаний о существовании новых, нетрадиционных, представлений и концепций о характере и основных тенденциях изменений социальной структуры послереволюционного российского общества. С 1990-х г., когда подверглась критике и была признана неоперациональной базовая доселе марксистская модель социальной структуры советского общества (так называемая трехчленка – два класса плюс прослойка ), возникла необходимость разработки и использования в учебном процессе более адекватной историческим реалиям схемы социального строения советского общества.

Как известно, в исследованиях по истории советского общества (а, следовательно, и в преподавательском процессе) приоритеты традиционно отдавались анализу политических, надстроечных процессов. Иначе говоря, изучался механизм функционирования власти и воздействие последней на различные сферы – экономику, культуру, сознание, повседневную жизнь людей. Власть представлялась в качестве активного фактора, а общество выглядело как объект этого массированного воздействия. Поэтому социальное строение общества и происходившие в нем изменения оценивались как носившие вторичный, заданный извне характер. Коль скоро так трактовалась судьба основных классов, тем более это касалось так называемых не основных элементов социальной структуры – в частности тех, численность которых достигала сотен тысяч и даже миллионов человек, а влияние их на экономику и демографические изменения ряда регионов страны (северные и восточные районы) трудно переоценить.

Изучение таких маргинальных групп, какими в послереволюционном обществе являлись «лишенцы», спецпереселенцы, заключенные и т. д. не является самоцелью. Оно связано со стремлением найти адекватное их статусу место в социальной структуре общества, достичь более глубокого понимания форм, методов и масштабов репрессивной, дискриминационной политики сталинского режима, а также корней возникновения и становления системы принудительного труда в советской экономике, влияния репрессий и дискриминаций на повседневную жизнь и психологию как самих маргиналов, так и «правового», свободного населения в сталинском обществе.

Наконец, спецкурс призван помочь студентам осмыслить, какие последствия для современного состояния развития общества на современном этапе имеют массовые репрессии и дискриминации первой половины ХХ века.

Понятийный аппарат.

Понятия «маргинальность», «маргиналы» пришли из социологии и политологии. Они были введены в науку американским социологом Р. Парком в 1928 г. и использовались сначала для обозначения вполне конкретной этнокультурной ситуации при характеристике «личности на рубеже культур».

Маргинальность в ее типичной форме – это утрата объективной принадлежности к тому или иному классу, сословию, группе без последующего вхождения в другую подобную общность. Главным признаком маргинальности служит разрыв связей (социальных, культурных, поселенческих) с прежней средой. Постепенно значение термина «маргинальность» стало расширяться и ныне оно служит для обозначения пограничности, периферийности или промежуточности по отношению к любым социальным общностям. Классический тип маргинала – вчерашний крестьянин в городе – уже не крестьянин и еще не рабочий. При классическом (позитивном) варианте маргинальность постепенно преодолевается путем включения маргиналов в новую среду и приобретения новых черт. Другой вариант маргинализации (негативный) состоит в том, что состояние переходности и периферийности консервируется и сохраняется надолго, а маргиналы несут в себе черты деклассированного, люмпенского, паразитического поведения. Такого рода маргинальность объявлялась результатом вертикальной мобильности с отрицательным знаком, т. е. последствием перемещений сверху вниз, нисходящей мобильности. Следует также учитывать, что в социологии разработано понятие типов общества: открытые, закрытые и переходного типа. Считается, что в открытых обществах мобильность высокая, и в них преобладает прогрессивное, восходящее движение, а маргинальность носит преходящий, временный характер. В обществах закрытого типа мобильность низка. Наиболее же высоки степень и масштабы мобильности, а, следовательно, и маргинальности, в обществах переходного типа – от закрытого к открытому. В таких обществах на многие годы маргинальность становится одной из базовых характеристик перемещений внутри общества.

Применительно к целям и задачам исторического анализа необходимо учитывать следующие моменты. Во всяком обществе, в том числе и российском, накануне и после революции в силу объективных и субъективных причин существовали и воспроизводились маргинальные группы. Маргинальность может быть естественной и искусственно создаваемой и поддерживаемой. О естественной маргинальности следует говорить применительно к процессам экономического, социального или культурного характера, в силу которых во всяком обществе имеется свое «дно» в виде разорившихся и опустившихся элементов и групп, а также антисоциальных элементов – тех, кого отвергает само общество. Иначе говоря, во всяком обществе, открытом или закрытом, стабильном или переходном имеются периферийные группы с относительно схожими источниками формирования, обликом и психологией. Различным может быть только удельный вес этих групп.

Другое дело, если в обществе процесс переструктурирования затягивается, а маргинальность становится чрезмерно массовым и долговременным социальным явлением. В этом случае маргиналы приобретают черты социальной устойчивости, «зависают» на изломах социальных структур. Это происходит, как правило, в результате сознательно проводимой властью политики искусственной маргинализации, то есть перевода в периферийное, дискриминационное или ограничительное положение сотен тысяч и даже миллионов людей. Например, еще в дореволюционном обществе проводилась осознанная политика маргинализации в отношении политических противников режима (революционеров), а также тех, кто подвергался дискриминациям и ограничениям по национальным или религиозным признакам. Однако в послереволюционном обществе искусственная маргинализация коснулась целых категорий и групп населения. Шло разделение общества на противников и сторонников режима. Возникали и искусственно поддерживались режимом такие группы, которые ранее не существовали. Так, спецпереселенцы не имели аналогов в дореволюционном обществе, а просуществовали в сталинском с 1930 по 1955 гг., то есть четверть века. Никогда ранее не было такой труппы, как тылоополченцы – дети «лишенцев», достигшие призывного возраста и призываемые не в регулярные части Красной Армии, а в тыловое ополчение – аналог будущего стройбата. Группа существовала с 1930 по 1937 год. Таким образом, искусственная маргинализация приобрела в сталинском обществе колоссальные, катастрофические размеры и стала органическим сопутствующим элементом репрессий и одним из способов решения политических и даже экономических проблем (создание системы принудительного труда).

Какой может быть модель социальной структуры постреволюционного общества, которая учитывала бы описанные выше формы массовой и искусственной (принудительной) мобильности? За неимением общепризнанных моделей нами предлагается следующая типология общества переходного периода, основанная на признаке решающей роли государства (политической системы), по отношению к которому в обществе выделяются три типа общностей, различающихся объемом своих прав и обязанностей:

- лидерные группы, составляющие так называемую номенклатуру;

- базисные группы – те устойчивые социальные или профессиональные группы, без которых невозможно устойчивое функционирование общества;

- маргинальные группы – категории лиц, подвергавшихся ограничениям, дискриминациям или прямым репрессиям – лишенцы, ссыльные и т. д.

Предложенная триада вполне соотносится с так называемой трехчленкой. Иначе говоря, в составе и рабочего класса и крестьянства и интеллигенции можно обнаружить выделенные группы. Так, в составе рабочего класса выделяются «выдвиженцы», которые пошли в управленческий аппарат, т. е. приняли участие в формировании лидерной группы. Основная масса рабочих составляла базисную группу. Однако определенная часть из них пополняла и маргинальные группы в годы сталинского террора, оказываясь в лагерях и тюрьмах. По аналогичному сценарию осуществлялся процесс мобильности применительно к крестьянству – небольшая часть шла во власть, другая часть трансформировалась в базисную группу – колхозников. Но в отличие от рабочих маргинализация крестьянства в ходе коллективизации приобрела катастрофические размеры и привела к появлению новой громадной категории – спецпереселенцев. Что касается интеллигенции, то здесь процессы перемещения послереволюционной интеллигенции между тремя группами носили отчетливый, классический характер: одна ее часть приняла участие в формировании новой власти (профессиональные революционеры – большевики, стали из вчерашних маргиналов ядром номенклатуры), другая часть заняла свое место среди базисной категории (без профессий врачей, учителей, инженеров не могли нормально существовать ни власть, ни общество). Однако, как и в случае с крестьянством, налицо была принявшая катастрофические размеры маргинализация как результат активно проводимой режимом искусственной селекции и переструктурирования общества – значительная часть «старой» интеллигенции – «буржуазные спецы» подвергались репрессиям и пополняли ряды маргиналов.

Тем более сказанное характерно для представителей так называемых бывших – членов ранее привилегированных сословий и групп – дворянство, чиновничество, офицерство, священнослужители, а также члены различных непролетарских партий и движений, объявленных контрреволюционерами и «врагами народа».

Предложенная нами модель социальной структуры послереволюционного общества может быть также соотнесена с более привычной моделью стратификации, которая предлагалась западными социологами и политологами. Здесь необходимо только учитывать, что во время дискуссий последних лет рядом исследователей (Ш. Фитцпатрик – США и др.) предложен подход, согласно которому накануне и после революции российская социальная структура не имела преобладающих признаков классовой структуры, а в ней по-прежнему решающую роль играли сословия. И даже после революции, когда формально сословная система была разрушена (упразднена декретами), то произошло ее возрождение и воссоздание в новых видоизмененных формах как новой советской сословности под видом классов. Иначе говоря, произошла рефеодализация общества в целом. Основанием для такого утверждения может служить то, что основной признак сословности – объем прав, привилегий и повинностей по отношению к государству – стал еще более выпуклым и очевидным, поскольку роль государства после революции не только не ослабла, но и многократно возросла.

Исходя из сказанного, можно было бы выделить в советском обществе пять групп сословного типа:

n  номенклатура. По аналогии с дореволюционным сословием сталинскую номенклатуру можно определять как «служилое дворянство», ибо права и привилегии давались ей только за службу, а правами собственности и ее наследования номенклатура не обладала;

n  рабочие как квазипривилегированное сословие. Многие их права скорее декларировались, но по ряду признаков рабочие выделялись из общей массы. Среди них большими правами обладала группа передовиков – стахановцев;

n  специалисты и служащие. Внутри этой страты можно выделить привилегированные группы – элиту, представители которой имели ряд привилегий, аналогичных тем, которыми пользовались до революции «почетные граждане», а также торговых работников, занимавших ключевые позиции в распределительной системе;

n  крестьянство. Эта группа в наибольшей степени сохраняла свои сословные признаки вплоть до начала коллективизации, в ходе и после которой в деревне происходили активные процессы раскрестьянивания;

n  маргинальные группы, в число которых входили остатки привилегированных в прошлом сословий – священнослужители, купечество, дворянство, а также «новообразования» сталинской эпохи – спецпереселенцы, тылоополченцы и т. д.

Историография проблемы. В силу определенной новизны и слабой разработанности темы «Маргинальность и маргинальные группы» применительно к российской истории ХХ века основной упор должен быть сделан на анализ отечественной и зарубежной литературы последних десяти лет.

Следует прежде всего выделить работы социологов, в которых рассматриваются проблемы теории и отчасти истории маргиналов первой половины ХХ века. Наиболее полно и квалифицированно теория вопроса вместе с экскурсами в нашу историю изложена в публикациях Е. Старикова. Ему принадлежит приоритет в постановке этой проблемы как исследовательской и важнейшей для понимания изменений в социальной структуре российского общества в нынешнем веке. Он же поставил вопрос о глубине и масштабах процессов рефеодализации послереволюционного общества. Так, Е. Стариковым сформулирована гипотеза о том, что при разрушении традиционного общества, если новые структуры не сумеют быстро сконсолидироваться, то обломки традиционного общества отструктурируются раньше, а вновь возникшая социальная система окажется на порядок ниже разрушенной, то есть более архаичной. И это касается всех элементов структуры. Он же первым среди отечественных обществоведов выдвинул гипотезу о воссоздании после революций 1917 года в России сословной модели общества, хотя и в новом, советском обличии.

В подобном же русле написаны работы М. Восленского, посвященные рассмотрению становления и развития номенклатуры как особого слоя. Восленский прямо утверждает, что номенклатура – продукт деклассированного общества и номенклатура сама по сути является маргинальной группой.

Ряд отечественных исследователей (Н. Иванова, В. Жир омская и др.), анализируя соцструктуру начала века и послереволюционных лет, также приходят к выводам о том, что при описании модели структурных изменений и сдвигов без учета процессов массовой маргинализации понять характер изменений социальной структуры невозможно.

И. Павловой поставлен вопрос о роли сталинских репрессий в социальном преобразовании советского общества. Исходя из масштабов и последствий государственных репрессий, которыми оказалась напрямую затронута треть дееспособного населения и с учетом того, что значительные группы общества обеспечивали деятельность карательной машины, исследователь делает вывод о насильственной криминализации и люмпенизации советского общества.

Среди западных исследователей проблемы следует выделить переведенные и оригинальные работы Ш. Фитцпатрик, где ставятся проблемы связей рефеодализации и маргинальности с состоянием общества и сталинской политикой. В частности, ею уделено особое внимание осуществлению сталинским режимом социальной политики насильственного переструктурирования общества путем использования прежней феодальной практики «приписывания» тех или иных групп к разряду «своих» или «чужих». При оценке тенденций изменения социальной структуры постреволюционного общества она убедительно доказывает несоответствие марксистских доктринальных установок о классовом характере общества реальной практике, воспроизводившей сословную иерархическую систему отношений.

В рамках изучения отдельных маргинальных групп следует отметить появление первых исследовательских работ, посвященных «лишенцам» (А. Добкин, М. Саламатова, Т. Славко, спецпереселенцам (В. Земсков, Н. Ивницкий, В. Данилов и др.), заключенным (В. Земсков, А. Гетти, Г. Риттерспорн, В. Попов и др.). Для указанных публикаций характерно то, что в них центральное место отводится анализу политики большевистского режима в отношении маргинальных групп. Отмечены и такие параметры, как численность: состав, территориальное размещение указанных групп. Вместе с тем социокультурные характеристики (облик) данных групп до сих пор остается еще на периферии исследовательских интересов. Что касается таких категорий, как тылоополченцы и ссыльные, то в настоящее время о них имеется лишь несколько публикаций автора спецкурса.

Источниковая база по данной теме включает в себя как опубликованные в различных сборниках документов или аналитических работах данные о маргинальных группах и политике по отношению к ним, так и многочисленные и обширные архивные материалы, находившиеся до недавнего времени на особом режиме хранения и вовлеченные исследователями в научные оборот пока только в самой незначительной степени. При подготовке данного спецкурса автор использовал не только материалы, опубликованные в документальных изданиях, в основном на собранные им за последние десять лет в центральных и региональных архивах документах. В их числе материалы делопроизводства Политбюро ЦК партии, материалы карательных органов (ВЧК-ОГПУ-НКВД), а также высших государственных органов (ВЦИК, ЦИК, СНК СССР и др.)

Привычное деление источников на опубликованные и неопубликованные применительно к данной теме не вполне работает, поскольку из всего спектра маргинальных групп демонстративно публичный характер документы приобретали лишь в отношении лиц, лишенных избирательных прав. В прессе широко печатались нормативные документы, определявшие порядок лишения или восстановления в такого рода правах: в статсборниках приводились данные о численности и составе «лишенцев» после каждой избирательной кампании 1920 – первой половине 30-х годов.

Относительно прочих категорий (ссыльные, спецпереселенцы и др.) вся информация носила закрытый для общества характер и являлась частью секретного делопроизводства карательных звеньев советской бюрократической машины. Закрытость информации о репрессиях и дискриминациях в сталинском обществе породила в последующие периоды в общественном сознании синдром стойкого недоверия к любым сведениям, исходившим от властей. Введение в научный оборот с конца 80-х годов извлеченной из спецхранов ведомственной карательной статистики вызвало оживленную дискуссию на предмет достоверности последней. Вместе с тем, при оправданном осторожном отношении к данным официальной статистики, появилась, наконец, реальная точка отсчета для того: чтобы одни сложившиеся у исследователей или публицистов точки зрения подтвердить, а другие опровергнуть.

ЛЕКЦИЯ 1. ЛИШЕННЫЕ ИЗБИРАТЕЛЬНЫХ ПРАВ (ЛИШЕНЦЫ) КАК МАРГИНАЛЬНАЯ ГРУППА (1918 – 1936 годы.)

Лишение избирательных прав как массовая ограничительная и дискриминационная мера в послереволюционном обществе. Эволюция законодательства в области лишения избирательных прав. Статистика «лишенцев», их социокультурные характеристика. Региональный «срез»: лишенцы Новосибирска. Последствия существования института «лишенцев» в советском обществе.

Лишение избирательных прав по политическим, экономическим и другим мотивам существовало в нашей стране формально с 1918 по 1936 годы (от Конституции РСФСР 1918 г. до сталинской Конституции 1936 г.). Однако и после формального объявления об упразднении ограничений в избирательных правах вплоть до смерти Сталина существовала разветвленная система ограничений и дискриминаций для значительной части общества, попадавшей под различного рода репрессии. Таким образом, формальный признак (наличие или обладание избирательными правами) имел громадное значение для идентификации и определения статуса индивида или группы в сталинском обществе, его значение не менее, а, быть может и более важное, нежели такой критерий, излюбленный для сталинизма, каковым было отношение к собственности. Большевики, вводя ограничение во владении избирательным правом, не были пионерами в данной области. Царское правительство в начале ХХ века использовало цензы оседлости и имущественный в ходе различного рода выборов. Кроме того, в России, как и в ряде других стран, имел место высокий возрастной ценз – 21 год – для участия в выборах. Не имели избирательных прав, женщины, а также категории лиц, недееспособных в силу умственной слабости, и осужденные по суду за различные проступки. Ограничения касались и военнослужащих. Подлинно свободными, всеобщими и демократическими были лишь выборы в Учредительное Собрание: они проходили без существовавших ранее ограничительных цензов, возраст избирателей был снижен до 18 лет, но при этом сохранялось поражение в правах для преступников и умалишенных.

Придя к власти, большевики сразу ввели массовые ограничения в избирательных правах для значительных групп населения по мотивам, не учитывавшимся ранее, как бы «перевернутым» наоборот: основанием для поражения в правах становилось не отсутствие (как раньше), а наличие имущественного ценза, а также владение когда-либо собственностью, учитывались также социальное происхождение, прошлая и настоящая деятельность и т. д. Мотивация лишенчества прошла несколько этапов своего формирования. В 1918 году предполагалось лишать избирательных прав в первую очередь эксплуататоров, к числу которых были отнесены:

лица, использующие наемный труд в целях извлечения прибыли;

лица, живущие на нетрудовые доходы (проценты с капитала и т. д.), частные торговцы и посредники;

служители религиозных культов;

служащие и агенты полиции и жандармерии, а также крупные царские чины, офицеры и генералы и т. д.

В правах ограничивались также душевнобольные и лица, состоящие под опекой, а также осужденные по приговорам суда. Вместе с тем Конституция 1918 года заложила основу для дальнейшего произвола в толковании мотивов лишения избирательных прав, введя широкую формулировку: «лишать отдельных лиц или группы прав, которые пользуются ими в ущерб интересам социалистической революции». В последующие годы под эту категорию стали подводить широкие группы тех, кто представлял потенциальную или реальную опасность для сталинского режима, – бывших белых офицеров, представителей контрреволюционных партий и организаций и т. д.

Следует учитывать, что лишение избирательных прав не имело под собой прямого политического смысла (имеется в виду возможный проигрыш на выборах). В самый разгар массового лишения избирательных прав доля лишенцев не достигала и 10% от численности взрослого населения. К тому же советская избирательная система в 19 году носила «открытый» характер, проводилось открытое голосование, исключавшее поражение коммунистов или их сторонников при выборах. Следовательно, «лишенцы» не могли представлять для большевиков реальной политической угрозы.

Причины и мотивы того, почему по мере упрочения своего положения в обществе большевики не только не ослабляли ограничительных мер, но и усиливали их, (во второй половине 1920-х годов численность лишенцев возросла, а состав усложнялся), лежали в другой плоскости. Лишение избирательных прав выполняло следующие функции:

превентивную (предотвратить возможное усиление позиций и влияния в обществе тех или иных групп, потенциальных или реальных противников большевизма);

проведения искусственного структурирования общества (как часть политики деления общества на своих сторонников и противников);

установления поэтапного тотального контроля над основной частью общества;

привлечения к проведению мер ограничительно - дискриминационного характера (соучастие) социальных низов;

поддержания в обществе атмосферы раскола и конфронтации – поддержание психологии агрессии в отношении бывших привилегированных сословий и корпораций.

Наконец, лишение избирательных прав являлось, с одной стороны, своего рода прологом к прямым массовым репрессиям (поскольку хорошо поставленные учет и контроль над «лишенцами» позволял без особого труда выявить объект для репрессий – как в случаях «кулаками» в 1930 г. или с бывшими белыми офицерами в 1937 г.), а, с другой стороны, могло выступать в качестве эпилога, продолжения репрессий по отношению к уже отбывшим сроки наказания ссыльным или заключенным. Кроме того, существование института лишенцев позволило режиму в 1930 – 1937 годах создать дополнительную категорию лиц, принудительно закрепленных за выполнением тяжелого труда (дети лишенцев мужского пола направлялись в части тылового ополчения).

Таким образом, «лишенчество» ограниченно входило частью в разветвленную систему ограничительно-дискриминационных мер, направленную против различных категорий и групп послереволюционного общества. «Лишенчество» играло и самостоятельную и вспомогательную роли, в осуществлении политики контроля и репрессий над обществом.

К таким характеристикам «лишенчества», как продолжительность (многие группы не имели перспектив быть когда-либо восстановленными в правах) и наследованность (широко практиковалось лишение избирательных прав членов семей) дискриминаций, следует добавить разнообразие форм дискриминаций и ограничений, вызванных поражением в избирательных правах. Таковых насчитывалось более десяти, начиная от исключения из профсоюзов и кончая исключением из школ или вузов детей «лишенцев».

В эволюции законодательства в деле лишения избирательных прав следует определить несколько этапов. Так, до 1924–1925 годов «лишенчество» не подвергалось пересмотру состава категорий, определенных в Конституции 1918 года. В 1924 году начались новации, поначалу воспринятые как либерализация избирательного законодательства. Проводя политику расширения социальной базы в духе лозунгов «Лицом к деревне» и «Оживления Советов», режим принимает решения о снятии ограничений для участия в выборах части слоев крестьянства, а также групп интеллигенции по мотивам их прежней «антисоветской» деятельности. Однако подобная акция смягчения ограничений привела к нежелательным для власти результатам. В ходе выборов 1925 года, особенно в селах, коммунисты чуть было не потеряли все свои позиции. В 1926 году, как следствие выводов из сложившейся ситуации, избирательное законодательство не только вернулось к нормам 1918 года, но с этого момента пошло существенно дальше по пути его ужесточения. В состав «лишенцев» попали не только те, кто использует наемный труд на данный момент, но и те, кто использовал наемный труд или жил на нетрудовые доходы до революции. Кроме того, группу бывших полицейских и жандармов пополнили многие, кто имел должности, чины и звания, кто когда-либо служил в госаппаратах царского и прочих небольшевистских правительств. Кроме того, в число «лишенцев» стали включать членов их семей. Затем лишение прав стало касаться все более обширной категории лиц, подвергаемых репрессиям по линии ОГПУ во внесудебном порядке, хотя ранее лишать репрессированных прав можно было только по суду. Все это привело к стремительному увеличению численности, которое достигло своего пика к началу 1930 года. В 1930 году начался процесс определенного упорядочения практики лишения избирательных прав. Были, наконец, признаны «перегибы» в деле поражения в правах. Однако цель преследовалась при этом чисто прагматическая – за счет ослабления давления на одни группы создать иллюзию демократизма советского общества. Так, после 1930 года дети «лишенцев», если они проживали отдельно, получили возможность добиться восстановления в правах. Мужчины, прослужившие в частях тылового ополчения три – четыре года, восстанавливались в правах. Вместе с тем, усилилась процедурная строгость в деле восстановления в правах «лишенцев». Этого можно было добиться путем апелляции после пяти лет с момента лишения прав при соблюдении определенных четко оговоренных условий. Венцом «либерализации» избирательного закона стало упразднение по сталинской Конституции 1936 года института «лишенцев». Однако очевидно, что это произошло в тех условиях, когда процедуры ограничительно-дискриминационного характера выполнили возлагаемые на них функции – общество стало управляемым и подконтрольным. Активная оппозиция или социально независимые от власти группы (торговцы, «кулаки» и т. д.) были устранены из общества, а молодое поколение, члены их семей, в массе своей сделали выбор, в той или иной степени порвав со старшим поколением.

Таблица 1.

Численность «лишенцев» различных категорий в СССР в 1926–1929 годах.

Категория	1926	1927	1929
Использующие наемный труд	37 282* 3,8	8,8	8,7
Живущие на нетрудовые доходы	13,8	6,2	6,9
Торговцы и посредники	43,3	24,8	21,7
Священнослужители и монахи	15,2	8,3	7,6
«Бывшие» офицеры, чины полиции и др.	87 877 9,0	6,5	5,4
Осужденные по суду	51 928 5,3	4,6	3,8
Умалишенные и опекаемые	30 067 3,1	70 660 2,3	72 067 2,0
Члены семей «лишенцев» (более18 лет, иждивенцы)	63 263 6,5	1 38,5	1 43,9
ВСЕГО	1 100	3 100	3 100
Доля «лишенцев» от общей численности избирателей, %	1,63	4,27	4,89

* Здесь и в табл.2 в числителе – чел., в знаменателе - %.