Философские и общественно-политические идеи русской интеллигенции (реалисты и народники) (стр. 5 )

В конце 70-х ведущая роль в народническом движении перешла к народовольцам, следовавшим тактике, разработанной Ткачевым (впрочем, сами народовольцы не считали себя сторонниками Ткачева, членами его партии). Признание допустимости и полезности террористических методов борьбы было, бесспорно, отступлением от первоначальной чистоты их служения идеалу: радикалы теперь не только сами приносили жертвы на «алтарь свободы», но и считали себя вправе возлагать на жертвенный треножник головы «врагов народа».

Первоначально «Народная воля» допускала террористическую борьбу лишь как дополнение к революционной работе в народе, однако мало-помалу оказалось, что все силы народовольцев оказываются подчинены деятельности по подготовке и проведению акций индивидуального террора, которые должны были дезорганизовать власть, посеять в ее рядах смятение и облегчить ее переход в руки революционной партии. Народовольцы перешли к тактике политического террора, надеясь таким образом дестабилизировать власть, раскачать ее, а затем и захватить, использовав государство как временный инструмент перехода к социализму (по своим конечным идеалам народовольцы были анархистами, то есть придерживались идеала безгосударственного устройства; социализм виделся им как федерация свободных общин).И хотя террористическая тактика действительно дестабилизировала положение в стране, а «царская охота» народовольцев за Александром II 1 марта 1881 года закончилась его убийством, все эти «успехи» не дали ожидаемого террористами результата: наиболее активная часть народовольцев была разгромлена; массовые аресты дезорганизовали партию, власть осталась в руках государства. В результате либеральное правление эпохи реформ сменилось консервативно-охранительным правлением Александра III. К 1883 году народовольческая партия перестала существовать как целое.

Восьмидесятые и девяностые годы были отмечены ослаблением радикализма демократического движения: сказались и усталость, и арест значительной части лидеров народничества, и разочарование в возможности быстрого осуществления социального переворота через посредство политического заговора или народного бунта. Волей-неволей народники должны были вернуться к более умеренной программе лавристов, что привело к ослаблению их революционной активности и сопровождалось переносом центра тяжести на медленную и кропотливую работу по формированию общественного мнения, просвещению народа и оказанию практической помощи «трудящимся и обремененым» (чем и занимались так называемые «земские деятели»: учителя, врачи, фельдшера, статистики, землемеры и т. д.)[40]. Этот период в развитии революционно-демократического движения обычно определяют как легальное народничество. Среди легальных народников различают правых, консервативных народников и народников-либералов.

Первые (, ) делали ставку на народ (а не на интеллигенцию) и полагали, что социальный и нравственный идеал вырабатывается и хранится народом, который безошибочно определяет оптимальный общественный уклад. Реализоваться этому укладу может мешать государство и деятельность связанных с ним привилегированных сословий. Задача народника состоит в том, чтобы дать народу (с его жизненным укладом) реализовать свой жизненный идеал с максимально возможной полнотой и чистотой. Народник должен исходить из народного идеала, должен осмыслить его и придать ему рациональную формулу, а не навязывать народу абстрактный, не укорененный в традиции, в общинно-артельной жизни его суррогат. Одним словом, нужно идти не от теории к жизни, а от жизни — к теории.

Ведущим теоретиком и публицистом «либерального народничества» стал . Либеральные народники концентрировались вокруг журналов: «Отечественные записки» (1868—1884) и «Русское богатство» (1876—1918). Помимо Михайловского, к идеологам этого направления
относят , , и др. В отличие от правых народников, чья позиция в максимальной степени приближалась к славянофильскому типу народолюбия (но без религиозных принципов славянофилов), либеральные народники не склонны были в такой степени идеализировать народ и делали ставку на интеллигенцию, на критически мыслящую личность. Общественный идеал познается и формулируется интеллигенцией, которая исходит из общечеловеческих, гуманистических ценностей и принимает в народном идеале то, что этим ценностям соответствует, и отвергает все, что им противоречит. В отличие от землевольцев и народников-консерваторов, народники 80-х—90-х годов более терпимо относились к либеральным (политико-правовым, гражданским) ценностям и признавали их «прогрессивность», но как социалисты они не хотели останавливаться на ценностях либерализма и надеялись на возможность построения общественного строя, в чьих формах могла бы реализоваться не только политическая свобода, но и социальная справедливость.

Если обратиться к вопросу о различиях в мировоззрении интеллигенции 60-х годов и их продолжателей в 70-е годы, то прежде всего следует сказать, что к этому времени материализм (в упрощенной интерпретации Чернышевского-Добролюбова-Писарева) «утратил кредит» и его место заняла философия позитивизма, отвергавшая как «ненаучные» любые непроверенные опытом (то есть метафизические) понятия, в том числе — понятие материи. В этом вопросе (как и в характерном для них крестьяно - и общиноверии) народники восстановили преемственность с идейным наследием , который в 50-70-е годы стоял на позициях позитивизма.

Если уже для шестидесятников философско-теоретические вопросы были вопросами «второго плана», то в 70-е годы, когда от дебатов в кружках самообразования молодые радикалы перешли к практическим действиям, они и вовсе оказались в тени решения организационных и революционно-тактических задач. С переходом от решения мировоззренческих вопросов к практической работе «на народное благо» был связан также перенос идеологического центра тяжести с естественных на общественные науки (социология, политэкономия, история). Для народников (как и для Герцена) было характерно отношение к истории как к «импровизации» и акцентирование той роли, которую в ней играет критически мыслящая, свободная и творческая личность. На смену риторике реализма и объективизма (влияние «среды» в ее природно-физиологических и экономических факторах) приходит субъективистски окрашенная риторика, выдвигающая на первый план личность (то есть интеллигенцию) как историческую силу, способную своим революционизирующим жизнь творческим порывом и героической борьбой с инерцией «среды» увлечь за собой народную массу и побудить ее перейти к новым, более прогрессивным и гуманным формам общественной жизни. Если Чернышевский, Писарев и Добролюбов пытались доказать, что этика и наука не противоречат друг другу, то народники склонны были противопоставлять мораль — науке, а общественным наукам — науки естественные (в теоретической форме эта тенденция ярче всего реализовалось в трудах ).

Общественная жизнь, полагали народники, может и должна рассматриваться не только в категориях теоретического исследования, но и в категориях добра и зла, прогресса и регресса. Эта установка нашла себе выражение в учении о субъективном методе в социальных науках. Историческая жизнь — суть жизнь существ, наделенных моральным сознанием, а потому она не может исследоваться только «объективно». Личность может и должна рассматривать те или иные явления «человеческого мира» с точки зрения выработанного ей нравственного и общественного идеала. В народнической среде постоянно шли споры о соотношении субъективного и объективного принципов в познании общества, о границах «субъективного подхода», о соотношении теории и практики… (Спор этот обострился, когда в полемику включились марксисты, сделавшие «субъективизм» главной мишенью в своей полемике с народниками). В целом же, для народников был характерен акцент на субъективном, этически окрашенном подходе к познанию общественных явлений. Философская позиция народничества была, таким образом, эклектичной, двойственной, совмещавшей позитивизм в отношении к природному миру и идеализм в этике и анализе общественной жизни. удачно определил эту позицию как «полупозитивизм». Непоследовательность народников (как еще ранее — Герцена, Огарева, Белинского, Бакунина) сказалась на их неспособности согласовать детерминизм позитивистского толка с утверждением свободы и ответственности отдельного лица, с пафосом служения и жертвы во имя идеала социальной справедливости.

Ниже мы дадим краткий обзор философских и общественных взглядов главных теоретиков народничества.

Цитата

«…Молодежь, испуганная и оскорбленная за Россию, волей-неволей напрягала все свои силы на изучение зла и на отыскание средств к спасению; России... тогда почти никто хорошо не знал — она вся, со своим прошедшим и настоящим, была покрыта канцелярской тайной, для изучения ее приходилось обращаться к рукописной литературе да к сочинениям об нас иностранцев, т. е. к весьма плохим источникам. Но и эти скудные источники были тогда запрещены, что и давало им огромный вес в наших глазах... и правительство становилось в наших глазах партией заговорщиков... Запрещенные книги неминуемо стали казаться чуть ли не откровением свыше, и достоинство их стало тоже неминуемо оценяться не по содержанию, а по степени запрещенности».

Исповедь Кальсиева // Архив русской революции. Т. XI. М., 1991. С. 177.

«Мои студенческие годы протекли в период 1885—1891 годов в Петербурге. Много пришлось мне потолкаться по различным кружкам, действовавшим в это время. Пора была глухая, выдающихся событий что-то я не припомню. Тем не менее подпольная работа не замирала. <…> Работа велась в различных сферах среди учеников средних учебных заведений, среди военных юнкеров, среди рабочих, но больше всего среди студентов. Работа среди студентов большей частью не носила характера какой-нибудь определенной партийной деятельности по известному плану и под руководством какой-нибудь правильно организованной группы. Это была просто беготня по кружкам самообразования да по вечеринкам, на которых дебатировались разные вопросы. Кружки среди учащейся молодежи как-то сами собой возникали в начале каждого учебного года. Почвой для знакомства были в значительной степени землячества, из которых самыми крупными были: пермское, сибирское, волжское, подразделявшиеся на кружки: костромской, нижегородский, самарский, саратовский и другие. Затем знакомились, конечно, в аудиториях и т. д. Собирались и принимались обыкновенно что-нибудь читать: Спенсера, Милля с примечаниями Чернышевского, вообще какой-нибудь курс политической экономии, например Иванюкова, сравнительно редко читали в кружках Маркса, ввиду его тяжеловесности; в ходу был Лавров. Часто читали какие-нибудь статьи из современных журналов.

Иногда кто-нибудь приготовлял самостоятельный реферат. Помню рефераты по этике, по истории революционного движения в России, изложение теории Маркса, о капитализации кустарной промышленности, об отхожих промыслах, об общинном землевладении, об аграрном движении, о сектантах-рационалистах. Много прений вызывали сочинения Льва Толстого, которые часто читались целиком, например “Крейцерова соната”. Кружки эти обыкновенно были недолговечны: они появлялись и пропадали, как мыльные пузыри. Многие из моих знакомых (да и я сам) участвовали одновременно в нескольких кружках, и не успеет один кружок распасться, как уже где-нибудь составился другой. В этой толчее люди знакомились и сближались, и в конце концов получался как бы отстой более серьезной части студенчества. Сами собой образовывались группы лиц, решавших, что пора от слов перейти к делу».

Бартенев, В. В. Воспоминания петербуржца о второй половине 1880-х годов // От народничества к марксизму. Л., 1987. С. 162—163.

«… Был найден синтез между славянофильством и западничеством. Ибо культ “мужика” был подсказан именно славянофилами. Идеология же народничества была скорее западнической (прудоновский безгосударственный социализм). Народничество было движением славянофильским эмоционально и западническим идеологически. Именно это сочетание сообщило ему силу и размах».

Левицкий, С. А. Очерки по истории русской философии. С. 197.

«Идеи народников часто были нечеткими, между ними существовали острые различия, но сходного достаточно, чтобы говорить о подлинном движении. Так, например, они принимали в общих чертах просветительские и моральные уроки Руссо, но не его поклонение государству. Некоторые из народников (возможно, большинство) разделяли его веру в добродетель простых людей, его мысль, что причина морального разложения общественных институтов — их изношенность, его острое недоверие ко всем формам умствования, к интеллектуалам, специалистам, всем самоизолировавшимся кружкам и фракциям. Они принимали аполитические идеи Сен-Симона, но не его технократический централизм. Они разделяли веру в насилие и конспирацию, проповедуемые Бабефом и его учеником Буонаротти, но не их приверженность авторитаризму. Они противостояли (вместе с Сисмонди, Прудоном, Ламенне и всеми, кто создал идею “государства всеобщего благоденствия”), с одной стороны, эволюционистам (laissez-faire), а с другой стороны, центральной власти, будь она националистическая или социалистическая, временная или постоянная, проповедуемая Листом или Мадзини, Лассалем или Марксом. Иногда они близко подходили к позициям западных христианских социалистов, однако без их религиозной веры, так как, подобно французским энциклопедистам прошлого века, верили в “естественную” мораль и научную истину. Такие убеждения их объединили. Но разделяли их не менее глубокие различия».

Берлин, И. История свободы. Россия. М., 2001. С. 305.

«Трудно нам теперь из своего “далека” обвинять их в том, что они плохо делали свое дело. Они не щадили себя, гибли, сходили с ума, — они были готовы на любые подвиги ради своего народа, счастья которого они искренне желали. Они прилагали поистине героические усилия, но все время строили культуру “мимо” представлений народа, не учитывая, не понимая их».

Касьянова, К. О русском национальном характере. М., 1994. С. 56.

Михаил Александрович Бакунин (1814—1876) родился в родовитой дворянской семье. Высшее образование получил в Петербургском артиллерийском училище (1828—1832). Следуя семейной традиции, Бакунин поступил на военную службу, но уже в 1834 году выходит в отставку и живет в Москве, где знакомится с и , став активным участником этого философско-эстетического кружка. В 1840-м году Михаил Александрович отправился учиться за границу (Берлинский университет), но вскоре увлекся общественно-политической деятельностью и довольно быстро стал одной из видных фигур в европейском революционно-демократическом движении. За неподчинение требованию вернуться в Россию Сенат заочно приговорил Бакунина (1844) к лишению прав и ссылке в Сибирь. Революция 1848—1849 годов принесла Михаилу Александровичу европейскую известность как одному из ее героев. Оказавшись после поражения революции в австрийской тюрьме, Бакунин в 1851 году был выдан австрийскими властями царскому правительству. После заключения в Петропавловской крепости Михаил Александрович был сослан в Сибирь, откуда в 1861 году бежал и вновь включился в революционное движение.

В 1864 году он вступил в Международное товарищество рабочих (I Интернационал) и повел борьбу с Карлом Марксом и его сторонниками. В 1872 году марксисты одержали победу над анархистами (Гаагский конгресс) и исключили Бакунина из Интернационала. После исключения Бакунин постепенно отошел от революционной борьбы. Невзгоды и накопившаяся усталость сломили здоровье русского «бунтаря». в 1876 году в Берне, где и был похоронен.

Михаила Бакунина нельзя назвать «народником», если определять этим термином только тех людей, которые принимали непосредственное участие в народническом движении[41], но его теоретические работы (особенно книга «Государство и анархия») имели большое значение для формирования народнического сознания по вопросу о соотношении общества и государства, а также для осмысления ими путей подготовки народного восстания. (Эта работа определила «бунтовщическую» тактику пропаганды «в народе» той части народников, которая осознавала себя принадлежащей «бакунинскому направлению»).

За не слишком долгую жизнь Михаила Бакунина его философские воззрения не раз менялись, причем менялись весьма существенно. По рождению и первоначальному образованию Михаил Александрович принадлежал к людям сороковых годов. Он одним из первых в своем поколении прошел через увлечение Гегелем и слыл среди своих товарищей по кружку Станкевича знатоком гегелевской философии[42]. Однако в 40—50-е годы Бакунин разочаровался в философии и целиком посвятил себя практической деятельности по подрыву правящих режимов Европы. В 60-е—70-е годы он перешел на позиции материализма и написал (наряду с политическими памфлетами и публицистическими статьями) несколько трудов по социальной и теоретической философии. Его главной философской работой было сочинение под названием «Федерализм, социализм и антителеологизм» (1867), где он изложил свой взгляд как на общефилософские, так и на социально-политические проблемы и разработал программу практической реализации социалистического проекта. Социальной философии была посвящена книга «Государство и анархия» — самая, пожалуй, известная в творческом наследии Бакунина.

Центр тяжести теоретических интересов Михаила Александровича лежал в области социальных и политических проблем, а потому в историю русской и европейской мысли он вошел прежде всего как автор русской (бунтовской) версии анархизма. Народнические идеи начали формироваться у Бакунина уже в 40-е годы, когда он стал проявлять повышенный интерес к социальной проблематике и апеллировать
к народу, под которым им понималось угнетенное «большинство». Еще в 1842 году, в пору его близости к младогегельянцам, в статье «Реакция в Германии» Бакунин защищал ставший потом знаменитым тезис: «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть». Тезис этот Михаил Александрович не только формулировал — но и следовал ему на практике.

В 60-е годы Бакунин становится убежденным социалистом и народником, то есть признает социализм наиболее совершенной формой будущего общественного устройства, а его социальную базу в России (вслед за Герценом и Чернышевским) усматривает в общине. Бакунин верил, что воплощение социалистической идеи зависит от национальных и географических особенностей той или иной страны. В России таким специфическим фактором была община с характерными для нее неприятием частной собственности на землю, навыками самоуправления и враждебным отношением к государству.

Бакунин считал русского мужика склонным к бунту, то есть к восстанию против «властей придержащих». В русском крестьянине он видел «прирожденного социалиста». Однако мужика, как полагал Михаил Александрович, нужно «бунтовать», поскольку реализовать свою бунтарскую натуру ему мешает патриархальность общинной жизни, поглощенность отдельного лица миром и традиционная вера в царя-батюшку (антииндивидуализм и царизм в настроениях русского крестьянства мыслились им как следствие патриархальности сельского быта). При этом Бакунин считал возможным и даже необходимым привлекать к делу «бунта» вольных, незакрепощённых людей из народных низов, «на все готовых» и ни к чему не привязанных люмпенов: бродяг, богомольцев, воров и разбойников. В них он видел максимальную степень готовности к «бунту» и рассматривал асоциальный элемент как легко воспламенимый социальный материал, огонь от которого может служить средством разогрева и — в конце концов — воспламенения более инертной, «сырой» крестьянской массы. Так что «бунтарское» направление в народническом движении сформировалось под непосредственным идейным влиянием Бакунина, хотя организационно Михаил Александрович не мог оказывать на него влияния.

В отличие от многих народников Бакунин был далек от идеализации русской деревни и в свой анархический период стоял на интернационалистических позициях. Ему принадлежат слова: «У нас нет отечества. Наше отечество — всемирная революция». Его интернационализм был продолжением его антиэтатизма, то есть неприятия государства, государственного контроля над обществом. Бакунин не отрицал определенной положительной роли государства в прошлом, но государство – не вечно, оно – лишь временная форма, которая должна исчезнуть по мере взросления человека, по мере роста его способности к самоорганизации и по мере овладения им стихийными силами природы.

Его идеал — общество, организованное на началах самоуправления, автономии и свободной федерации индивидов, общин, провинций и наций, его идеал — общество, основанное на принципах свободы, равенства, уважения к личности и способностям каждого индивида. Государственность есть — по самой своей природе — насилие над человеком, она суть извне наложенное на него ограничение свободы, а потому государственность несовместима с социализмом. Отсюда бакунинская максима: «Свобода без социализма – это привилегия и несправедливость; социализм без свободы – это рабство и животное состояние».

Неприятие государства вело к конфликту Бакунина с Марксом и марксистами, поскольку Бакунин не мог по принципиальным соображениям принять учение о неизбежности диктатуры пролетариата на переходный от капитализма к социализму период, как не мог он согласиться и с той ролью, которую в революции и пролетарской диктатуре должна играть рабочая партия. Марксистскому учению о революции, направляемой рабочей партией, Бакунин противопоставил идею стихийного бунта, видя задачу революционной организации в том, чтобы «установить живую бунтовскую связь между разъединенными общинами».

Наука «не может угадать формы будущей общественной жизни», она не в состоянии предсказать будущее там, где речь идет о жизни человеческого общества: слишком много факторов действует в социальном пространстве, слишком много свободных сил вовлечено в большую игру истории. Важно подготовить бунт, который сметет прогнившие устои старого мира, а новое общество сложится само собой в соответствии с идеалом, живущим в народной среде. Надеяться на то, что сегодня мы в деталях сможем прорисовать форму будущего общества, не стоит. Труды Фурье, Сен-Симона, Кабе и других утопистов, разрабатывавших детальные проекты идеального социума, были напрасной тратой времени и сил. Главное — совершить переворот, а живая инициатива народа откроет новые «формы» общественной жизни.

В центре собственно философских интересов Бакунина находились критика теологии и метафизики как «рационализированной» теологии и разработка представления о материи как «вечно подвижной», «деятельной», «живой» основы всего сущего[43]. Бакунин размышлял над законами «великолепно организованного» мира, о взаимодействии целого и части, о мировой причинности и взаимозависимости, о месте человека в мире и о его способности к бунту против природы, о позитивной науке, приводящей к познанию истины. Для него «бытие» — это материя как всемирный поток жизни, а Вселенная — сумма превращений движущейся материи. Человек — продукт материи, оказавшийся, благодаря мыслительной способности, выделенным из природы и способным направлять историческое движение общества. Человек не может изменить природные законы, но он может бороться за свою свободу, изменяя окружающую его природную и социальную среду.

Бакунин исходил из того, что философскому познанию доступны только общие законы действительности: живая действительность неуловима для теоретического познания. Атеизм Михаила Александровича был связан с анархизмом, а последний — с его свободолюбием. Точнее, с определенным пониманием свободы и достоинства человека. В духе Кириллова из знаменитого романа Достоевского «Бесы» он формулировал следующую антитезу: «Бог существует, значит, человек — раб… Человек разумен, справедлив, свободен, — значит, Бога нет»[44].

Бакунин был мыслителем, который хотя и говорил о свободе, но в своем понимании свободы исходил из характерно русского (и непереводимого на другие европейские языки) концепта «воля». Слово «воля» означает отсутствие внешних ограничений, возможность беспрепятственного движения на просторе (степном, речном), когда ничто не мешает «делать, что хочешь» (воля — это свобода беглого крестьянина, казака, странника как свобода «от», а не свобода в рамках добровольно принятых человеком на себя обязательств). Свобода происходит от слова «слобода», слобода же — это такое место, где люди живут кучно, постоянно сталкиваются друг с другом и волей-неволей оказываются перед выбором: война всех против всех и невозможность сохранения мира, благополучия, соответственно — достатка, который всегда сопряжен с концентрацией людей и материальных ресурсов в одном месте, или принятие на себя определенных обязательств, норм, добровольное самоограничение каждого, проживающего в слободе, в обмен на возможность поступать по своему усмотрению в «рамках закона», «устава», «обычая». Бунт Бакунина против государства, как и его бунт против Бога, — это яркое выражение приоритета (в сознании Михаила Александровича) воли-как-своеволия над свободой-как-добровольным-самоограничением. При этом Бакунин, конечно, не отвергает свободы как само-ограничения и само-управления (именно на самоорганизации будет покоиться будущее общество как ассоциация свободных общин), но его отношение к государству и праву, его проповедь бунта и апелляция к «на все готовым» люмпенам, разбойникам и маргиналам как революционному элементу со всей определенностью указывает на то, что воля для Бакунина — это и есть самое главное. Бакунин оставлял непроясненным, каким образом люди, не признающие над собой никакой власти, смогут «после бунта» справиться со своей волей и добровольно ограничить себя…

Цитата

«Мы уже несколько раз высказывали глубокое отвращение к теории Лассаля и Маркса, рекомендующей работникам если не последний идеал, то по крайней мере как ближайшую главную цель — основание народного государства, которое, по их объяснению, будет не что иное, как “пролетариат, возведенный на степень господствующего сословия”.

Спрашивается, если пролетариат будет господствующим сословием, то над кем он будет господствовать? Значит, останется еще другой пролетариат, который будет подчинен этому новому господству, новому государству. Например, хотя бы крестьянская чернь, как известно, не пользующаяся благорасположением марксистов и которая, находясь на низшей степени культуры, будет, вероятно, управляться городским и фабричным пролетариатом; или если взглянуть с национальной точки зрения на этот вопрос, то, положим, для немцев славяне по той же причине станут к победоносному немецкому пролетариату в такое же рабское подчинение, в каком последний находится по отношению к своей буржуазии.

Если есть государство, то, непременно, есть господство, следовательно, и рабство; государство без рабства, открытого или маскированного, немыслимо — вот почему мы враги государства.

Что значит пролетариат, возведенный в господствующее сословие? Неужели весь пролетариат будет стоять во главе управления? Немцев считают около сорока миллионов. Неужели же все сорок миллионов будут членами правительства? Весь народ будет управляющим, а управляемых не будет. Тогда не будет правительства, не будет государства, а если будет государство, то будут и управляемые, будут рабы.

Эта дилемма в теории марксистов решается просто. Под управлением народным они разумеют управление народа посредством небольшого числа представителей, избранных народом. Всеобщее и поголовное право избирательства целым народом так называемых народных представителей и правителей государства — вот последнее слово марксистов, так же как и демократической школы, — ложь, за которою кроется деспотизм управляющего меньшинства, тем более опасная, что она является как выражение мнимой народной воли. Итак, с какой точки зрения ни смотри на этот вопрос, все приходишь к тому же самому печальному результату: к управлению огромного большинства народных масс привилегированным меньшинством. Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников. Да, пожалуй, из бывших работников, но которые, лишь только сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом. Кто может усумниться в этом, тот совсем не знаком с природою человека.

Но эти избранные будут горячо убежденные и к тому же ученые социалисты. Слова “ученый социалист”, “научный социализм”, которые беспрестанно встречаются в сочинениях и речах лассальцев и марксистов, сами собою доказывают, что мнимое народное государство будет не что иное, как весьма деспотическое управление народных масс новою и весьма немногочисленною аристократиею действительных или мнимых ученых. Народ не учен, значит, он целиком будет освобожден от забот управления, целиком будет включен в управляемое стадо. Хорошо освобождение!

Марксисты чувствуют это противоречие и, сознавая, что управление ученых, самое тяжелое, обидное и презрительное в мире, будет, несмотря на все демократические формы, настоящею диктатурою, утешают мыслью, что эта диктатура будет временная и короткая. Они говорят, что единственною заботою и целью ее будет образовать и поднять народ как экономически, так и политически до такой степени, что всякое управление сделается скоро ненужным и государство, утратив весь политический, т. е. господствующий характер, обратится само собою в совершенно свободную организацию экономических интересов и общин.

Тут явное противоречие. Если их государство будет действительно народное, то зачем ему упраздняться, если же его упразднение необходимо для действительного освобождения народа, то как же они смеют его называть народным? Своею полемикою против них мы довели их до сознания, что свобода, или анархия, т. е. вольная организация рабочих масс снизу вверх, есть окончательная цель общественного развития и что всякое государство, не исключая и их народного, есть ярмо, значит, с одной стороны, порождает деспотизм, а с другой — рабство».

Бакунин, М. А. Государственность и анархия // Философия. Социология. Политика / М. Бакунин. М, 1989. С. 482—483.

«Бакунин, что в равной степени могут засвидетельствовать его противники и последователи, посвятил всю свою жизнь борьбе за свободу. Он сражался за нее делом и словом. Больше, чем кто-либо другой в Европе, он отстаивал непрекращающийся бунт против всякой формы существующей власти, непрекращающийся протест во имя всех униженных и оскорбленных, независимо от нации и класса. Сила его деструктивных доводов удивительна по своей убедительности и ясности и до сих пор не получила достойного признания. <…>

Бакунин в самой изысканной и абсолютно некритичной манере XVIII столетия слепляет в один нераздельный ком все известные добродетели (не исследуя, несмотря на свое гегельянское воспитание и знаменитую способность к диалектике, сочетаются ли они и что они вообще значат): справедливость, гуманность, доброту, свободу, равенство (“свобода одного ради равенства всех” — это еще одно его пустое заклинание), науку, разум, здравый смысл, ненависть к привилегиям и монополии, ненависть к угнетению и экс-плуатации, к глупости и бедности, к слабости, несправедливости, снобизму — они представлены в виде единого, ясного, конкретного идеала, достичь которого было бы легко, если б люди не были столь слепы или испорчены. <…>

Бакунин бунтовал против Гегеля и провозглашал ненависть к христианству; но его язык — это набор общих мест из них обоих. Для него все добродетели совместимы и, более того, обуславливают одна другую, свобода одного человека никогда не входит в противоречие со свободой другого при условии, что оба они разумны (так как тогда они не могут преследовать противоречащие друг другу цели); неограниченная свобода не только совместима с неограниченным равенством, но и невозможна без него. Он не хочет серьезно проанализировать ни понятия свободы, ни понятия равенства; он убежден в том, что только вполне устранимые глупость и испорченность людей мешают естественной доброте и мудрости человека устроить рай на земле почти без промедления или, по крайней мере, как только тираническое государство с его порочным и нелепым устройством будет разрушено до основания».

Берлин, И. История свободы. Россия. М., 2001. С. 116—117, 119.

«… он не был серьезным мыслителем; не был он ни моралистом, ни психологом; единственное, чем он обладал, это наблюдательность и темперамент, но этого недостаточно для того, чтобы создать социальную теорию или политическое учение. Из его работ, написанных на протяжении всей его жизни, нельзя извлечь никакой последовательной философской системы, ощущаются только живое воображение, неистовая поэзия и погоня за сильными ощущениями во что бы то ни стало. Он хочет жить на пределе возможного, подрывать монотонную прозу повседневности, то есть всего, что есть мирного, уединенного, аккуратного, упорядоченного, некрупного, мещанского, устойчивого, умеренного. Его позиция и его учение весьма поверхностны, он сам об этом знал и только добродушно смеялся, когда его в этом уличали. Ему хотелось разрушить все, что возможно, и как можно скорее; сама мысль о хаосе любого рода, насилии, бунте его опьяняла».

Берлин, И. Там же. С. 122—123.

Петр Лаврович Лавров (1823—1900) родился в дворянской семье в с. Мелехово Псковской губернии. В 1842 году он закончил Михайловское артиллерийское училище и преподавал (в нем же) математику. С 1846 года — он уже профессор математики в Петербургской артиллерийской академии. В пятидесятые годы Лавров занимался научными исследованиями, издавал научные труды. В 1861 году им была опубликована первая философская книга («Очерки вопросов практической философии. Личность»), побудившая Чернышевского написать статью «Антропологический принцип в философии». В 1866 году Лавров был арестован по делу о покушении Каракозова на Александра II и сослан в Вологодскую губернию, где и написал знаменитые «Исторические письма» (1867). В 1870 году Петр Лавров бежал за границу, где с 1873 года издавал журнал «Вперед» и газету этого же названия. В Париже он стал членом Антропологического общества. Участник Парижской коммуны 1871 года. В Лондоне познакомился с Марксом и Энгельсом. Входил в число членов I Интернационала. Почти тридцать лет Петр Лаврович провел за границей. Умер в 1900 году в Париже.

Из всех идеологов народничества Петр Лавров был, пожалуй, единственным человеком, который по складу своего характера тяготел к теоретическим исследованиям и спокойной кабинетной работе. Свои философские взгляды он стремился структурировать в стройную систему. Однако и ему, как и другим народникам, не удалось согласовать этический идеализм и субъективизм в подходе к общественно-исторической жизни с ориентацией на научно-позитивное объяснение природы.

Отправляясь от антропологической человека, Лавров — подобно идеологам просвещения, Фейербаху, Конту, Марксу и их наследниками — пытался рационально обосновать человеческое достоинство и право каждой личности на счастье и свободу; одна из целей, которую он перед собой ставил, — это освобождение человека от власти религиозных представлений, от иллюзий и заблуждений некритического сознания. Антропологизм как философский принцип означал для него эмансипацию человека от предрассудков средневекового сознания, опору на чувственный опыт и человеческий разум.