Философские и общественно-политические идеи русской интеллигенции (реалисты и народники) (стр. 7 )

[6] Федотов, . соч. С. 70.

[7] Там же. С. 70.

[8] Там же. С. 70.

[9] При отсутствии положительного идеала мы имели бы дело не с интеллигенцией, а с нигилизмом как голым отрицанием традиции. В вырожденной своей форме, в форме «еще» или «уже» не связанной идеалом, беспочвенность порождает те формы разложения интеллигентского сознания и воли, которые в знаменитых романах Тургенева («Отцы и дети») и Достоевского («Бесы») получили определение «нигилизма» и «бесовщины».

[10] Вторая половина ХIХ-го века была золотым веком русской интеллигенции: ее отрыв (по культуре и сознанию) от народа был максимальным, а ее умственные привычки, ее пред-рассудки и интуитивные устремления, ее психология и «ментальность» были еще очень близки к народному сознанию, то есть были традиционными (по происхождению и характеру — древнерусскими). Дворянская «интеллигенция» предшествующего — дворянского — периода была слишком тесно связана с традиционным сословным бытом, обычаями, привычками, с государственной службой (декабристы), то есть была «почвеннее», чем интеллигенция 50-х—90-х годов. Позднее, к началу ХХ-го века, интеллигенция увеличилась количественно, но потеряла в качестве: развитие капитализма в России размывало, с одной стороны, грань между народом и интеллигенцией (все больше людей из народа получает начальное образование, приобщается к городскому образу жизни), а с другой, вместе с количественным ростом «людей умственного труда», интеллигенции все труднее становится поддерживать «чистоту своих рядов» и сохранять квазирелигиозный идейный энтузиазм и твердость выработанного в борьбе и лишениях морального кодекса. После первой русской революции интеллигенция становится проблемой для себя самой, ее «жизненная программа» подвергается критике со стороны «бывших интеллигентов» («вероотступниками» оказались авторы знаменитого сборника 1909 года «Вехи»), а также со стороны российской социал-демократии. Разгром старой интеллигенции после Октябрьской революции хотя и не изгладил из сознания советских людей старое значение слова «интеллигенция», но сделал его более расплывчатым. Понятие «интеллигенция», с одной стороны, стало означать прослойку людей умственного труда и — шире — «совслужащих», а с другой, слова «интеллигент» и «интеллигентность» продолжали означать «порядочность» и «моральную чистоплотность» вкупе с оппозиционным отношением к власти. Весь советский период, вопреки усилиям идеологов советского государства, сохранялось семантическое различие интеллигенции как нравственной категории и интеллигенции в социологическом, официально закрепленном за ней значении.

[11] , Шведова словарь русского языка // Большая электронная энциклопедия Кирилла и Мефодия, 2003.

[12] Впрочем, несмотря на то, что русский интеллигент генетически восходит к романтическому типу личности, однако в интеллигентской среде этот тип получает просветительскую и моралистическую окраску (романтизм же начала девятнадцатого века был окрашен эстетически и связан с художественным и философским творчеством более, чем с социально-политической борьбой). Отцы русской интеллигенции 50-х — 90-х годов (Белинский, Герцен, Огарев) в гораздо большей степени, чем их «наследники по прямой», были эстетически ориентированными людьми. Так, критика мещанства Герценом носит не только этический, но и эстетический характер, в то время как обличение мещанства идеологами народничества окрашено в сугубо моралистические тона.

[13] Одним из пламенных борцов с мещанством был такой выразитель интеллигентски-романтического сознания, как М. Горький, который отдал немало сил и в художественной прозе, в публицистике «борьбе с мещанством»: «Мещанин любит иметь удобную обстановку в своей душе. <…> Он — индивидуалист, это так же верно, как нет козла без запаха.

«В древности еврейский мудрец Гиллель дал человеку удивительно простую и ясную формулу индивидуального и социального поведения.

”Если я не за себя, — сказал он, — то кто же за меня? Но если я только за себя — зачем я?”

Мещанин охотно принимает первую половину формулы и не может вместить другой. Есть два типа индивидуализма: индивидуализм мещанский и героический. Первый ставит “я” в центре мира — нечто удивительное, напыщенное, нищенское. Подумайте, как это красиво — в центре мира стоит жирный человечек с брюшком, любитель устриц, женщин, хороших стихов, сигар, музыки, человек, поглощающий все блага жизни, как бездонный мешок. Всегда несытый, всегда трусливый, он способен возвести свою зубную боль на степень мирового события, “я” для этого паразита — все!» (Горький, М. Заметки о мещанстве // в русской критике : сб. ст. М., 1956. С. 388—389).

[14] В Астрове, в дяде Ване, в трех сестрах из одноименной пьесы, в Пете Трофимове из «Вишневого сада» интеллигенция увидела саму себя, но, признав сходство, осталась недовольна портретом. Чехов, как убеждены были его читатели-интеллигенты, изображал преимущественно неудавшихся интеллигентов, то есть тех, кто хоть и не омещанился, но в то же время не нашел в себе сил для борьбы за правду. Он показывает людей образованных, ищущих смысла, думающих, нравственно чутких, но беспомощных, слабых, он изобразил их в момент, когда они или потеряли, или еще не обрели «общую идею». Чехов рассказывал о русских интеллигентах, раскрывая их жизнь, их мысли и чувства изнутри повседневности, где их внутренняя устремленность к идеалу сталкивалась с бытом, и показывал, как быт отвоевывает себе души интеллигентов (Андрей из «Трех сестер», Войницкий из «Дяди Вани», доктор Старцев из «Ионыча» и др.). И хотя с точки зрения левой интеллигенции и писавших для нее критиков Чехов слишком мрачно смотрел на интеллигенцию, но зато, добавим мы от себя, Чехов раскрыл интеллигентский тип в его чистоте (то есть до или после момента обретения интеллигентом искомого идеала, искомой веры). По Чехову отличительные черты интеллигента состоят в его беспочвенности, в его «затерянности» в кругу «неинтеллигентных» людей, с одной стороны, и в его тоске по идее, по той неведомой еще идее, которая могла бы наполнить его жизнь смыслом, с другой Чеховский интеллигент отчужден и от живущего своим вековым укладом крестьянина, и от мира «деловых людей», и от окружающей его мещанской среды (среды по-своему почвенной и даже нередко приобщенной к культуре и образованию, но «безыдейной», «бескрылой»).

[15] Чернышевский и Добролюбов прошли через семинарию и учились на историко-филологических факультетах (первый — в Петербургском университете, второй — в Педагогическом институте). Писарев после гимназии обучался на том же историко-филологическом факультете Петербургского университета, что и Николай Гаврилович. К научной работе из трех идеологов шестидесятых годов отношение имел один только Чернышевский, в молодые годы занимавшийся эстетикой (эстетическим проблемам была посвящена его магистерская диссертация), а в зрелые годы — политэкономией (труды Чернышевского в этой области высоко ценил К. Маркс). Все трое хорошо владели иностранными языками, занимались переводами, писали стихи (Добролюбов, Писарев), романы (Чернышевский).

[16] Имя это — «нигилист» — поначалу было отвергнуто шестидесятниками, поскольку многие увидели в Базарове пародию на новое поколение, а определение данное ему Тургеневым несправедливым по отношению к «новым людям». Однако позднее отношение шестидесятников к прижившемуся в широких слоях русского общества новому слову изменилось, и некоторые из них согласились принять его уже не в качестве клички, данной им их врагами, а в качестве законного имени. Причиной такого сдвига была радикализация сознания лидеров общественного движения (прежде всего — Дмитрия Писарева, в первой статье о романе «Отцы и дети» выступавшего против «крайностей отрицания», а позднее перешедшего к радикальному «ниспровержению эстетики» в духе Базарова), что, впрочем, не привело к вытеснению широко распространившегося среди левой молодежи термина «реалист». Причем сам Писарев отрицательно относился к тому, чтобы именовать «новых людей» «нигилистами», в то время как его принял и поддерживал.

Напомним также, что хотя в широкий оборот термин «нигилист» был введен Тургеневым, но слово «нигилист» появилось в печати раньше знаменитого романа Ивана Сергеевича: первым использовал его на страницах печати писатель .

[17] Флоровский, Г. Пути русского богословия. Киев, 1991. С. 286.

[18] «Основанием для той части философии, которая рассматривает вопросы о человеке, точно так же служат естественные науки, как и для другой части, рассматривающей вопросы о внешней природе. Принципом философского воззрения на человеческую жизнь со всеми ее феноменами служит выработанная естественными науками идея о единстве человеческого организма; наблюдениями физиологов, зоологов и медиков отстранена всякая мысль о дуализме человека. Философия видит в нем то, что видят медицина, физиология, химия; эти науки доказывают, что никакого дуализма в человеке не видно, а философия прибавляет, что если бы человек имел, кроме реальной своей натуры, другую натуру, то эта другая натура непременно обнаруживалась бы в чем-нибудь, и так как она не обнаруживается ни в чем, так как все происходящее и проявляющееся в человеке происходит по одной реальной его натуре, то другой натуры в нем нет. (Это доказательство имеет совершенную несомненность.) Убедительность [его] равняется убедительности тех оснований, по которым, например, вы, читатель, уверены, что, например, в эту минуту, когда вы читаете эту книгу, в той комнате, где вы сидите, нет льва. Вы так думаете, во-первых, потому, что не видите его глазами, не слышите его рыкания; но это ли одно ручается вам за то, что льва нет в вашей комнате? Нет, есть у вас второе ручательство за то: ручательством служит тот самый факт, что вы живы; если бы в вашей комнате находился лев, он бросился бы на вас и растерзал бы вас. Нет последствий, которыми неизбежно сопровождалось бы присутствие льва, потому вы знаете, что нет тут и льва» (Чернышевский, принцип в философии // Соч. в двух томах / . Т. 2. М. : Мысль, 1987. С. 166—167).

[19] Интересно, что Герцен и Чернышевский, как и Чаадаев, считали такое развитие событий в России не необходимым, но лишь возможным, связывая реализацию этой возможности с «правильным» сознанием и выбором целей развития страны ее элитой: элита (у Чаадаева — царь, европейски образованная дворянская элита, у Герцена и Чернышевского — оппозиционная властям интеллигенция) должна своим воздействием на народные массы направить общественное развитие страны в нужном, единственно верном направлении.

[20] Чернышевского арестовали в момент, когда правительство решило, что его нужно арестовать, не имея на момент ареста никаких конкретных улик против него. Посадив Чернышевского в крепость, следователи путем подтасовок и «задним числом» стали искать улики и выдвигать обвинения против арестованного. Собрать необходимое количество «доказательств» его вины было сложно. Следствие затянулось.

[21] Чернышевский не мог жить без работы. В тюрьме, кроме романа, он написал повесть «Алферьев», роман «Повести в повести», перевел «Исповедь» Руссо и несколько экономических и исторических работ европейских ученых; там же, в Александровском равелине, им были написаны статьи по политической экономии и истории.

[22] , отбывая в 1887—1888 годах (после исключения из Казанского университета) ссылку в деревне Кокушкино, познакомился с романом «Что делать?» и другими сочинениями Чернышевского. «Что делать?» он в те месяцы прочитал пять раз. Потрясенный юноша даже написал письмо в Астрахань, где Чернышевский в то время отбывал ссылку. , правда, так и не дождался.

[23] Вот эта часто цитируемая выдержка из письма Чернышевского сыновьям: «Если вы хотите иметь понятие о том, что есть, по моему мнению, человеческая природа, узнавайте это из единственного мыслителя нашего столетия, у которого были совершенно верные, по-моему, понятия о вещах. Это — Людвиг Фейербах... в молодости знал я целые страницы из него наизусть. И сколько могу судить по моим потускневшим воспоминаниям о нем, остаюсь верным последователем его» (Чернышевский, философские сочинения. Т. 3. М., 1951. С. 713—714).

[24] Здесь мы, само собой, не касаемся пока что его магистерской диссертации по эстетике. О ней речь пойдет ниже.

[25] Сам Чернышевский нередко именно так и поступал: откликаясь, к примеру, на весьма добросовестный и глубокий разбор его «Антропологического принципа» , он не входит в анализ критических доводов своего оппонента, а просто отметает их на том основании, что Юркевич — профессор духовной академии, а потому входить в подробное рассмотрение его аргументации нет никакого смысла, достаточно указать на занимаемое им место работы (профессор духовной академии) и автоматически вытекающую из этого реакционность его философской позиции, что в свою очередь априори обличает ложность и надуманность критических замечаний Юркевича в адрес такого передового мыслителя, как Чернышевский.

[26] Герой романа «Что делать?» Рахметов, профессиональный революционер, ведет аскетический образ жизни и соглашается пользоваться только теми жизненными благами, которые доступны людям «из народа». Чтобы подготовить себя к лишениям (подразумевалось: к тюрьме, пыткам, каторге), Рахметов спит на постели, утыканной гвоздями. Чернышевский подробнейшим образом описывает добровольное самоистязание «нового человека»: «За год перед тем, как [он] во второй… раз пропал из Петербурга, Рахметов сказал Кирсанову: “Дайте мне порядочное количество мази для заживления ран от острых орудий”. Кирсанов дал огромнейшую банку, думая, что Рахметов хочет отнести лекарство в какую-нибудь артель плотников или других мастеровых, которые часто подвергаются порезам. На другое утро хозяйка Рахметова в страшном испуге прибежала к Кирсанову: “Батюшка-лекарь, не знаю, что с моим жильцом сделалось: не выходит долго из своей комнаты, дверь запер, я заглянула в щель; он лежит весь в крови; я как закричу, а он мне говорит сквозь дверь: “Ничего, Аграфена Антоновна”. Какое, ничего! Спаси, батюшка-лекарь, боюсь смертного случаю. Ведь он такой до себя безжалостный”». Кирсанов поскакал. Рахметов отпер дверь с мрачною широкою улыбкою, и посетитель увидел вещь, от которой и не Аграфена Антоновна могла развести руками: спина и бока всего белья Рахметова… были облиты кровью, под кроватью была кровь, войлок, на котором он спал, также в крови; в войлоке были натыканы сотни мелких гвоздей… остриями вверх, они высовывались из войлока чуть не на полвершка; Рахметов лежал на них ночь. “Что это такое, помилуйте, Рахметов”, — с ужасом проговорил Кирсанов. — «Проба. Нужно. Неправдоподобно, конечно; однако же на всякий случай нужно. Вижу, могу”» (Чернышевский, делать? Из рассказов о новых людях. М., 1980. С. 318—319).

[27] Соловьев завершил свою небольшую статью выражением полного согласия с главными выводами диссертации Чернышевского: «Главное ее содержание, — писал он, — сводится к двум положениям: 1) существующее искусство есть лишь слабый суррогат действительности и 2) красота в природе имеет объективную реальность, — эти тезисы останутся. Их утверждение в трактате, стесненное пределами особого философского кругозора автора (он был в то время крайним приверженцем Фейербаха), не разрешает, а только ставит настоящую задачу; но верная постановка есть первый шаг к разрешению. Только на основании этих истин (объективность красоты и недостаточность искусства), а никак не через возвращение к артистическому дилетантизму возможна будет дальнейшая плодотворная работа в области эстетики, которая должна связать художественное творчество с высшими целями жизни» (Соловьев, . соч. : в 2 т. Т. 2. М. : Мысль, 1990. С. 555).

[28] Добролюбов был необыкновенным читателем. Обучаясь в семинарии, он не только читал, но и вел «реестры читанных книг», где отмечал название книги и записывал свое впечатление от прочитанного. С 49 по 53-й год (записи велись с большими перерывами) Добролюбов внес в свои «реестры» несколько тысяч (!) отзывов (подробнее см.: Буртин, Александрович Добролюбов // Добролюбов . соч. в трех томах. Т. 1. М., 1986. С. 8—10).

[29] Интересен состав студентов этого института в годы учебы в нем Добролюбова: 46% студентов составляли «лица, уволенные из духовного звания» (Освободительное движение в России. Вып. 3. Саратов, 1973. С. 3)

[30] Популярность Писарева и при его жизни, и после его смерти была исключительно велика. Если Чернышевского в конце XIX-го — нач. ХХ века почитали, пожалуй, больше, чем читали, то о Писареве этого сказать нельзя. Подростки и юноши вплоть до 10-х—20-х годов следующего века читали Писарева как интересного и острого автора, импонировавшего молодежи своим радикализмом.

На статьях Писарева воспитывались деях годов. Один из народников, , так передает впечатления, которые производили статьи Писарева в те годы: «Словно огромный порыв освежающей бури распахнул двери, разбил окна в мрачном здании нашего пантеона… мы жадно вдыхали чистый воздух, врывавшийся клубами в затхлую и спертую атмосферу традиционных представлений» (Русанов, Н. С. На родине. . М., 1931. С. 85).

Не менее сильным оставалось воздействие Писарева на молодые умы и в следующее десятилетие, «в годы реакции». Приведем очень характерный для восприятия статей Писарева талантливой молодежью 80-х годов отрывок из воспоминаний писателя (цитаты из его студенческого дневника, помеченные 16-м ноября и 1 декабря 1884 года): «Какое великое поле раскидывается перед глазами! Писарев! Писарев! Он указал мне истинное счастье! Перечитывая предыдущие страницы, мне самому теперь смешно и досадно. Если это — необходимое следствие вступления из умственной спячки в царство света и мысли, то я рад, что оно уже произошло. Счастье заключается не в одном сознании исполненного долга и чистой совести. Папа смотрит на счастье с этой точки; может быть, этим счастьем могут довольствоваться пятидесятилетние старики. Сознательное наслаждение жизнью — работать мыслью, насколько хватает сил, не замыкаться в узкую специальность, приобретать всесторонние сведения, работать над собой, не заглушать никаких сомнений, никаких вопросов, пока не добьешься их разрешения… <…> Так много труда, такое широкое поле знаний раскрывается перед глазами, — и чем дальше идешь, тем горизонт все больше и больше расширяется, что, право, нет времени задавать себе неразрешимый вопрос: “Зачем, зачем мне жизнь дана?” И я должен сказать, что этим я обязан Писареву. Писарева не дают читать молодежи, запрещают его, — а если уж на то пошло, Байрон, Гёте и Шиллер принесли мне гораздо больше вреда, может быть, довели бы меня до самоубийства, а Писарев указал мне истинное счастье и путь к нему. “Счастье, — говорит он, — захватывается и вырабатывается, а не получается из рук благодетеля” (Вересаев, в пяти томах. Т. 5. М., 1961. С. 211—212).

Через увлечение Писаревым прошли и братья Ульяновы: «Александр Ильич (старший брат Владимира Ильича Ульянова-Ленина, казненный за подготовку покушения на Александра III. — С. Л.)усиленно читал Писарева, который увлекал его своими статьями по естествознанию, в корне подрывавшими религиозные воззрения. Писарев тогда был запрещен. Читал Писарева усиленно и Владимир Ильич, когда ему было лет 14-15» (Крупская, педагогические произведения. М., 1968. С. 162).

[31] Аполлоний Тианский был философом-пифагорейцем, чудотворцем и магом, жившем в I веке от Р. Х. (о нем мы знаем прежде всего из биографии, составленной Флавием Филостратом).

[32] «…В числе основных задач [этого кружка] было поставлено угашение половой страсти и влечения во всем человечестве. Пусть лучше человечество вымрет, и жизнь остановится, чем жить во грехе. Впрочем, оставалась надежда… на чудо. Вдруг люди станут бессмертными, “в награду за такое подвижничество человечества”, “или будут рождаться каким-нибудь чудесным образом, помимо плотского греха”… Весь «нигилизм» Писарева — справедливо замечает о. Г. Флоровский – был подготовлен именно таким мечтательно-моралистическим перенапряжением и надрывом» (Флоровский, Г. Указ. соч. С. 292—293).

[33] Цит. по: Иванов, // Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона // Большая электронная энциклопедия Кирилла и Мефодия, 2003.

[34] Пустарников, В. // Русская философия. Малый энциклопедический словарь. С. 403.

[35] Термин «профанация» в сочетании с противоположным ему по значению термином «сублимация» (возвышение) широко использовался Б. Вышеславцевым для обозначения такой методологии в сфере гуманитарного и философского знания (методологии, вполне оправданной в сфере научного знания), которая стремится объяснить сложное из простого, пытается свести целое — к простому, состоящему из элементарных частей-элементов. См.: Вышеславцев, преображенного эроса. М., 1994. С. 213—227.

[36] Кружков, объединявших студенческую молодежь демократического направления, было множество, кружок Чайковского был лишь самым крупным и наиболее организованным. Его «агенты» создали сеть филиалов в Москве, Киеве и Одессе, во многих губернских городах (Орел, Тула, Казань, Самара, Вятка, Саратов, Пермь, Ростов, Минск, Вильно и др.). Всего в деятельности кружка участвовало около ста человек. Чайковцы вдохновлялись идеями П. Лаврова и находились в оппозиции к экстремистскому крылу народнического движения, возглавлявшемуся . Нечаев стремился ускорить свержение царского режима, для чего считал необходимым поднять восстание, которое должно было быть подготовлено партией заговорщиков с железной дисциплиной и беспрекословным подчинением «руководящему центру». Эта организация была нацелена на захват власти любой ценой. Нечаев был убежден, что «цель оправдывает средства». Большинство народников не приняло аморализма Нечаева и его немногочисленных сторонников, уверенных, что в борьбе с врагом «все средства хороши». Чайковцы сделали акцент на образовательной деятельности и пропаганде, организовав так называемое «книжное дело», то есть наладив распространение изданий, полезных для «правильного образования» ищущей молодежи.

[37] Анализ социального состава народников 70-х, сделанный историками революционной борьбы в России, показал, что из примерно 6 000 человек, причастных (за десятилетие) к этому движению, 54% составляли учащиеся вузов, гимназий, семинарий и даже — военных училищ. Средний возраст народника в семидесятые годы — 23,6 года. Из них дворян — 31-32%, разночинцев — более 50% (см.: Революционеры 1870-х годов. Л., 1986. С. 39—40).

[38] Самые крупные из процессов над народниками — это процессы «50-ти» (1877) и «193-х» (1877—1878).

[39] Умеренное крыло землевольцев, делавшее ставку на пропагандистскую работу и отвергавшее возможность изменения существующего политического и социалного порядка без сознательного участия в революции большинства народа, организовало группу «Черный передел» (, , и др.).

[40] Ради исторической точности следует отметить, что народовольческая традиция существовала и в 80—90-е годы, хотя и не имела уже прежнего влияния на молодежь. Наиболее известной была революционная организация «Террористическая фракция партии Народная воля» (1886), члены которой готовили покушение на Александра III. За подготовку покушения четверо участников этого кружка были повешены (1887), в числе повешенных был и (старший брат ). Из разрозненных групп наследников народовольчества («группа старых народовольцев», «группа молодых народовольцев») в начале ХХ века сформировалась партия социалистов-революционеров (эсеров). Небольшая часть народников (из тех, кто во второй половине 70-х входил в группу «Черный передел» и выступал против тактики индивидуального террора) перешла на марксистские позиции. В 1883 году, в Женеве, ими была создана первая социал-демократическая организация — группа «Освобождение труда» во главе с .

[41] Правда, некоторое время Михаил Александрович был убежден, что он принимает участие в этом движении, поскольку был введен в заблуждение Нечаевым, убедившим его в том, что он, Нечаев, представляет многочисленную и хорошо законспирированную революционную организацию, так что Бакунин какое-то время полагал, что он непосредственно связан с революционной организацией в России.

[42] От этого периода до нас дошло несколько его статей, названия которых говорят сами за себя: «Гимназические речи Гегеля. Предисловие переводчика», «О философии», «Реакция в Германии», «Шеллинг и откровение», «О современной немецкой философии».

[43] В отличие от большинства теоретиков народничества Бакунин был не позитивистом, а материалистом.

[44] Бакунин, . Социология. Политика. М., 1989. С. 44.

[45] Часть социал-демократов-меньшевиков, возглавляемых Плехановым, вступила в борьбу с социал-демократами-большевиками, возглавлявшимися Лениным. Большевики исходили из необходимости бороться «за перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую» даже вопреки неготовности (с точки зрения ортодоксальной марксистской теории) социально-экономических оснований для такого перехода. Плеханов же был против «форсирования истории», видел в тяге к «ускорению» исторического процесса знакомое ему с молодых лет гипертрофирование роли «субъективного фактора» боевым крылом народников, подозревая за сторонниками революционного активизма готовность к осуществлению революционного насилия (избранного) меньшинства над инертной «народной массой».

[46] На языке философской публицистики Михайловский выразил, по сути, ту же самую мысль, что и Риккерт, разделивший науки на номотетические (естественно-математические) и идеографические (гуманитарно-исторические) и утверждавший, что в области «наук о духе» неизбежна и вполне правомерна оценка изучаемых явлений с точки зрения ценностей.

[47] Схема эта представляет собой видоизменение трехчленной схемы исторического развития О. Конта, которую Михайловский ценил весьма высоко. По Конту, история делится на три стадии: теологическую, метафизическую и научно-положительную, так что мировоззрение человека развивается от «иллюзорного» к «научному» сознанию.

[48] Цит. по: Левицкий, по истории русской философии. М., 1996. С. 196.

[49] Встань, человек! (Хрестоматия). М., 1985. С. 54—55.

[50] Михайловский, собрание сочинений. Т. I. Предисловие к третьему изданию. С. V. Цит. по: Лосский, русской философии. М., 1991. С. 74.

[51] Но если можно сказать, что тяга русского человека к соединению истины с добром нашла себе идеальное словесное выражение в слове «правда», то верно и обратное: присутствие в русской лексике концепта «правда» во многом предопределило саму эту тягу, задало тот неосознаваемый смысловой горизонт, в котором русский образованный человек искал «точку опоры» в стремительно изменявшемся и в то же время — инертном, косном мире.

[52] Михайловский, собрание сочинений. Т. I. С. 347 (Цит. С. 74).