Шифры и революционеры России (стр. 14 )

Конец.

Итак, мы привели здесь лишь общий «скелет» обширной книги П. Розенталя (Бундовца), являющейся, по сути, настоящим теоретическим исследованием из области криптографии и криптологии. На конкретных примерах автор подробнейшим образом продемонстрировал, как можно вскрыть те или иные практикуемые подпольщиками шифры, какие они имеют пороки и как их можно избежать. Все это было очень важно в момент быстрого роста революционного движения, когда в его ряды вливались все новые новобранцы. Однако, книга Павла Исааковича так и не смогла переломить отрицательные тенденции в переписке революционеров более позднего времени.
Анализируя работу Розенталя, нетрудно обнаружить в ней давно нам знакомые шифры. В частности, систему Златопольского, которую автор именует «сокращенным гамбеттовским шифром». В то же время он ничего не говорит о первоисточнике всех гамбеттовских ключей – шифре Виженера. Именно с него началась разработка подобных периодических систем. Впрочем в книге есть «замаскированный гамбеттовский шифр» – цифровой вариант «Виженера». Приведенная Розенталем таблица является связующей нитью между шифром французского дипломата XVI века и гамбеттовским шифром революционеров 1870-х годов. Между прочим в подпольной практике были другие варианты подобного ключа, но информации о них у Розенталя нет.
 
Описанный им в XII главе «слитный периодический шифр» довольно сложен для практического использования. Однако он близко стоит к широко применяемому в современном шифровании «криптографическому сложению» (или, аналогично, вычитанию). Еще его называют принципом Фибоначчи или китайской арифметикой. Согласно этому правилу, при сложении цифр у чисел больше 10, десятка опускается (не переносится в следующий разряд). Например: 2368 + 2955 = 2 + 2,3 + 9,6 + 5,8 + 5 = 4213. В результате математические вычисления при шифровке значительно упрощаются, а нежелательная дешифровка, наоборот, усложняется. Но революционерам это правило так и осталось неизвестным. Хотя от сложения по модулю 30 (система Златопольского) до сложения по модулю 10 (принцип Фибоначчи) всего один шаг.
Интересно и то, что Розенталь называет «сокращенный гамбеттовский шифр» в числе самых распространенных в революционном подполье систем криптографии. Однако, например, в практике раннего большевизма мы его так и не встретим.
Ничего автор книги не говорит и о «шифре по таблице Пифагора» – более удачной разновидности квадратного шифра с фиктивными цифрами. Напомним, что Розенталь работал над брошюрой в тюрьме и поэтому не имел представления о книжке Бахарева-Акимова.
Совершенно в книге Бундовца не отразились системы перестановок. Хотя о них революционеры, безусловно, знали. Более того – в таком шифре как «сложный квадратный» Розенталь подробно развил принцип числового распределителя (и вертикального, и горизонтального). Здесь фактически объединены идеи «квадратного шифра» и «шифра нигилистов».
 
Павел Розенталь преувеличивает опыт такой организации, как «Народная Воля». Основные ее шифры (квадратный, гамбеттовский, сокращенный гамбеттовский, замаскированный гамбеттовский) он в своем исследовании раскритиковал до основания. Но эту ошибку понять нетрудно – о шифрпрактике народовольцев автор мог судить только на основе революционных легенд.
Розенталь (как и Акимов) дает немало способов криптографии, которые нам ранее не встречались. Ясно, что они появились где-то в период упадка народовольчества. Но конкретных случаев их применения среди опубликованных документов нет. Вероятно они есть в государственных архивах (перлюстрации полиции). Изучение их могло бы пролить свет на более конкретные сроки внедрения в практику этих шифров и их возможное авторство.
Кстати, те названия шифров, которые приводит Розенталь, очевидно, даны им самим, или же использовались в среде БУНДа. Ведь у Акимова (представителя петербургской подпольной школы) мы находим более упрощенные термины.
 
Совершенно ясно и то, что описанный в книге «Рациональный шифр» придуман самим Павлом Розенталем. На это указывает хотя бы тот факт, что частотная таблица встречаемости знаков в русском языке, без сомнения, подсчитана им лично. Любопытно сравнить эти подсчеты со стандартной таблицей относительной частоты встречаемости букв русского алфавита. Некоторая часть их имеет существенные расхождения. Так, для самой распространенной буквы «О» эта величина равна 90, а не 112 (как у Розенталя). Или букве «А» соответствует 62 против его 75. Отчасти это объясняется старыми правилами орфографии. Но в подавляющем большинстве случаев цифры революционера и современных криптографов совпадают, или же очень близки друг к другу (33).
Попытка изобрести «идеальный шифр» просто замечательна. Однако до идеала здесь было далеко. Разумеется, по сравнению с действующими на тот момент шифрсистемами, эта действительно обладала огромным запасом прочности. Кроме того, она выходила за рамки революционной традиции, что тоже очень важно. Но сама идея пропорционального шифра была стара как мир. С давних пор она использовалась в криптографической практике, и методы вскрытия подобных шифров так же были давно разработаны. При достаточно обширных криптограммах задача эта вполне решалась. Как здесь автор не предостерегал от ошибок, но их революционеры избежать вряд ли могли. К тому же, похоже на то, что «Рациональный шифр» так и не получил серьезного распространения из-за сложности своего построения.
 
В книге Розенталь делает специальную оговорку, что приводит в ней не все известные шифры, а только те, обнародование которых считает удобным. Значит, были и другие системы. Одну из них назвал друг и первый биограф Розенталя бундовец Гирш Лурье. Это с его слов известно, что в начале 1900-х годов Розенталь и Портной «реформировали бундовский шифр, введя смешанный еврейско-русский ключ» (34). Больше ничего мы об этом не знаем.
Можно лишь предположить, что здесь подразумевается способ шифрования текстов, написанных по определенным правилам сразу двумя языками. Это старинный и очень эффективный прием криптографии, которым достигалось выравнивание статистических характеристик шифруемых текстов, что окончательно запутывало дешифровщика. К тому же для успешного разбора таких криптограмм требовалось знание еврейского жаргона, что еще больше усложняло работу.
 
Подводя итог рассмотрению этой замечательной книги, развенчаем еще один исторический миф. Считается почему-то (хотя ясно, почему!), что лучшими конспираторами в революционном подполье являлись большевики. Но факты показывают совсем иное. Среди революционеров, реально внесших вклад в развитие шифров подполья, мы видим Владимира Сапежко (будущего меньшевика), Владимира Акимова (экономиста, врага ленинизма) и Павла Розенталя (бундовца-националиста). Добавим в этот ряд искровца Михаила Вечеслова. Примерно в то же время (1901 год) он работал над своей брошюрой «О шифрах». Она так и не была издана редакторами газеты «Искра». Но сам факт примечателен. Автор этой брошюры примкнул впоследствии к меньшевистской фракции РСДРП.
К сожалению, приклеенный припартийными историками «ярлык» оппортунистов привел к забвению всех этих революционеров. Конечно, и у большевиков имелись первоклассные подпольщики-конспираторы. Они так же пытались разрабатывать новые шифры и имели свой собственный тяжелый опыт пренебрежения основами криптографии. И во всем этом нам еще предстоит тщательнейшим образом разбираться. Речь не об этом. Но очевидное игнорирование в нашей исторической литературе заслуг представителей других (не большевистских) политических течений антиисторично и делает из истории как науки только ее подобие, изымая из нее множество захватывающих страниц.
То же самое можно сказать не только о социал-демократах. Параллельно с марксистами в России действовали другие подпольные левые политические образования. Здесь укажем и целый ряд национальных партий, исповедующих различные политические взгляды – польские, финские, украинские, белорусские, литовские, латышские, армянские, грузинские организации. Впрочем, для нас они мало интересны. Но мимо одной из них пройти никак невозможно. Имеется в виду знаменитая Партия социалистов-революционеров (ПСР), прямая продолжательница дела «Народной Воли».

Глава третья. Партия социалистов-революционеров

В начале ХХ века резко обострившиеся классовые противоречия придали новый сильнейший толчок революционному движению в России. Ширилась не только социал-демократия. Свежее дыхание обрели многочисленные неонародовольческие кружки. Зашевелилась старая эмиграция. В конце 1901 года состоявшееся за границей совещание отдельных групп социалистов-революционеров учредило новую партию эсеров. У истоков ПСР с самого начала стояли ветераны народничества и народовольчества – Е. Брешковская, М. Гоц, М. Натансон, Н. Ракитников, Н. Чайковский, Н. Тютчев… Список этот можно продолжать и продолжать. Влияние старых народовольцев испытали на себе большинство молодых революционеров, ставших первыми эсерами и боевиками.
ПСР гремела в России в прямом и переносном смысле. Ряд удачных покушений на видных царских сановников до невероятных размеров подняли ее популярность. Это мало нравилось основным оппонентам эсеров – марксистам. А царская полиция направила на борьбу с террористическим кошмаром свои лучшие силы.
Все это привело к тому, что теоретическая и практическая деятельность партии эсеров получила сравнительно широкое освещение. Причем со всех точек политического спектра – от революционеров до деятелей царского сыска. Но о такой деликатной детали конспиративной деятельности эсеров, как их шифры, мы знаем очень и очень мало. Однако конспирация являлась общей наукой для всех нелегальных организаций России. И ясно, что изученные нами шифры социал-демократов имели такое же распространение среди эсеров. Ведь здесь действовали точные криптографические законы, а не правила политической борьбы.
Эту мысль подтверждают и редкие жандармские документы, имеющиеся в нашем распоряжении. Вот, к примеру, выдержка из доклада начальника Петербургского охранного отделения подполковника Кременецкого директору Департамента полиции Лопухину от 01.01.01 года:
«Вся конспиративная переписка партии эс-эров шифруется при помощи известного календаря Гатцука, издаваемого в Киеве… Ключом к переписке с Москвой и Харьковом служит имя «Николай», с Екатеринославом – «Огюст Кант», а заграничная переписка шифруется по 8-й книге за август сего года журнала «Мир Божий». Второму отделению при дешифровании заграничной переписки следует к проставленной на письме дате прибавить число 13, то есть разницу между старым и новым стилем, и полученное число укажет ту страницу в указанной книге, с которой начата шифровка…» (35).
Доклад Кременецкого не вызывает никаких вопросов – речь в нем идет о квадратных (или же гамбеттовских) и книжных ключах, традиционных для российского подполья.
 
Вот еще один пример. К партии эсеров близко стоял старый народоволец и издатель журнала «Былое» Владимир Бурцев. В качестве адепта террора он был под неусыпным контролем заграничной агентуры Департамента полиции. Возле него постоянно действовали осведомители. Например, некий Лев Бейтнер, бывший у Бурцева одно время чуть ли не личным секретарем. Возможно, через него, а может и через иные агентурные источники, жандармы многое знали о деятельности своего поднадзорного.
В 1914 году в журнале «Минувшее» (Париж) бывший охранник Л. Меньшиков опубликовал разоблачительную статью «Русский политический сыск за границей». На основе этой публикации видный марксист и журналист Л. Троцкий в том же году печатает свою работу: «Гартинг и Меньшиков». Она вышла уже в самой России – в газете «Киевская мысль». Через такую длинную цепь Париж-Киев мы узнаем сегодня о шифре В. Бурцева. Цитируем:
«Департаменту [полиции – А. С.] известен был ключ шифра, который употреблялся всеми находившимися в конспиративных сношениях с Бурцевым. Шифр этот: «И вот тебе, коршун, награда за жизнь воровскую твою». Происходило, следовательно, вот что: Бурцев писал черновик письма, заменяя буквы цифрами, подписывал фразу ключа, букву под буквой, подставляя и в ней цифры, слагая обе строки и посылая адресату цифры суммы. Получатель проводил ту же изнурительную работу в обратном порядке и таким образом выписывал фразу, которая в это время была уже доподлинно известна Департаменту, может быть даже по бурцевскому черновику» (36).
Ироничное изложение Троцким гамбеттовского шифра Бурцева просто восхитительно. Особенно любопытно его указание на «изнурительную работу». Дело в том, что Троцкий сам немало пользовался тем же самым «гамбеттом» и имел здесь собственный опыт.
 
И Кременецкий, и Меньшиков только подтверждают нам старые истины и не дают ничего нового. Однако у эсеров были и свои собственные нововведения. Об одном из них мы узнаем из письма главы Боевой организации Евно Азефа (он же по совместительству агент полиции «Виноградов») к старому народнику Николаю Чайковскому. Письмо датировано 1905 годом и адресовано в Лондон. Чайковский, как и Азеф, был членом Центрального комитета ПСР.
«О всяком предположительном транспорте сообщать раньше в Петербургский комитет по имеющемуся у вас адресу… Шифр – наш обычный.

276  20 5 8 3  0

 а  е к п ф  щ б  ж  л р  х ы  в  з  м с ц ю  и н т ч я д г  э  о  у  ш  –

Ключ: 3162» (37).

Если вникнуть в нумерацию букв, то становится очевидным, что она выполнена при помощи следующей таблички:

27	22	17	12	07	31
а	е	к	п	ф	щ
26	21	16	11	06	30
б	ж	л	р	х	ы
25	20	15	10	05	29
в	з	м	с	ц	ю
24	19	14	09	04	28
г	и	н	т	ч	я
23	18	13	08	03	0
д	й	о	у	ш	—

Здесь вписанные в 30-клеточный квадрат буквы алфавита (в его правильном виде вертикальными столбцами) пронумерованы в обратном порядке, начиная с буквы «Ш» (соответствует цифре 3). Оставшиеся в крайнем правом столбце литеры (щ, ы, ю, я) обозначены отдельно. Это несомненно так. Азеф в своем буквенном наборе сначала забыл вписать букву «Г» (= 24), а затем указал ее в конце списка. Приведенная же буква «Э», вероятно, является ошибкой и следует ее читать как «Й». Ведь табличка построена на основе «тюремной азбуки», и к ней добавлена лишь одна буква. Судя по нумерации и народовольческой традиции, это никак не «Э». Нулю в таблице нет буквенного соответствия. Роль его сводилась к разделению двузначных и однозначных цифр.
Рассположив буквы шифра в одну строку, мы получим более простую таблицу, являющуюся, по-сути, обычным ключом Цезаря:

27	26	25	24	23	22	21	20	19	18	17	16	15	14	13	12	11	10	9	8	7	6	5	4	3	31	30	29	28	0
а	б	в	г	д	е	ж	з	и	й	к	л	м	н	о	п	р	с	т	у	ф	х	ц	ч	ш	щ	ы	ю	я	-

Приведенный Азефом числовой ключ так же легко поддается заучиванию. Максимальное число в таблице 31, которое при умножении на число групп в ключе (= 2) дает 62. Предположительно, процесс зашифровки мог выглядеть так:
 
 Текст: р е в о  л  ю  ц и я
 1105 19 28
+
Ключ: 3
Шифр: 14  23 331
 
Здесь мы имеем образец самого настоящего двойного шифра. Может, именно такую систему пытался запечатлеть в романе «Андрей Кожухов» Степняк-Кравчинский. А бундовец П. Розенталь назвал ее «вторичным слитным шифром». Это был один из наиболее стойких видов, употребляемых революционерами, среди всех периодических систем криптографии. Правда в данном случае представлен его простейший вариант. Таким образом двойные шифры прочно вошли в практику эсеровской партии. Недаром Азеф писал Чайковскому, что «шифр – наш обычный». А вот еще один пример (из опыта 1918 года!), взятый из переписки членов ЦК ПСР А. Альтовского и Н. Ракитникова: «Посылаю… два наших новых ключа, так как не помню, дал ли я их… перед отъездом… Для сношений с ЦК будем пользоваться этими ключами, а так же ключом ЦК (двойным - сложение)» (38). Аналогия с шифром из 1905 года  очевидна.
 
Кроме шифров в эсеровской подпольной практике нашли широкое применение всевозможные виды кодов. Так, в конце 1906 года группа террористов Никитенко – Синявского – Наумова (осколок известного Боевого отряда при ЦК ПСР Льва Зильберберга) начала вынашивать планы покушений на императора Николая II, командующего Петербургским военным округом великого князя Николая Николаевича и председателя Совета министров Столыпина. С этой целью они попытались завербовать казака императорского конвоя Ратимова. Уклоняясь от непосредственного участия в теракте, он, однако, дал согласие телеграфно оповещать эсеров по данному ему адресу о времени прибытия в Царское село великого князя и премьер-министра. Для этого эсерами был выработан следующий код. В депеше всегда должно было стоять слово «Приезжайте». «Захворал» – обозначало утренние часы, от 10 до 12; «Заболел» – вечерние, от 5 до 10 часов; «Степан», «Дядя» – Великий князь Николай Николаевич; «Иван», «Отец» – Столыпин. Таким образом, телеграмма: «Приезжайте, заболел Иван» обозначала, что премьер-министр приезжает к царю на доклад между 5 и 10 часами вечера.
Поглощенные своими планами, эсеры не догадывались, что Ратимов вел с ними двойную игру в интересах полиции. В результате этого дела в марте 1907 года было арестовано 28 эсеров, из которых трое руководителей группы подверглись смертной казни, а 15 подсудимых ушли в каторгу и ссылку. Представленная в громком судебном разбирательстве условная телеграмма Ратимова о предстоящей поездке к царю его дяди Николая Николаевича послужила одной из главных улик обвинения. Она была обнаружена при обыске террористов и инспирирована начальником Петербургского охранного отделения Герасимовым (39).
 
Теперь обратимся к воспоминаниям Виктора Чернова – одного из идеологов и руководителей ПСР. Он написал их в эмиграции, где кончил свои дни в 1952 году. Чернов стоял у истоков эсеровской партии, прожил бурную жизнь и был прикосновенен к важнейшим тайнам своей эпохи. И его мемуары – важный документ истории.
«Для связи с русскими товарищами у нас были шифры и код, а кроме того условные краткие сообщения почтовыми открытками. Свой особый условный смысл имели трафаретные приветствия, лучше всего печатные, ко дню рождения, именин, вступления в брак и т. д. Тут разгадать что-либо был бессилен и сам «Черный кабинет»… Текст открыток совсем не имел никакого значения; иллюстрация, изображавшая, например, мужские фигуры, означала успешный ход работы, женские фигуры – трудности и неудачи» (40).
Эти воспоминания Чернова относятся к деятельности центральной Боевой Организации, руководимой Евно Азефом и Борисом Савинковым. Действующая совершенно самостоятельно и изолированно, в глубокой тайне, она контактировала исключительно с заграничным центром эсеровской партии, который возглавлял старый народоволец Михаил Гоц. Переписка была редкой. Все обставлялось самой тщательной конспирацией.
 
 Особо важные письма отправлялись в Россию надежными курьерами в легальных книгах и журналах, где химией и шифром вписывался секретный текст. Одним из таких курьеров стал известный в последствии эсер Владимир Зензинов. Именно он в 1904 году, в момент охоты боевиков за министром внутренних дел В. Плеве, привез из Женевы в Москву для руководителя Боевой Организации Азефа очень важное письмо от М. Гоца, о чем Зензинов рассказал в своих воспоминаниях. Из них нам интересен также следующий фрагмент: «Ничего компрометирующего у меня никогда не было; все свои адреса и нужные свидания я записывал мнемонически — замечательный метод, которому меня в свое время научил Михаил Рафаилович [Гоц – А. С.]. Хорошо записанный мнемоническим способом адрес невозможно расшифровать другому — его неудобство заключается лишь в том, что иногда сам забываешь, что сам с собой условился связывать в памяти с тем или другим словом, поэтому сделанные записи необходимо время от времени перечитывать» (40). Здесь мы видим все тот же народовольческий способ опорных слов, о котором в своих мемуарах писал Борис Оржих.
 
 Стоявший во главе БО Евно Азеф, долгие годы сотрудничал с полицией. И он не мог не понимать, что совершенно случайная перлюстрация и расшифровка переписки боевиков могла сразу выявить его двойную игру с полицией и революционерами. Провокатор обманывал и тех и других. Его хозяева в Департаменте полиции даже не подозревали, что он лично курирует БО. Так что возможно сам Азеф развивал подобную секретную переписку. Помимо всего прочего, он гарантировал себя от опасного провала.
Но все это только догадки автора. К сожалению, о реальностях шифрованной переписки эсеров, меньшевиков, бундистов, рабочедельцев и т. п. мы судим лишь по их брошюрам, мемуарам, редким письмам, полицейским документам. И только в случае большевистского крыла РСДРП ученые располагают огромным опубликованным архивом. Его тщательной разработке посвящена третья часть нашей книги.
Но предварительно нужно обратиться еще к одной теме – деятельности дешифровального бюро Департамента полиции, опыта которого справедливо опасался Павел Розенталь.