Гений прыжков (стр. 1 )

Гений прыжков

Среди самых сильных спортивных впечатлений моих мальчишеских лет – прыжки Юрия Степанова. Отчетливо помню, как этот ладный, взрывной атлет легко, с солидным запасом взял высоту 2,02 метра, обыграв Владимира Ситкина, взявшего 2 метра. А ведь сколько лет двухметровый рубеж был неприступен для наших прыгунов! В других ведущих легкоатлетических странах 2 метра были давно пройденным этапом, а мы все примеривались к ним. И вот, наконец, одолели – сначала Владимир Ситкин, потом Юрий Степанов. Вместе со всеми, кто 13 июня 1955 года оказался на стадионе «Динамо» в Петровском парке столицы и кто расположился у голубых экранов телевизоров, радовался этому взлету тогда молодой комментатор Николай Озеров. «Сбылась мечта многих поколений легкоатлетов – взят труднейший психологический барьер», – срывающимся от волнения голосом говорил комментатор. Каково же было мое удивление, когда несколько лет спустя я узнал, что 2-метровый рубеж был взят здесь же, на «Динамо», еще в довоенные годы. В 37-м его покорил студент Московского института физкультуры Николай Ковтун. Но в списках рекордсменов страны его имя значилось недолго. Осенью того же страшного года Ковтун стал жертвой массовых репрессий. Имя «врага народа» тут же было вычеркнуто из списков рекордсменов.

Почти 18 лет – все то время, что Ковтун провел в лагерях и в ссылке, никто из наших высотников не мог приблизиться к его результатам. Сделать это сумел только Юрий Степанов, причем уже тогда, когда Ковтун оказался на свободе. Взяв два метра, Степанов буквально через несколько минут преодолел и 2,02, став полноправным рекордсменом страны. А о Ковтуне вспомнили лишь в начале 60-х, когда он объявился в Москве. Тогда же стало известно о его полной реабилитации. Но и после этого отношение к жертве сталинских репрессий было довольно настороженное. Не помню случая, чтобы Ковтуну доверяли право вручать медали победителям соревнований. Не приглашали его и на встречи с молодыми спортсменами. Ни разу не включали в колонны ветеранов спорта, открывавшие парады на спартакиадах и прочих спортивных праздниках. О нем не писали журналисты...

Болью были пронизаны слова воспоминаний его вдовы Евгении Прокофьевны Ковтун. Эта отважная женщина далеко не сразу откликнулась на мою просьбу поделиться воспоминаниями. И потому что воспоминания горькие, и потому что, как ей казалось, мало кому сейчас нужны. Вдова Ковтуна передала мне и единственный экземпляр написанной много лет самим Николаем Ивановичем его спортивной биографии.

В компании современных прыгунов в высоту Ковтун, едва переросший 180 сантиметров, мог бы и затеряться, ведь нынешние лидеры в этом виде – кто под 2 метра, а кто и выше. Да, своим соперникам в росте он уступал, а вот мощью мышц и силой характера превосходил многих из них. Статный, молодцеватый, с добрым, открытым лицом – таким Ковтун смотрит с немногих уцелевших фотографий (его семейный архив был изъят при аресте, тут же уничтожили фотографии «врага народа» и некоторые из его товарищей по спорту, не удалось обнаружить его снимки и в архивах известных фоторепортеров).

– Он был прыжковым гением, – убеждал меня один из главных соперников Ковтуна заслуженный мастер спорта Эдмунд Рохлин. – Ни до Николая, ни после мне не приходилось встречать столь двигательно одаренного атлета, способного при определенной подготовке побеждать на всесоюзной арене в любом из видов прыжков.

До появления Ковтуна рекордсмен страны по прыжкам в высоту Эдмунд Рохлин несколько лет не знал поражений в своем коронном виде. И хотя Ковтун побил рекорд Рохлина, Эдмунд не таил зла, более того, они подружились и, когда ленинградец Рохлин бывал в Москве и когда оказывались на сборах, всегда тренировались вместе. Узнав об аресте Ковтуна, Рохлин не поверил в то, что его товарищ – враг, и не стал уничтожать фотографии Ковтуна, хотя сам мог и поплатиться за это. Много лет спустя они встретились на трибунах стадиона во время каких-то легкоатлетических соревнований. Были объятия, слезы, воспоминания. Дружба выдержала испытание временем, испытание клеветой.

– Какой Николай был товарищ! – говорил мне неоднократный чемпион страны в тройном прыжке Борис Замбримборц. – Таких преданных, верных, надежных друзей у меня больше не было...

За дружбу с Ковтуном и нежелание отречься от товарища после его ареста Замбриборц был исключен из комсомола и попал под подозрение как подручный агента иностранной разведки. Впоследствии на войне он действительно стал разведчиком, командиром взвода разведки. После ранения был переведен в другую часть и потому не сразу получил боевые ордена. Награды нашли героя лишь в 70-е годы, когда ему были вручены три ордена Красной Звезды.

– Ковтун поражал талантом и своей подготовкой, – продолжал воспоминания Замбримборц. – Прыгучий, как резиновый мяч, быстрый, ловкий, мощный. Он мог бы побеждать и особо не утруждая себя на тренировках, но работал на них до седьмого пота и так развил мышцы, что ноги у него стали, как пружины. Убежден: если бы, благодаря фантастической машине времени, Ковтуну удалось бы вновь стать молодым и перенестись в наши дни, он был бы в числе – лучших современных прыгунов в высоту и, конечно, тройным.

Николай Ковтун был рекордсменом страны и в тройном прыжке, был близок к рекорду и в прыжках в длину, в считанные дни освоил прыжки с шестом, да так, что стал чемпионом ВЦСПС!

– У всех ребят, приехавших с КВЖД, была прекрасная физическая подготовка, но и на их фоне Ковтун выделялся прыгучестью, силой, – рассказывал мне тренер Ковтуна легендарный Николай Озолин, впоследствии – профессор, заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер СССР, – и плюс к этому целеустремленностью, выдержкой, хладнокровием. Работать с ним было интересно и приятно. Помню, как он поразил меня в 1936 году, когда мы только познакомились и начали сотрудничать. Не имея ни малейшего представления о технике прыжков с шестом, он за три тренировки так ее освоил, что взял высоту порядка 3,90... Я десять лет шел к этой высоте, а ему хватило трех дней! Талант, величайший талант!

Прошу Николая Георгиевича рассказать о дне 17 июня 1937 года, когда у нас в стране была впервые покорена двухметровая высота. Для Озолина этот день памятен еще и потому, что и сам он установил всесоюзный рекорд – в своем любимом виде – прыжках с шестом.

– В тот день на столичном стадионе «Динамо» проходили соревнования под девизом «Мастера спорта – детям», – вспоминал Озолин. – 50 тысяч мальчишек и девчонок, собравшихся на трибунах стадиона в Петровском парке, горячо поддерживали спортсменов, и это создавало особую приподнятую атмосферу. С Николаем мы прыгали в соседних секторах. Для тех, кто сидел на Северной трибуне, наши сектора были за правыми футбольными воротами. Яма для прыжков с шестом располагалась ближе к Южной трибуне, а для прыжков в высоту – ближе к Северной. Взяв 1,90, а может, чуть больше (точно уже сейчас не помню), Николай подошел ко мне и спросил, какую ставить следующую высоту. Тут как раз подходит судья и задает мне аналогичный вопрос: какую ставить высоту в прыжках с шестом? Долго не раздумывая, я прошу мне поставить 4,27, что превышало рекорд Европы. А Николаю советую поставить 2 метра – надо же когда-то примериваться к этой высоте. Ковтун соглашается с моим доводом и идет готовиться к прыжку. В его секторе планку устанавливают быстрее, чем в моем... Разбег, толчок и вот уже Ковтун над планкой. Есть! Голос судьи тонет в шуме трибун, Молодчина! Теперь мой черед. Разбегаюсь и вкладываю все силы в прыжок. И уже в полете чувствую, что рекорд есть. Потом при повторном измерении высоты мой результат оказывается на сантиметр ниже – 4,26, а у Ковтуна на сантиметр выше – 2,01.

Что творилось на трибунах, нельзя передать никакими словами, говорили мне очевидцы этих прыжков. Куда там нынешним футбольным фанатам до мальчишек и девчонок 30-х!.. Пока еще немногие из ребят хлебнули горя, немногие разуверились в справедливости. С горячим энтузиастом они аплодировали чудо-прыгунам, радуясь их взлету. Волна радости захлестнула и Ковтуна. И его можно понять, ведь рекорд страны он улучшил сразу на 7,5 сантиметра, что само по себе тоже являлось рекордом – такого скачка результатов в этом виде история легкой атлетики не знала. Потом, мысленно возвращаясь к прыжку на 2,01, он напишет в своей спортивной автобиографии: «После преодоления этой высоты я был до того поражен, что на вопрос судей, какую поставить следующую высоту, ответил: «Если вы поставите планку на 1 метр 50 сантиметров, я не возьму и ее – такая во мне произошла разрядка».

Как он готовился к этому удивительному взлету? Обратимся вновь к его воспоминаниям.

«Я родился в 1915 году в китайском городе Харбине, – писал Ковтун. – Отца своего не помню. Знаю, по рассказам матери, что он был мобилизован в армию в 1915 году, когда мне было три месяца, и пропал без вести в первую империалистическую войну.

С раннего детства я воспитывался у родителей моей матери, ввиду того что она все время работала по найму на разных работах. Дома за мной большого присмотра не было, я мог во внеучебное время заниматься, чем мне хотелось.

В играх со своими сверстниками старался быть везде первым, видимо, это также сыграло какую-то роль в воспитании моего характера... Километрах в трех от нашего поселка находилась река Сунгури, куда мы с мальчишками бегали купаться. Тот, кто оказывался быстрее всех, получал право купаться первым. Проигравшие вынуждены были ожидать на берегу, пока «чемпион» не разрешит им окунуться. Так вот, я почти никогда не оказывался среди проигравших, а если это и случалось, то проигрыш переживал очень болезненно.

Лет в 14–15 увлекся волейболом и баскетболом и уже через год играл за первые команды нашего спортклуба железнодорожников в этих видах. После одной из игр ко мне подошел наш инструктор физкультуры, один из ведущих легкоатлетов-многоборцев того времени Петр Васильевич Лушай и посоветовал всерьез заняться прыжками. Он убеждал, что с такой прыгучестью, как у меня, можно многого достичь в легкой атлетике, но я и слушать не хотел. Мне нравилось играть. Я чувствовал, что в волейболе и баскетболе сумею лучше проявить себя. не сдавался. Он обратился в правление нашего клуба с тем, чтобы меня обязали защищать честь коллектива и в соревнованиях по легкой атлетике. Под давлением нашего спортивного руководства я вынужден был согласиться. На первых же соревнованиях мне пришлось выступать сразу в четырех видах легкой атлетики. Удовлетворение принесли прыжки в длину, где я безо всякой подготовки показал результат 6 метров 12 сантиметров, и прыжки в высоту, в которых я преодолел планку на высоте 1 метр 70 сантиметров. Так осенью 1932 года я открыл для себя легкую атлетику.

Петр Васильевич после соревнований заметил, что мой стиль – «перешагивание» – уже устарел, и мы стали разучивать «хорейн», или по-русски «перекат». И уже весной следующего года, прыгая новым способом, я поднял планку личного рекорда на 10 сантиметров. Но вскоре Петра Васильевича от нас перевели. И вновь увлечение спортивными играми перевесило. Впрочем, когда было необходимо, я защищал честь клуба и в соревнованиях по легкой атлетике, но результаты, впрочем, не повышались. Скажем, в прыжках в высоту я регулярно брал 1 метр 80.

В 1935 году после продажи Китайско-Восточной железной дороги в числе других эвакуированных советских граждан мы с матерью были направлены в г. Армавир...» (Как потом выяснят, вся вина Ковтуна и многих других, кто вернулся с КВЖД, состояла в том, что они жили и работали в Китае, а значит, могли быть связаны с иностранной разведкой.)

По приезде в Советский Союз Ковтун сразу обратил на себя внимание специалистов легкой атлетики. Уже на первых соревнованиях – а это было первенство Азово-Черноморского края среди детских домов (попутно замечу, как жаль, что подобного роде соревнования исчезли из спортивного календаря) – выступавший вне конкурса Ковтун показывает свой обычный результат – 1,80, который оказывается выше рекорда края. Тут же его приглашают в Ростов-на-Дону. Потренировавшись несколько месяцев у Всеволода Андреевича Мальцева, он выигрывает первенство ВЦСПС в прыжках в высоту и в тройном прыжке. В своем коронном виде наконец бьет личный рекорд, показывая результат 1,82. Но особенно радует его то, что он на равных борется с сильнейшими легкоатлетами страны. И пусть экс-рекордсмен СССР по прыжкам в высоту Аркадий Гидрат и Эдмунд Рохлин, как и тогдашний рекордсмен Дмитрий Рутер, выступали вне конкурса, но ведь соревновались они вместе с ним, и он не растерялся. Впервые оказавшись среди сильнейших, Ковтун боролся с ними на равных. Это окрылило. Николай стал тренироваться еще упорней, еще больше и в следующем, 1936 году на первенстве общества «Буревестник» в Москве преодолел 1,90, вплотную приблизившись к рекорду страны. А через месяц, вновь выступая в столице – на первенстве ВЦСПС, он с результатом 1,935 становится рекордсменом СССР. Спустя несколько дней новый старт – в Ростове-на-Дону и еще один всесоюзный рекорд – в тройном прыжке: 14,66. Прежний превышен сразу на 36 сантиметров! Таким феерическим было его появление на всесоюзной арене.

«Осенью 1936 года я поступил учиться в Московский институт физической культуры, – пишет Ковтун в автобиографии, – где, к моей великой радости, попал к такому тренеру, как Николай Георгиевич Озолин, о чем боялся даже мечтать.

Всю зиму 1936/37 года я тщательно выполнял все указания Николая Георгиевича. Признаться, мне было очень и очень нелегко, ведь к таким серьезным нагрузкам я не привык. С тренировок приходил не чувствуя ни ног, ни рук, ни спины, одним словом, разбитый. Невольно на память приходили слова некоторых моих товарищей ростовчан перед моим отъездом на учебу в институт, что меня там загоняют. Друзья предупреждали: известно немало случаев, когда способные спортсмены, попадая в инфизкульт, из-за непосильных тренировок быстро угасали и полностью прекращали свою спортивную деятельность. Но я крепился и продолжал неукоснительно выполнять все задания Озолина. Постепенно мышцы наливались силой, усталость отступала, я чувствовал себя все увереннее и увереннее.

Работа на тренировках, проведенная под началом Николая Георгиевича в зимний и весенний период, не замедлила сказаться. Как только я вышел на сектор, сразу же без особого напряжения превзошел свой всесоюзный рекорд, правда, это было на тренировке, но все равно я радовался от души. Теперь из сектора меня невозможно было вытащить. Вместе с другим учеником Озолина Аркадием Гидратом мы устраивали бескомпромиссные поединки. Однажды накануне соревнований на приз открытия летнего сезона (Николай Георгиевич на этой тренировке отсутствовал) мы так с ним завелись, что закончили соперничество на высоте выше двух метров. А на следующий день я с треском провалился на официальных соревнованиях, взяв лишь 1,70. Было до боли обидно, но ничего не поделаешь, видно, получил то, что заслужил – ведь Николай Георгиевич нас предупреждал поберечь силы, раньше времени не распаляться, не заводиться на тренировках, а мы его не послушались.

Подоспели военные сборы, и я уехал в наш лагерь под Серпухов, где двадцать дней не имел возможности прыгать. В свободное время бегал кроссы, занимался гимнастикой, на сей раз точно выполняя указания тренера, как поддерживать спортивную форму. 15 июня Озолин вызвал меня на соревнования в Москву... Придя после долгого перерыва на стадион, испытывал некоторую неуверенность и в то же время жажду прыгать и сумел показать отличный для того времени результат – 2,01».

В прыжках в высоту, где подчас годы уходят на то, чтобы поднять рекордную планку всего на один сантиметр, прогресс Ковтуна, побившего рекорд страны сразу на 7,5 сантиметра, казался невероятным. Не было газеты, которая бы не написала об этом удивительном достижении. Но вскоре восторженные тона в статьях сменились молчанием, словно и не было никогда никакого Николая Ковтуна.

23 октября того же года прямо на тренировке Ковтуна арестовали сотрудники НКВД, а ночью пришли с обыском к жене. Забрали все документы, фотографии, призы и предписали в течение 24 часов покинуть столицу. На руках у нее был трехмесячный ребенок. Визит в приемную НКВД не дал надежды. Кончались деньги. И тут Аркадий Гидрат, ставший в эти горькие часы ее опорой, вдруг вспомнил, что Николай не получил в «Буревестнике» премию за всесоюзный рекорд. Долго уговаривать Евгению Прокофьевну не пришлось. Вместе с Гидратом она отправилась в спортивное общество мужа и там, в кабинете у председателя – холодной, чопорный дамы, впервые услышала:

– Ты кого привел ко мне, Аркадий? Жену врага народа! Ни премии, ни места в Москве для нее нет!

Как потом выяснилось, для жены врага народа нет не только денег, но и работы – ни в Москве, ни в Тамбове, куда она переехала к родственникам. А по ночам вызовы в НКВД: отрекитесь от мужа, он враг. Не поверила, не отреклась! Сколько за это страданий выпало на ее долю.

«Решением особого совещания при НКВД СССР для отбытия срока наказания за контрреволюционную деятельность был осужден на 10 лет, – пишет в своей автобиографии Ковтун. – Эти годы работал в Коми АССР на строительстве Севёро-Печорской магистрали. Все поданные мной жалобы остались без ответа».

Но наказание он отбывал не 10 лет, а без малого 18... Сначала в лагерях строгого режима – почти в полной изоляции от внешнего мира. Заключенным разрешалось лишь дважды в год отправлять письма родным. Весточки были короткими: жив, здоров, работаю на лесоповале, береги сына.

Когда началась война, оборвалась и эта – последняя нить, связывавшая заключенных с семьями. Только встретившись несколько лет спустя с мужем, Евгения Прокофьевна узнала, как несладко приходилось в эту пору ему и его товарищам. Рацион питания был сокращен до предела, а нормы выработки остались прежними. Люди падали с ног. Одного за другим поражала дистрофия. Ковтун держался дольше большинства, но и его не миновала общая участь. Он еще мог передвигаться, когда был направлен на работу в пекарню – это и спасло.

В 47-м пришла, наконец, долгожданная свобода, однако, увы, ненадолго – через год его забирают вновь. Теперь наказание вроде бы менее суровое: высылка. Но когда жена с сыном, отправившиеся за ним следом, прибыли в поселок Северное, что в самом глухом районе Новосибирской области в четырехстах с лишним километрах от железной дороги, то решили – вот он край света! Холод, голод, неустроенность. И все же они еще на что-то надеялись, до тех пор пока два года спустя ссыльным не объявили, что всем им придется здесь жить до конца дней своих. Вечное поселение! Оставь надежду всяк сюда попавший... Нервы не выдерживали у людей – то один, то другой заканчивал жизнь самоубийством.

Но вот Сталин умер, и у этих несчастных в душе снова затеплилась надежда. Еще долгих три года провела семья Ковтуна здесь, пока в 1956-м не пришло радостное известие: Николай Иванович полностью реабилитирован!

Казалось бы, справедливость восторжествовала. Ан нет! Без малого 8 лет Ковтуну пришлось добиваться прописки в столице и жилплощади. А где были те, кто отступился от него в 30-е годы, кто после его освобождения одним телефонным звонком мог помочь ему решить все проблемы (речь идет о бывших руководителях столичного института физкультуры и Комитета по делам физической культуры и спорта)?.. Они по-прежнему сторонились Ковтуна. И этого тоже забывать нельзя.

В конце концов в институте физкультуры нашлись добрые люди, но не на кафедре легкой атлетики, а на кафедре футбола, куда и был взят на работу Ковтун с окладом 80 рублей в качестве лаборанта. Правда, потом его повысили, назначив заведующим легкоатлетическим манежем института, да и зарплату подняли, но, как говорила его вдова, Николаю Ивановичу так не хватало обыкновенного человеческого внимания, человеческого тепла.

Как-то зимой я побывал в этом манеже на соревнованиях памяти другого хорошего человека Аркадия Гидрате, без вести пропавшего на войне. Много лет назад он установил всесоюзный рекорд – 1,84... Что ж, приятно, что это имя не забыто. Но давайте вспомним и имя его друга, первым покорившего у нас 2-метровый рубеж, и проведем соревнования, скажем для ребят, которые на подступах к этой высоте. Имя Николая Ковтуна, как и других жертв сталинских репрессий, не должно быть забыто.

Кому покоряется высота

К сожалению, это был мой последний разговор с Владимиром Михайловичем Дьячковым, замечательным человеком, заслуженным мастером спорта, заслуженным тренером СССР, доктором педагогических наук, профессором. Февральским вечером 1980 года мы вместе возвращались домой из легкоатлетического манежа столичного института физкультуры, где только что прыгуньи в высоту завершили спор за медали зимнего чемпионата страны. Владимир Михайлович был в хорошем настроении: девушки, наконец, порадовали высокими прыжками.

– Знаете, почему у нас появилось так много хороших, сильных, перспективных прыгуний в высоту? – спросил у меня Владимир Михайлович и сам ответил: – Потому, что изменилась психология тренеров и спортсменок. Они поверили, что высота 1,90 – самая что ни на есть заурядная высота, поверили в реальность покорения 2-метрового рубежа и смело пошли на штурм новых высот.

– И в этом все секреты? – поинтересовался я.

– Да, именно в этом, – без тени сомнения ответил профессор Дьячков, посвятивший долгие годы исследованию техники прыжков и методики подготовки прыгунов. – Дело в том, что у нас давно выработаны твердые взгляды на то, как готовить прыгунов в высоту, но при этом подчас даже самые одаренные и хорошо подготовленные спортсмены не достигают своего потолка, не реализуют всех потенций. Возьмем мужские прыжки в высоту. Почему последний рекорд Валерия Брумеля – 2,28 – продержался в таблице всесоюзных рекордов целых 14 лет? Может быть, пришедшие ему на смену прыгуны были не столь щедро одарены от природы? Ничего подобного! По физическим данным ни Кестутис Шапка, ни Рустам Ахметов, пытавшиеся превзойти рекорд Брумеля, не были слабее Валерия, а Сергей Будалов по функциональным возможностям даже превосходил Брумеля. Но... Лучший результат Будалова – 2,21.

– Что же ему помешало прыгнуть выше? Травмы?

– В какой-то степени и травмы, но главное – отсутствие должного честолюбия. Уровень притязаний у прыгунов, сменивших Брумеля в сборной команде страны, оказался куда ниже, чем у Валерия. Анатолий Карпов как-то заметил: «Чтобы победить, надо убедить соперника, что он слабее», – продолжал Дьячков. – Брумель загипнотизировал своими «космическими» прыжками едва ли не всех конкурентов, внушил им, что они слабее, что им не по силам его 2,28. И только по прошествии лет, когда на смену ветеранам, считавшим 2,28 магической высотой, пришли молодые, дерзкие ребята – Григорьев, Ященко и другие, не испытывавшие перед этим рекордом робости, он был побит.

– Стало быть, сегодня, когда прыгуны в высоту достигли легкоатлетического «космоса», решающее значение приобрела психологическая подготовка?

– Для тех, кто хорошо подготовлен технически и физически, да, – последовал ответ. – Впрочем, в нашем виде искусство настроя ценилось всегда. Им в совершенстве владели и Николай Ковтун, первый наш прыгун, покоривший двухметровый рубеж, и Юрий Степанов, первый наш рекордсмен мира.

Маленькое отступление. Работая в 2008 году над первым спортивным телесериалом «Наши на Олимпиадах», я «пытал» Игоря Арамовича Тер-Ованесяна, чей стаж в большом спорте перевалил за полвека, о том, что его больше всего поразило в спорте за эти долгие годы (кроме прыжка Бимона на 8,90 в олимпийском Мехико). Тер-Ованесян ответил, не раздумывая: мировой рекорд Юрия Степанова. «Когда я узнал, что Степанов взял высоту 2,16, то испытал шок. Ведь всего-то какие два года назад он только-только освоился на двухметровой высоте, столько лет бывшей камнем преткновения для советских прыгунов. И вдруг... мировой рекорд! Да, еще в дисциплине, в которой к тому времени уже 70 лет рекорд Америки и рекорд мира были синонимами».

Поразительный факт – легкую атлетику ленинградец Степанов открыл для себя только в 19 лет. Попробовал бы кто-нибудь сегодня в таком возрасте записаться в секцию, ему бы дали от ворот поворот. Но тренер Павел Наумович Гойхман принял переростка, и не пожалел об этом. А через полгода с небольшим новичок уже пробежал стометровку за 11 секунд ровно и прыгнул в длину на 7 метров 43 сантиметра. Когда же безо всякой тренировки Юрий взял в прыжках в высоту 1 метр 80 сантиметров, тренер понял, что его призвание – прыжки в высоту. Так Степанов стал высотником.

Мировой рекорд Степанова вызвал шквал восторженных откликов. Но после победы в Париже на Универсиаде, где Юрий победил известного американского прыгуна Эрни Шелтона в «Нью-» появилась клеветническая заметка некоего Джо Мюира, утверждавшего, что советский спортсмен прыгает на подошве-катапульте. Эту газетную утку подхватила вся желтая пресса. И началась травля Степанова, к которой примкнули и судьи. Почти на каждом международном турнире его прыжковые туфли изучали с пристрастием (однажды даже остановили разбег, что измерить толщину подошвы). Но никаких нарушений не находили. Все это, бесспорно, действовало на Степанова негативно. Тем более, что был он человеком впечатлительным, чувствительным. Об этом поведала в своей книге «Цена победы» трехкратная олимпийская чемпионка Тамара Пресс:

«Однажды за рубежом я спросила Юрия: «Ты что такой мрачный?»

«Понимаешь, дали в гостинице красное одеяло. Красное! Это какой-то ужас!»

Степанов переживал клевету мучительно. Отчаяние наваливалось на него глухими ночами, когда мерно тикал будильник, когда спал многомиллионный город Ленинград, а он, мировой рекордсмен Юрий Степанов, не мог сомкнуть глаз. Может быть, бросить этот спорт? Кому они нужны, его результаты? Кому он нужен сам? Ведь стоит проиграть в соревнованиях, сразу за спиной шепоток: «Зазнался, не выдержал славы».

...Он не мог перенести бесконечных пресс-конференций и проверки туфель. Степанов нуждался в срочном отдыхе – полном отключении от спорта. Юрию необходим стал покой, но... его включили в состав сборной страны на матч СССР-ФРГ. Наверное, в сентябре 1958 года Юрий Степанов в Аугсбурге и сломался окончательно. Психологическая травма вывела его из строя... Сколько лет прошло, но помню растерянность мирового рекордсмена Степанова, его мутный взгляд. Помню и равнодушие одного из руководителей делегации, бросившего: «Из него песок сыплется, а он прыгает».

Все это привело Степанова, увы, к трагическому концу. Не уберегли. Не защитили.

– Среди атлетов, с которыми мне довелось поработать в сборной команде страны особенно выделялся Роберт Шавлакадзе – наш первый олимпийский чемпион, – продолжал свой рассказ Владимир Михайлович Дьячков. – Мудрый, рассудительный, человек без нервов. В неимоверно трудной борьбе на Играх в Риме он победил грозных американцев. Роберта не смутило, что перед стартом его личный рекорд был на девять (!) сантиметров меньше, чем у Джона Томаса, которого все в один голос прочили в чемпионы. На сектор стадиона «Форо Италико» он вышел с одним желанием – бороться за победу. И в трудной борьбе сумел ее добыть.

О том, как это произошло, мне однажды поведал сам Роберт Михайлович:

– До 1959 года я в течение пяти лет входил в число сильнейших прыгунов страны, но ни разу не выигрывал ни одного крупного турнира... «Тебе, Роберт, злости не хватает», – говорили мне друзья. Я и в самом деле до поры до времени слишком спокойно относился к ходу борьбы на самых ответственных соревнованиях, и потому победы обходили меня. Но вот в 1959 году в Америке я выиграл матч СССР-США, опередив Чарльза Дюмаса, олимпийского чемпиона, экс-рекордсмена мира, и многие посчитали – случайность! И это меня здорово задело. Решил, что должен доказать: та победа была не случайной.

И вот подошли Олимпийские игры. Американцы не сомневались, что золотая медаль в прыжках в высоту будет по традиции завоевана их соотечественником, и для таких прогнозов, в общем-то, были основания. В начале олимпийского лета 19-летний негритянский атлет Джон Томас покорил по тем временам фантастическую высоту – 2.22. Подействовал ли этот рекорд на нас? Да, конечно. Но Владимир Михайлович Дьячков сумел убедить меня и других ребят, что Томас не сможет более двух месяцев продержаться в высочайшей форме, а мы как раз к Олимпиаде войдем в свою лучшую форму. Как бы то ни было, но в Рим Томас приехал фаворитом, не сомневавшимся в своем успехе. Но его заявления типа того, что если я не выиграю, то пробегу по всем лестницам «Эмпайр Стейт Билдинг» (самого высокого небоскреба Америки), лично у меня вызывали улыбку. Серьезный человек вряд ли мог бы заявить такое. Однако познакомившись с ним я убедился, что Томас вовсе не пижон. Он мне сразу поправился – высокий, стройный, симпатичный, и парнем он оказался отличным (подумалось даже, что, быть может то заявление за него придумали журналисты). Мы сдружились, ходили вместе обедать, на танцы. Хотя с ним ходить было и нелегко – куда ни пойдем, его везде атаковали журналисты, снимали, брали интервью у Джона, а меня при этом всегда почему-то отодвигали куда-то вбок: мол, не мешай, парень, ты никого не интересуешь. Меня это очень задевало, очень давило на самолюбие. И я сказал себе: «Ну подождите, я вам докажу!» В бой рвался, внушал себе: «Вспомни, Роберт, как твои предки – один против десятерых!» Еле дождался старта. А вышел на сектор в основных соревнованиях, и, представляешь, высота 1,95, с которой думал начать, показалась маленькой! Смотрю, Томас с двух метров начинает, и думаю: «А чем я хуже? Да абсолютно ничем!» Заявляю начальную высоту два метра, спокойно беру ее, а потом и все остальные высоты преодолеваю с первой попытки, устанавливаю личный рекорд – 2,16 и побеждаю.

Недавно в одной книге я прочел про себя, что стать олимпийским чемпионом мне помогли мудрость и трезвый расчет. Что ж, вполне может быть, хотя лично я считаю, что победил потому, что просто очень хотел победить...

«Есть люди, безумно одаренные двигательно, есть – рожденные для конкретного вида спорта, – признался как-то наш великий хоккейный тренер Анатолий Владимирович Тарасов, – а есть и такие, у кого талант побеждать написан на лбу, когда они выходят на старт». Одним из таких чемпионов честолюбия был великий атлет прошлого века Валерий Брумель – неоднократный рекордсмен мира, олимпийский чемпион, победитель открытого чемпионата США по прыжкам в высоту, разрушившего многолетнюю гегемонию американцев, не отдававших никому пальму первенства в этом виде легкой атлетики, начиная с 80-х годов XIX века. Всенародная известность, мировая слава. Как пережить все это в 19 лет? мог поспорить с ним в популярности. И пусть последний мировой рекорд Брумеля – 2 метра 28 сантиметров, продержавшийся почти десятилетие, сегодня не поражает воображение, но тогда – в шестидесятые он считался событием века. Его называли космическим прыжком. Время было такое – прорыва в космос. Человек всегда мечтал о полете, мечтал вырваться из пут земного притяжения. И Брумель, и Гагарин – каждый по своему приближали воплощение этой мечты. Не красавцы, но симпатяги с обворожительной улыбкой. Уверенные в себе, сильные люди. Икары XX века. Так стоит ли удивляться, что в них сразу влюбился весь мир?

На любых соревнованиях, если позволяла погода и покрытие, он штурмовал мировой рекорд. И, поразительно, там, над планкой улыбался!

Его уверенность в себе, его непобедимость, конечно, импонировали зрителям – и не только своим. Когда в 1960 году 18-летний Брумель взлетел почти из безвестности на вторую ступень пьедестала почета Римской олимпиады, его сразу же признал спортивный мир. А через какие-то полгода он завоевал Америку, отняв звание чемпиона этой страны у ее кумира на тот момент рекордсмена мира Джона Томаса, соперника, которого обыгрывал затем 5 раз в матчах гигантов – СССР-США, а потом вновь на чемпионате Америки и на Олимпиаде в Токио. Не случайно, отнюдь нет, американцы три года подряд провозглашали его лучшим спортсменом мира и вручали приз Хэлмса. Он столько раз удивлял мир! И когда после долгой погони за мировым рекордом, выпотрошенный морально и физически, на одних, можно сказать, морально-волевых выиграл Токийскую Олимпиаду, и когда после тяжелейшего перелома ноги и нескольких десятков операций нашел в себе силы вернуться на сектор, и когда писал роман, который назвал «Не измени себе».

Да, он никогда и ни в чем не изменял себе. И на секторе, и за его пределами, всегда оставаясь великим честолюбцем, великим первопроходцем.

Тренируясь с ним не раз на малом стадионе «Динамо» в Москве, я поражался тем нагрузкам, которые он выполнял, и высокой интенсивности тренировочных занятий. За те 4 часа, что Брумель проводил на стадионе, он присаживался лишь для того, чтобы сменить кроссовки на туфли с шипами и наоборот. А сколько тонн железа он перетаскал, ни одному прыгуну в мире и не снилось.

Однажды в феврале 1964 года мы тренировались вместе в гиревом зале стадиона «Буревестник» в Самарском переулке (на этом месте потом вырос спорткомплекс «Олимпийский»). Нас было трое в небольшом зале – тренер , сам Брумель и я, по сравнению с ним, начинающий спортсмен. Но поскольку я был метатель, то, полагал, что в упражнениях со штангой могу с ним потягаться. Однако я заблуждался. Каждое приседание с солидными весами, которые все возрастали и возрастали, он делал на несколько раз больше меня. До веса в 200 килограммов я еще сопротивлялся. А уже с махиной в 220 килограммов он приседал один.

Брумель всегда ставил планку, и в обыденной жизни тоже, выше других. Когда после завершения спортивной карьеры, его пригласил к себе на разговор председатель Спорткомитета СССР СП. Павлов и спросил, чем бы хотел заниматься Брумель после спорта, тот немало удивил нашего спортивного министра своей амбициозностью. Великий прыгун заявил, что хотел бы для начала возглавить сборную страны по легкой атлетике и готов приступить к обязанностям главного тренера прямо сейчас. А на предложение на первых поработать детским тренером отказался наотрез.

Брумель знал себе цену, и не позволял никому унижать себя. В этом плане показателен эпизод двадцатилетней давности, очевидцем которого стал я. Дело было летом 1988 г. в дни празднования столетия отечественной легкой атлетике. Приехав на этот праздник в Ленинград, наши спортивные звезды, а среди них были великие спортсмены Валерий Борзов, Виктор Санеев, Николай Авилов и другие столкнулись с безалаберностью организаторов. В течение целого дня их не могли расселить в гостиницу «Октябрьская». Первым, кто возмутился ленинградским гостеприимством был Валерий Николаевич. Разъяренный, он ворвался в кабинет директора гостиницы (следом за ним в приемную директора вошел я и услышал громкий разговор в дирекции). «Я – Валерий Брумель, приехал в ваш город по приглашению ленинградских властей, но целый день не могу устроиться в вашу гостиницу, имея направление из Ленинградского спорткомитета. Когда-нибудь будет конец моим мученьям?» Ответ директора меня поразил: «Дорогой мой! Что же вы сразу не зашли ко мне?.. Я накажу администратора за произвол, а вам мы немедленно предоставим люкс, причем за наш счет. И всегда, когда будете приезжать в Ленинград, заходите прямо ко мне». А всех остальных почетных гостей 100-летия «королевы спорта», смирившихся с хамством гостиничных работников, разместили в гостинице лишь поздним вечером.

Прочитав многие страницы его книг и то, что написали его друзья, я лишний раз убедился в том, что к победам и рекордам Брумеля всегда вело бешеное самолюбие. Хотите в этом убедиться сами? Пожалуйста!

«Помню, как меня, хилого, почти «прозрачного», сильно избили мои сверстники... – писал Брумель в своей книге воспоминаний «Высота». – Я еле доплелся домой и на глазах у матери специально растянулся на пороге.

Я хотел изобразить, что именно здесь я разбил свое лицо. Даже ей мне было стыдно признаться в своей слабости...