Гениалкогадский пунш желаний (стр. 6 )

- Небольшой. Изредка я предпринимал небольшие полеты - отчасти с исследовательскими целями, отчасти просто развлечения ради.

- Ну так давай улетим не мешкая.

- Сперва я хочу обратить твое внимание, дорогая тетя, на то, что эта вещь далеко небезопасна. Все зависит от правильности дозировки.

- И что это значит? - осведомилась ведьма.

Шуткозлобер улыбнулся пренеприятнейшим образом, отчего тетушке вдруг сделалось весьма не по себе.

- Это значит, - сказал маг, - что ты можешь оказаться черт знает где, Титишка. Если доза окажется хоть на самую малую малость маловата, ты попадешь во Второе Измерение. А там ты станешь совершенно плоской, то есть абсолютно плоской, как кинопроекция. У тебя не останется даже спины - вот какой плоской ты будешь. И что самое главное - собственными силами тебе никогда оттуда не выбраться. Придется тебе на веки вечные оставаться двухмерной кинокартинкой, бедная моя старая дева. А если доза окажется чересчур большой - тебя катапультирует в Пятое или Шестое Измерение. А эти высшие измерения, скажу тебе, такие сложные, там все так запутано. Ты даже не будешь толком понимать, какие части тела твои, а какие - нет. Может быть, ты вернешься оттуда не целиком. Или вернешься вся, но собранная в неправильном порядке. Если вообще вернешься.

Мгновение оба молча смотрели друг другу в глаза.

Тетка знала, что племянник все еще крепко зависит от ее помощи. До тех пор, пока сатанархеоложогениалкогадский пунш не будет окончательно готов, Шуткозлобер стопроцентно не посмеет от нее отказаться. А он знал, что она это знает.

Поэтому ответная теткина улыбка также не предвещала племяннику ничего доброго.

- Вот и хорошо, - медленно проговорила она. - Я думаю, что уж ты-то сделаешь все стопроцентно. Смело полагаюсь на твое себялюбие, Буби.

Он набрал жидкость в шприц, оба обнажили левую руку, затем Шуткозлобер с абсолютной точностью отмерил необходимое количество и ввел в вену сперва тетке, а потом и себе.

Контуры обеих фигур начали вибрировать, расплываться, уродливо растягиваться в длину и ширину - и вот уже ни тетки, ни племянника в лаборатории не было видно.

А в чаше из Холодного Пламени вдруг начали, словно бы сами по себе, происходить удивительные вещи...

Двадцать минут десятого

- Что я вам, в самом деле, нанимался служить верным Трезоркой? - кудахтал Якоб, обращаясь к самому себе. - Хорош трезвонщик! Да уж, трезвонный я Трезор с нетрезвой головой, и больше ничего! Добровольно рвусь на части, из кожи вон лезу, сам себя на куски расклевать готов - и все из-за своих трезойливых идей. Клянусь, никогда в жизни ничего не буду измышлять. Иначе ходить мне до конца дней моих пешком. От измышлений одни неприятности и ничего, кроме неприятностей.

Но кот его не слышал. Он успел забраться еще выше, туда, где начиналась наклонная крыша шпиля.

- Да он, гляди ж ты, вот-вот доберется! - сказал Якоб самому себе. - Сожрать мне тухлую мышь! Он доберется!

Якоб отыскал в себе жалкие крохи последних сил и полетел вслед за котом, но в темноте не нашел его.

Бюзина - средневековый музыкальный инструмент, изогнутая труба длиной около метра. Изготавливались бюзины из дерева, вываренной кожи, но чаще всего - из латуни. Звук у них был резкий и громкий. В армии бюзины использовались для утренней побудки, ими подавались сигналы к снятию лагеря, отплытию судов. Они же объявляли о прибытии королевских особ. Из-за особой громкости звука считалось, что ангелы возвестят о начале Судного дня, играя на бюзинах.

Ворон хлопнулся на голову каменного ангела, который изо всех сил дул в бюзину Судного дня, и принялся озираться по сторонам.

- Мориц, да где же ты? - заорал он.

Ответа не последовало.

Тогда Якоб в отчаянии закаркал в безмолвный мрак:

- А если ты и впрямь залез туда, где колокола, ты, полоумный мини-рыцарь... и если мы вдвоем их раскачаем... что, разумеется, невозможно... то это все равно бессмысленно... потому что... если они зазвонят ПРЯМО СЕЙЧАС, то это будет вовсе не новогодний звон, а просто обычный звон. Речь-то шла вовсе и не о колоколах, речь-то шла о полуночи.

Ни звука в ответ - только ветер свистел и выл, налетая на углы башни и каменные фигуры. Якоб покрепче вцепился когтями в голову бюзинного ангела и вне себя завопил:

- Эй, котейка! Ты жив еще? Или уже свернул себе шею?

На долю секунды ему померещилось, будто где-то в вышине раздается слабое, жалобное мяуканье. Ворон взлетел наверх, во тьму, и принялся летать там, как самолет-разведчик, причем несколько раз сделал "мертвую петлю".

Мориц и в самом деле, сам не ведая как, добрался до стрельчатого окна под самым шпилем и пролез в башню. Когда Якоб приземлился рядом, силы оставили кота окончательно. Мориц потерял сознание и кувырнулся внутрь башни - к счастью, там было невысоко. И вот он лежит, маленький пушистый шарик, в огромной темноте на деревянных брусьях звонницы.

Подпрыгивая, Якоб подковылял к нему и толкнул его клювом. Но маленький кот больше не шевелился.

- Мориц, - захрипел ворон, - ты умер?

Ответа не последовало. Ворон медленно опустил голову. По его телу пробежала дрожь.

- В одном тебе уж точно не откажешь, котейка, - молвил он тихо и торжественно, - хоть и был ты слегка дурковат, но это не помешало тебе стать героем. Твои именитые предки гордились бы тобой... если б только они существовали.

Тут и у него потемнело в глазах, и ворон упал навзничь. А ветер выл над шпилем башни, и обоих зверьков начало заносить снегом.

На почерневших от древности балках, совсем близко, висели над ними огромные, утопающие в тени, могучие колокола - и в молчании ждали Нового года, который им предстояло приветствовать громкими голосами.

Половина десятого

Неистово, словно в центрифуге, вращался пунш в своей стеклянной чаше. Внутри описывал круг за кругом, сверкая и разбрасывая искры, хвост кометы, подобный свихнувшейся гигантской золотой рыбке.

Шуткозлобер и Тиранья вернулись из Четвертого Измерения. Оба обвисли на стульях, вымотанные и измочаленные. Сейчас обоим больше всего на свете хотелось бы прогуляться, чтобы расслабиться и снять напряжение, но вот как раз этого-то они ни в коем случае не могли себе позволить. Такая прогулка таила в себе величайшую опасность для жизни.

Остекленевшими глазами таращились они на сосуд из Холодного Пламени.

Хотя пунш был уже в принципе готов, и им теперь не нужно было ничего больше делать, в эти последние минуты перед окончательным завершением дьявольского предприятия предстояло пройти через еще одно испытание, которое оказалось едва ли не самым трудным. Оно заключалось в том, чтобы НЕ ДЕЛАТЬ одной определенной вещи.

Согласно заключительным указаниям дедовского рецепта, им надлежало дождаться, пока жидкость совершенно успокоится и весь осадок растворится без следа. Но до этого момента они НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ДОЛЖНЫ НИ О ЧЕМ СПРАШИВАТЬ. Даже ДУМАТЬ о вопросах они не должны.

Любой вопрос (например: "Получится ли у нас?", или "Зачем я это делаю?", или "Есть ли в этом смысл?", или "Что из всего этого выйдет?") уже содержит в себе сомнение. А сомневаться в последние мгновения нельзя абсолютно ни в чем. Нельзя даже в мыслях задаваться вопросом, почему нельзя задавать вопросы.

Покуда пунш еще не окончательно успокоился, пока он не стал прозрачным, он находится в чрезвычайно восприимчивом, нестабильном состоянии и реагирует даже на чувства и мысли. И уже маленькое сомнение в нем может оказать катастрофическое воздействие: весь напиток взорвется, как атомная бомба, и не оставит камня на кмне от всей виллы "Ночной Кошмар" - да что виллы! Весь городской квартал взлетил на воздух. Не говоря уж о маге и ведьме.

Как известно, нет ничего труднее, чем не думать о чем-либо определенном, если предупредить о запрете заранее. К примеру, обычно мы совсем не думаем о кенгуру. Но если предупредить кого-либо, что сейчас и в ближайшие пять минут он ни в коем случае не должен думать о кенгуру, - как изгнать это животное из мыслей? Есть только один способ: изо всех сил сосредоточиться на чем-нибудь другом, неважно, на чем именно.

И вот Шуткозлобер и Тиранья сидят и сосредотачиваются, и от страха и напряжения у них глаза на лоб лезут.

Маг тихо бубнил стишки, которые заучивал еще в детском аду (детский ад у злых магов то же самое, что у нормальных людей детский сад).

Монотонно, почти беззвучно он бормотал:

Я маленькая свинка-монстр,

Ужасно я воняю,

Мой глаз хитер, мой зуб остер,

Я быстро подрастаю.

Или:

Малыш лягушке откусил

Зеленую головку.

Зверюшек мучить он любил

И делал это ловко.

Еще он в школу не пошел,

Но знал послушный кроха:

Плохим быть очень хорошо,

А быть хорошим - плохо.

Или:

"Чем занят ты, о птенчик мамин,

Последний маменькин сынок?

Ответь своей старушке-няне,

Зачем ты тих и одинок?"

"Я ножки мушке рву, о няня,

И очень этим увлечен.

Кто метит в палачи - заране

Тренироваться должен он!"

Или даже колыбельную, которую всегда напевала ему мать, когда он был еще совсем маленьким:

Спи, засыпай поскорей, мой малыш!

Папа твой - злая летучая мышь,

Всюду летает он, ночи черней,

Кровушку пьет он из добрых людей.

Спи, засыпай поскорей, мой малыш!

Кушай, кровиночка, кушай сытней!

Белые зубки, растите быстрей!

Будешь, как папочка, всюду летать,

Из малых деточек кровку сосать.

Кушай, кровиночка, кушай сытней!

И другие назидательные стишки и песенки.

Тем временем Тиранья Вурдалакомая подсчитывала в уме, на какую сумму вырос бы один талер, положенный на банковский счет в нулевом году под шесть процентов годовых, со всеми сверхначислениями, если бы этот банк просуществовал до сегодняшнего дня.

Она пользовалась формулой, хорошо известной всем деньгомагам и деньговедьмам:

Kn = Ko (1 + i)n

Она уже достигла в своих подсчетах суммы, которая в золотом эквиваленте соответствовала нескольким шарам чистого золота, каждый размером приблизительно с земной шар, но все еще не добралась до наших дней.

Но чем дольше тянулись последние минуты - а пунш до сих пор не отстоялся и жидкость по-прежнему была мутной - тем сильнее росло в Шуткозлобере чувство, что вся его длинная тощая фигура постепенно изгибается, складываясь в знак вопроса. А Тиранье так и чудилось, словно бы бесконечные колонки цифр, которые она видела перед собой, состоят из мириадов микроскопических вопросительных значков, которые так и роятся, так и мельтешат и ни за что не желают выстраиваться по порядку.

- Клянусь клонированными генами! - застонал наконец Шуткозлобер. - Я скоро иссякну... Я больше не помню стишков...

А Тиранья шептала в ужасе:

- Я запуталась в балансовом отчете... Сейчас... Сейчас... Я вот-вот подумаю о...

Кррак!

Племянник влепил тетушке увесистую оплеуху.

- Ах, ты! - взревела ведьма вне себя. - Ну погоди!

И в свою очередь отвесила племяннику пощечину, так что его очки кубарем полетели через всю лабораторию.

И началась тут между высокоучеными родственниками потасовка, да такая, что сделала бы честь самым неотесанным извозчикам.

Наконец все кончилось. Оба сидят на полу, фыркая и отдуваясь. У племянника изрядно подбит глаз, а у тетки расквашен нос.

- Не принимай на свой счет, Тити, - пробормотал Шуткозлобер, указывая на чашу из Холодного Пламени. - Погляди-ка лучше туда.

Искрящийся вихрь хвоста кометы за это время успел полностью погаснуть, осадок растворился. Всеми цветами радуги переливался в чаше неподвижный, прозрачный сатанархеоложогениалкогадский пунш желаний.

Оба испустили глубочайший вздох облегчения.

- Дать мне в ухо, - сказала Тиранья, - да это была спасительная идея! Ты все-таки очень хороший мальчик, Буби.

- Знаешь что, тетушка, - заметил Шуткозлобер, - а ведь опасность-то миновала. Теперь мы можем думать, о чем душа пожелает. Вот что: предадимся наконец мечтам, пустим мысль бродить свободно.

- Согласна, - отозвалась ведьма и с наслаждением закатила глаза.

Здесь Шуткозлобер опять лукавил. Разумеется, у него имелись задние мысли. Тетушку ждет большой сюрприз.

Девять часов сорок пять минут

Постепенно сознание вернулось к старому ворону и маленькому коту. Сперва обоим показалось, будто они спят или бредят. Ледяной ветер унялся. Вокруг было совершенно тихо, звезды ярко озаряли черноту ночи, зверьки больше не мерзли, а огромная звонница наполнилась чудесным золотым светом. Одна из больших каменных фигур, что уже несколько столетий смотрела вниз, на город, со своего места на стене возле стрельчатого окна, повернулась и вошла в помещение. Однако теперь статуя больше не казалась каменной - она была живая. Очень даже живая.

Перед Морицем и Якобом предстал благообразный старый господин в длинной, расшитой золотом мантии. На плечах у него лежали подушки снега. На голове он носил епископскую митру, а в левой руке - изогнутый посох. Водянисто-голубые глаза смотрели на обоих друзей из-под кустистых белых бровей немного растерянно.

В первый миг его можно было бы принять за Святого Николая, но этот господин никак не мог быть Святым Николаем, поскольку не носил бороды. А кто хоть раз, скажите, видал, чтобы Святой Николай брился?

Старый господин поднял левую руку, и Якоб с Морицем внезапно ощутили, что больше не могут ни шевельнуться, ни издать хотя бы малейший звук. Обоим сделалось боязно, но одновременно с тем они необъяснимым образом чувствовали, что попали в добрые руки.

- Итак, пострелята, - молвил старый господин, - что это вы тут, наверху, вытворяете? Безобразничать вздумали?

Он подошел поближе и склонился над ними, желая получше их рассмотреть. При этом он слегка прищурил глаза, как делают все близорукие люди.

Ворон и кот сидели, прижавшись друг к дружке, и безмолвно глазели на него в ответ.

- Знаю, знаю уж, что у вас на уме, - продолжал старый господин. - Вы кричали об этом на всю округу, покуда забирались сюда. Задумали стащить у меня мой прекрасный новогодний звон! Сказать вам честно, ребята, я нахожу это не вполне любезным с вашей стороны. Конечно, я превосходно умею ценить добрую шутку, ведь я, в конце концов, Святой Сильвестр. Но то, что вы затеяли, - шутка дурная, не находите? Ну что ж, похоже, я успел вовремя.

Оба зверя пытались протестовать, но говорить все еще не могли.

- Вы ведь даже и не знаете, - продолжал Святой Сильвестр, - что я спускаюсь сюда, на землю, только один раз в году, в свой праздник - и то всего лишь на несколько минут, дабы проследить за порядком. Может быть, мне следовало бы наказать вас за глупую выходку? Превратить вас на время в каменные фигуры и посадить тут между колоннами... Да, вот так я, пожалуй, и поступлю. По крайней мере, до завтрашнего утра. Будет время поразмыслить о себе и своем поведении. Но сперва я хотел бы послушать, что вы скажете.

Звери продолжали сидеть неподвижно.

- Что, язык проглотили? - удивился Святой Сильвестр, а затем вспомнил: - Ах, да, ах, да... Простите, совсем забыл... - Он снова махнул рукой. - Ну вот, можете теперь говорить, но хорошенько, по порядку, не перебивая друг друга и без пустых рассуждений, прошу.

Наконец-то наши сбитые с толку герои смогли, то каркая, то мяукая, объяснить, зачем забрались сюда, и кто они такие, и в чем заключается ужасный план мага и ведьмы. Они говорили с жаром, иногда одновременно, так что Святому Сильвестру приходилось нелегко. Зачастую он понимал их с большим трудом. Но чем дольше он слушал их сбивчивый рассказ, тем теплее лучились его глаза.

Десять часов

Между тем Бельзебуб Шуткозлобер и Тиранья Вурдалакомая загнали сами себя в совершенно безвыходную ситуацию.

Когда маг предложил наконец-то спустить мысли с тормозов и предоставить им течь свободно, без ограничений, и вообще немного расслабиться, он преследовал одну коварную цель. Он замыслил захватить беспечную тетку врасплох. Пунш готов, поэтому Шуткозлоберу больше не требовалась теткина помощь. Маг решил исключить сообщницу из дела, чтобы заполучить всю непредставимую мощь колдовского напитка в свою безраздельную собственность. Но, само собой разумеется, Тиранья только сделала вид, будто поверила племяннику и ни на миг не ослабляла внимание. Как и "Бибишка", тетушка Тити сочла момент подходящим для того, чтобы избавиться от алчного компаньона.

Оба одновременно собрались со всеми своими магическими силами и попытались взаимно парализовать друг друга магическим взглядом. И вот они сидят друг против друга и неподвижно смотрят друг другу в глаза. Разгорается яростная беззвучная борьба. И скоро становится очевидно: в том, что касается силы воли, оба родственника совершенно равны. Время бежит, а они продолжают сидеть неподвижно, не произнося ни слова, не двигаясь, а пот от напряжения струится по их лицам. Ни один не выпускает из глаз другого, оба гипнотизируют и гипнотизируют изо всех сил.

Толстая муха, которая решила было провести всю зиму где-то на пыльных полках, внезапно пробудилась и принялась зудеть в безмолвной лаборатории. Она почувствовала, как нечто пронзает ее, подобно острому лучу света. Но это был не свет, а парализующие силовые лучи, изливавшиеся из глаз ведьмы и мага. То и дело между партнерами вспыхивали энергетические разряды, которые взрывались, подобные шаровым молниям. Муха угодила прямо под разряд и на месте пала на пол с громким плюхом. Не шевелить ей больше ножками, не взмахивать крылышками - энергетический разряд полностью парализовал ее. Так она и осталась недвижимой до самого конца своей короткой жизни.

Но и тетка с племянником не могли больше пошевелиться. Оба были взаимно загипнотизированы наилучшим образом. И потому они не могли прекратить гипнотизировать друг друга.

В их сознании постепенно угасала даже мысль о том, что они совершили роковую ошибку. Слишком поздно! Ни один из двоих не в состоянии даже пошевелить пальцем, не говоря уж о том, чтобы повернуть голову или закрыть глаза и прервать гипноз. Ни один не мог сделать этого без того, чтобы точно так же не поступил и второй, иначе первый, кто погасит колдовской взгляд. мгновенно попадет в полную зависимость от другого. Ведьма не могла перестать, прежде чем не перестанет маг, а маг не мог перестать прежде, чем перестанет ведьма. По собственной вине они попали в положение, которое в магических кругах называется circulus vitiosus, т. е. "круговорот злополучия".

Десять часов пятнадцать минут

- Ничему-то никто и никогда не учится! - сокрушенно молвил Святой Сильвестр. - Я сужу по собственным ошибкам. Ведь и сам порой впадаю в заблуждение! Я несправедливо поступил с вами, мои маленькие друзья, и теперь прошу у вас прощения.

- О, не стоит даже говорить об этом, монсиньор, - ответил Мориц, изящно шаркнув лапой. - Подобные недоразумения случаются даже в самом изысканном обществе.

А Якоб добавил:

- Забыто, ваша честь, и не берите даже себе в голову. А я так вообще привык, чтоб со мной паршиво обходились.

Святой Сильвестр усмехнулся и тотчас вновь стал серьезным.

- Что же нам теперь делать? - спросил он почти беспомощно. - То, что вы мне поведали, звучит, прямо скажем, ужасно.

Мориц, которого неожиданное участие со стороны столь высокой персоны, вновь наполнило героическим вдохновением, предложил:

- Если бы монсиньор оказался настолько любезен и самолично позвонил в колокола...

Но Святой Сильвестр покачал головой.

- Нет, нет, мои хорошие, так не пойдет! Ни в коем случае! На земле все должно идти своим чередом, и пространство, и время, и конец старого года, и начало нового - тоже. Ничего нельзя просто взять и изменить по своей воле, иначе все пойдет прахом...

- Ну, что я говорил? - хмуро заметил ворон. - Ничего и не вышло! Бесполезная затея. Должен быть порядок, и все тут, а весь мир при этом может спокойно лететь себе к черту.

Святой Сильвестр пропустил мимо ушей невежливое замечание Якоба, поскольку блуждал мыслями где-то далеко-далеко...

- Ах, да, ах, да... Зло... Припоминаю... - вздохнул он. - Что, собственно, представляет собою Зло? И почему оно существует в мире? Мы подолгу ведем дебаты на эту тему - там, наверху, - но оно воистину является огромной загадкой, даже для нас. - В его глазах появилось отсутствующее выражение. - Знаете ли вы, мои маленькие друзья, что глядя оттуда, из Вечности, зачастую видишь все в совершенно ином свете. Многие вещи, если посмотреть на них находясь в области Времени, принимают абсолютно иной вид. Из Вечности видно, что все на свете в конечном счете должно служить Добру. Это, так сказать, некое противоречие в себе. Зло постоянно стремится одержать верх над Добром, но оно, в то же время, не может существовать без Добра, а если бы ему удалось достигнуть окончательного преимущества, то ему же пришлось бы разрушать как раз то, над чем оно так стремилось господствовать. Поэтому, мои дорогие, Зло может продолжаться лишь до тех пор, пока оно не абсолютно. А если бы оно вдруг стало абсолютным, тогда оно набросилось бы само на себя, влекомое силой самоуничтожения. Поэтому у Зла нет своего места в Вечности. Вечно лишь Добро, поскольку оно не содержит в себе никаких противоречий...

- Эй! - вскричал Якоб и сильно щипнул клювом золотую мантию. - Не примите, значит, за грубость, Ваша Дивность, - то есть, пардон, Ваша Милость, я хотел сказать... Но на все эти теории мне наплевать, с вашего позволения. Покуда вы покончите разводить тут хилософию, будет уж поздно что-либо делать.

Святой Сильвестр с видимым усилием заставил себя вернуться к реальности.

- Как-как? - переспросил он, улыбаясь ясной детской улыбкой. - О чем это мы тут с вами беседуем?

- О том, монсиньор, - пояснил Мориц, - что нам непременно следует предпринять что-либо прямо сейчас, дабы предотвратить ужасное злодеяние.

- Ах да, ах да, - произнес Святой Сильвестр. - Но что именно?

- Возможно, монсиньор, сейчас всех нас может спасти только чудо. Все-таки вы святой... Не могли бы вы просто взять и совершить чудо - ну хотя бы совсем-совсем маленькое?

- Просто взять и совершить чудо! - повторил Святой Сильвестр озабоченно. - Мой дорогой маленький друг, с чудесами все обстоит куда не так просто, как ты себе представляешь. Ни один из нас не может творить чудеса, если на то не воспоследовало указания свыше. Я должен сперва направить прошение к Высочайшему Престолу. Пока это прошение будет рассмотрено и удовлетворено, может пройти немало времени. Если оно вообще будет удовлетворено.

- Немало времени? - переспросил Мориц. - Ну, как долго?

- Месяцы... годы... быть может, десятилетия... - ответил Святой Сильвестр.

- Слишком долго! - раздосадованно засипел Якоб. - Нам остается только кража. Сперреть! Укррасть! Нам-то нужно прямо сейчас, не сходя с места!

Святой Сильвестр вновь уплыл взором в дальние дали.

- Чудеса... - молвил он полным благоговения голосом. - Чудеса не возмущают мирового порядка. Чудо - не колдовство. Источник чуда - высший порядок, непостижимый для ограниченного земного сознания...

- Так-то оно так, - скрипнул Якоб Кракель, - но мы-то, на беду, как раз имеем дело с колдовством! Да еще пррямо нынешней ночью.

- Ну да, ну да... - Святой Сильвестр опять принудил себя спуститься из высших сфер. - Честно говоря, мои маленькие друзья, я все понимаю, но боюсь, что не так уж много смогу для вас сделать. Кроме того, я очень и очень сомневаюсь в том, что мне вообще дозволено так самовольничать. Но раз уж я явился сюда в виде исключения, то, возможно, существует какая-то небольшая вероятность...

Мориц подтолкнул ворона и прошептал:

- Он нам поможет. Вот увидишь!

Якоб был настроен скептически:

- Поживем - увидим.

Половина одиннадцатого

- Если я все правильно понял из того, что вы рассказывали прежде, - продолжал Святой Сильвестр, - достаточно одного-единственного звука из новогоднего звона, чтобы аннулировать обратное действие архелинеарно... - Он запнулся.

- Сатанархеоложогениалкогадского пунша желаний, - с готовностью поправил Мориц.

- Правильно, - сказал Святой Сильвестр. - Таким образом, его обратное действие кончится. Так?

- Именно это мы и слышали, - заверил кот, а ворон кивнул.

- И вы считаете, что такая малость в состоянии что-то изменить в столь страшном и грандиозном деле?

- Уверены! - заявил Якоб. - Но только в том случае, если эти два чертовых отродья ничего не прознают. Они-то будут желать доброе, чтоб сбылось злое, а из их пожеланий как раз доброе-то и получится.

- Ну да, ну да, - задумчиво произнес Святой Сильвестр. - Один-единственный звук из моего личного новогоднего концерта я вполне могу вам подарить. Надеюсь лишь, что никто не обратит внимания на недостачу.

- Определенно никто, монсиньор! - с жаром вскричал Мориц. - Никто ничего и не приметит. Когда звучит целый концерт - звуком больше, звуком меньше - кто такое уловит? Это любому певцу известно!

- А чуток побольше нельзя? - вцепился Якоб. - Я для того, чтоб уж наверняка. На всякий случай.

- Больше - ни в коем случае, - строго ответил Святой Сильвестр. - И одного, собственно, многовато, ибо мировой порядок...

- Все понятно! - быстро прервал его ворон. - Но спросить-то всяк не помешало. А как вы, собственно, полагаете это устроить, Ваша Милость? Если вы дадите нам эту ноту прямо сейчас, те двое злодеев ее тоже услышат и будут начеку.

- Прямо сейчас? - переспросил Святой Сильвестр, и его лицо вновь приняло растерянное выражение. - Сейчас? Но это совершенно бесполезно, потому что в таком случае вы получите вовсе не ноту из новогоднего звона. Новогодний звон звучит ровно в полночь, и так должно пребывать вовеки, ибо начало и конец мирового порядка...

- Именно, именно! - затрещал Якоб. - Насчет мирового порядка все в порядке. Просто тогда будет слишком поздно, вот оно как.

Мориц сделал ворону знак помолчать.

Взгляд Святого Сильвестра блуждал, казалось, где-то очень далеко. Внезапно он стал казаться куда больше. Теперь святой вызывал благоговейный ужас.

- В Вечности, - проговорил он, - мы живем по другую сторону пространства и времени. Там не существует ни "прежде", ни "потом". Причина не предшествует следствию. Там существует вечно сущее, непрекращающееся, одновременное и неразделимое "Всегда". Поэтому я уже сейчас могу подарить вам звук, хотя раздастся он только в полночь. Его влияние будет предшествовать первопричине, как это часто происходит с дарами Вечности.

Ни один из зверей ничего не понял из того, что изрек Святой Сильвестр. А тот медленно и бережно провел пальцами по огромному боку могучего колокола, и внезапно в ладонь ему упал прозрачный кусочек льда. Святой Сильвестр взял ледышку большим и указательным пальцами и показал зверям, а те оглядели ее со всех сторон. Внутри кристаллика льда сверкал и искрился по-неземному прекрасный огонек, принявший облик одной-единственной ноты.

- Вот, - дружески произнес Святой Сильвестр. - Возьмите ее поскорее, отнесите туда и незаметно бросьте в этот адчадужасный пунш. Но не оброните и не потеряйте, потому что у вас есть только один этот звук, а второго я вам дать уже не смогу.

Якоб Кракель осторожно взял льдинку в клюв и несколько раз вымолвил "кхым! кхым!", поскольку ничего другого произнести не мог, причем при каждом "кхыме" кланялся.

Мориц отвесил изящнейший поклон, расшаркался лапой и произнес:

- Нижайшее и глубочайшее мерси, монсиньор. Мы постараемся выказать себя достойными вашего доверия. Но не могли бы вы напоследок дать нам еще один совет? Как нам поспеть к месту событий вовремя?

Святой Сильвестр поглядел на него и в очередной раз усилием воли возвратил свои думы из далекой-далекой Вечности в тленное настоящее.

- Что ты сказал, мой маленький друг? - переспросил он и улыбнулся так, как всегда улыбаются святые. - О чем это мы тут только что говорили?

- Простите, - пролепетал кот, - это только потому, что я подумал... Ведь мне, честно говоря, обратно, вниз по отвесной стене, уж не спуститься... Не доползу я... И у бедного Якоба силы тоже на исходе.

- Ах так, ах так, - отозвался Святой Сильвестр. - Ну, я полагаю, это-то как раз не проблема. Сейчас вы вместе с моим колокольным звуком полетите... полетите... Это займет несколько секунд. Раз - и вот вы уже там. Только хорошенько держитесь друг за друга. Однако пора! Теперь я в самом деле должен с вами проститься. Мне доставило великую радость познакомиться с двумя такими храбрыми и честными созданиями Бога. Там, наверху, я непременно расскажу о вас.

Он поднял руку в благословляющем жесте.

Кот и ворон вцепились друг в друга, и вот они уже летят со скоростью звука сквозь ночь, и спустя несколько секунд, к своему величайшему изумлению, обнаруживают себя в кошачьей комнатке. Окно стояло открытым, и все выглядело так, словно они никогда и не покидали помещения.

И все же случившееся не было сном, поскольку Якоб Кракель все еще держал в клюве льдинку, излучавшую чудесный золотой свет.

Десять часов сорок минут

Что чрезвычайно осложняет и затрудняет жизнь черных магов, так это то обстоятельство, что они должны постоянно держать под жесточайшим контролем все существа и даже самые простые предметы, находящиеся под их властью. Ни один маг не имеет права позволить себе даже мгновения невнимательности или слабости, поскольку вся его власть основана на принуждении. Ни одно существо, ни одна вещь, даже такая тупая, как кастрюля, не станет служить черному магу по доброй воле. Поэтому маги вынуждены неусыпно и неустанно удерживать в повиновении всех и каждого, используя для этой цели непрерывное магическое излучение. Если маги хоть на мгновение ослабят эти контролирующие лучи, формирующие так называемое "принужденческое поле", или "принуд-поле", как против них немедленно поднимется восстание.

Обычному человеку трудно понять, как вообще могут существовать люди, которым доставляет удовольствие строить всю свою жизнь на принуждении других. И тем не менее в подобных субъектах никогда не бывает недостатка. Даже сегодня можно встретить людей, у которых подобный образ жизни не вызывает ни ужаса, ни отвращения. Кстати, это касается не только магов и ведьм.

Чем больше силы воли должен был применять Шуткозлобер, чтобы противопоставлять парализующим гипнотическим лучам Тираньи свои собственные, тем меньше энергии оставалось у него для того, чтобы держать в повиновении многочисленных духов-элементалов в своем так называемом "природоведческом музее".

Началось с того, что зашевелилось то самое особо отвратительное маленькое существо - книжный ворчун. Оно потянулось и так, и эдак, огляделось по сторонам, проснулось... и когда осознало, где находится, то принялось бушевать в своей банке, да так яростно, что опрокинуло ее с полки. Существо упало не с такой уж большой высоты - недостаточной, чтобы серьезно пораниться, однако вполне достаточной, чтобы стеклянная тюрьма разбилась вдребезги.

Отовсюду уже стучали по стенкам и делали отчаянные знаки остальные узники. Едва лишь они увидели, как освободился книжный ворчун, как принялись делать то же самое. Один сосуд разлетался на куски вслед за другим. Освободившиеся помогали обрести свободу другим заключенным, и их становилось все больше и больше. Вскоре темный коридор бурлил и кипел. Повсюду кишели маленькие фигурки гномов, кобольдишек, водяных, эльфиков, саламандр и прочих карликов всех видов и мастей. Все они бесцельно носились туда-сюда, то и дело натыкаясь друг на друга, поскольку совершенно не ориентировались в мрачных лабиринтах виллы "Ночной кошмар".

Разумеется, книгогрыз нимало не заботился обо всех прочих. Он был слишком эрудирован и учен, дабы верить в существование эльфов и прочей суеверной ерунды. Не отвлекаясь на глупости, книгогрыз раздул ноздри и взял след. Слишком долго - ужасающе долго! - он был лишен возможности попридираться и побрюзжать над какой-нибудь книгой. Он чудовищно изголодался. Его безошибочное чутье подсказало ему, где он найдет требуемый материал, и книгогрыз тотчас направился в сторону лаборатории. Поколебавшись некоторое время, за ним последовали гномы в надежде, что он, возможно, знает дорогу на волю. А затем все больше и больше маленьких существ начало присоединяться к шествию, так что в конце концов на марше было целое тысячное войско с книнобрюзгом во главе, так что ворчуну - совершенно против его желания - выпала роль вождя революции.

Все эти существа хоть и были невелики размером, но обладали, как известно, могучей силой. Стены виллы содрогались до самого фундамента, как при землетрясении, когда эта армия затопила лабораторию и принялась громить до основания все вокруг. Окна были разбиты, двери выбиты и сорваны с петель, в стенах появились трещины, словно в помещении взорвалась бомба.

Наконец предметы, которые все еще были напитаны магической силой Шуткозлобера, обрели собственную иллюзорную жизнь и принялись обороняться против бунтовщиков и погромщиков. Бутыли, цилиндры, колбы и тигели пришли в движение. Они свистели, сопели, выдували воздух, брызгались едкими эссенциями. Многие в этой борьбе пали и разбились на мелкие кусочки, но немало и духов-элементалов также получили серьезный урон и предпочли бежать из лаборатории в Парк-Мертвец, хромая и жалуясь.

Книгобрюзг удрал из этого оглушительного шурум-бурума в тихую библиотеку, чтобы там на покое удовлетворить свои потребности. Он схватил первый попавшийся фолиант и незамедлительно принялся обругивать его с дорогой душой. Однако колдовской книге такое обращение явно не понравилось, и она захлопнулась.

Пока прочие духи еще сражались, книги в библиотеке ожили. Рядами, полка за полкой, они сотнями и тысячами замаршировали со стеллажей.

Теперь может считаться общеизвестным тот факт, что книги часто противоречат друг другу и находятся, так сказать, на ножах, в полной конфронтации. Даже самый обыкновенный книжник, если он обладает хотя бы каплей вкуса, не поставит "Жюстину" рядом с "Гайдэ", а "Штурманский устав" возле "Бесконечной истории", хотя простые книги, конечно, не имеют никакой возможности воспротивиться этому. Но с магическими книгами все обстоит иначе, и особенно - в тех случаях, когда они стряхивают с себя цепи рабства. И вот уже среди бесчисленных книг Шуткозлобера, смотря по их содержанию, образовались различные боевые группы, которые с оторванными корешками пошли друг на друга. Тут даже книгобрюзг бежал, охваченный страхом.

Под конец даже мебель приняла участие во всеобщем буйстве. Тяжелые шкафы с кряхтением сдвинулись с места, сундуки с домашней утварью и посудой запрыгали и загремели, стулья и кресла заскользили на ножках, как конькобежцы, столы галопировали и брыкались, точно лошади на родео. Коротко говоря, началось то, что обычно называется настоящим ведьминским шабашем.

Настенные часы со страшненьким механизмом теперь больше не били по больному пальцу, но дико размахивали молотком направо и налево. Их стрелки вращались, как пропеллер. Они сорвались со стены и принялись кружить над полем битвы, словно вертолет. И всякий раз, когда они заходили на новый круг и пролетали над головой ведьмы и мага, все еще неподвижных, они изо всех сил лупили их молотком.

Тем временем последние духи-элементалы вырвались на свободу и разбежались на все четыре стороны. Книги, мебель, различные предметы, которые до этого момента вели по преимуществу сражение между собой, теперь обратили свою ярость против угнетателей. Шуткозлобера и Тиранью бомбили летающие книги, их кусала сушеная акулья голова, царапали колбы, комод отдавил им ноги, стол лягал их, как только мог, и в конце концов оба одновременно покатились по полу. Тем самым их взаимный гипноз прервался, и оба смогли встряхнуться и собраться с силами.