Международная Научно-практическая конференция «v международная конференция посвященная проблемам общественных наук» (стр. 2 )

Политическая культура опредмечивается в субъект-объектных отношениях по поводу устройства государственной власти, обеспечения национального единства и этно-конфессионального согласия, утверждения свободы, равноправия и справедливости. Заметим, что подвижник политического либерализма, личностной автономии и свободного выбора в политической жизни Ф. Хайек утверждал, что социальная справедливость как инвариант марксистского понимания свободы - «нонсенс в условиях рыночных отношений и экономического рационализма, конкуренции как процедуры открытия» [1, с. 8].

Демократическая политическая культура – универсальный способ преодоления отчуждения гражданина от собственности и результатов своего труда, власти и управления. В условиях преодоления «государственного патернализма» и формирования правового государства политическая культура гражданина определяется и как интегральная характеристика личностной автономии. Принцип: «Свободное развитие каждого - является условием свободного развития всех» в данном контексте дополняется осознанной ответственностью за конкретные дела.

В концепциях зарубежных политологов Г. Алмонда, С. Вербы, Е. Вятра, Л. Пая, У. Розенбаума, С. Хантингтона, Д. Элазара особое внимание уделяется системной, ориентационной и практико-деятельностной составляющим политической культуры. Посредством системной составляющей политическая культура исследуется как система, интериоризованная посредством политических знаний и убеждений, чувств, оценок и настроений. В ряду отечественных работ, исследующих эмоциональную сторону политической культуры, отметим труд , предложившего концепцию эмоциональной атмосферы для целей политического анализа современного российского общества [2, с. 30-31].

Ориентационная составляющая исследования политической культуры основывается на методологии Г. Алмонда и С. Вербы, предложивших модельные схемы трех уровней политических ориентаций в отношении политической системы конкретного общества с корреляцией акторами собственной субъектной позиции в этой системе. Подчеркнем, что политические ориентации (познавательные, аффективные, оценочные) только при условии объективации в политической деятельности обретают верификацию «на истинность».

Практическая составляющая политической культуры значима при исследовании переходных обществ. Выводит на аналитику преобразовательных процессов в России и демократического типа политической культуры – «гражданской политической культуры». Каковы особенности формирования гражданской политической культуры в современных условиях? Формирование политической культуры консенсусного типа и преодоления конфронтационной политической культуры – одновременные составляющие, но разновекторные к рациональной полноте демократического общества.

Императив гражданской политической культуры объективирован целями исторических преобразований в Российской Федерации, обусловлен укоренением рыночных отношений с диверсифицированной системой собственности, строительством правового государства с добросовестной политической конкуренцией. Неотделим от формирования в российском обществе среднего класса, нацелен на приоритетность общечеловеческих начал в духовной жизни и культивацию толерантного образа жизни.

Толерантность - один из основных демократических принципов, однако зачастую нарушается как на межличностном, так и межгосударственном уровнях. В России проблема толерантности фокусируется в сфере межэтнических отношений, конфессиональной среде, системе социально-стратифицированных отношений в сфере межличностных отношений и на поведенческом уровне (в силу социальной поляризации и устойчивого большинства бедных граждан, отсутствия массива среднего класса, сбоев при проведении последовательной государственной социальной политики).

В ряду трудностей, усложняющих формирование толерантной политической культуры: своеобразие рыночных отношений с моделью государственно-бюрократического капитализма; усложненность политико-надстроечных структур в рамках «асимметричного» федерализма этно-идентификацией субъектов республиканского типа; сложности обеспечения эффективной судебной системы; противоречия муниципального строительства (муниципальная бюрократия и «доверие» граждан, взаимосвязи государственной власти и органов местного самоуправления, проблемы межмуниципального сотрудничества); трудности институционализации гражданского общества и отсутствие системы общественного контроля властных институтов.

Наиболее важным для политологического анализа представляется преобразовательный процесс общественного сознания. Здесь фокусируются принципы и идеологические предпочтения основных политических сил в борьбе за власть, политическую стабильность и определенность политического курса, формируются ориентации толерантных отношений. В этой сфере живучи стереотипы возвратности в превращенной форме к единой государственной идеологии, аргументируются варианты политического устройства с авторитарной доминантой.

Устойчивы и идеологические мимикрии национал-радикализма, паразитирующего на чуждых идеях и настроениях маргинальной массы («скинхеды» и «нацболы» Э. Лимонова, аберрации и лозунги: «лица кавказской национальности», «мы за русских, мы за бедных») с непримиримостью к частной собственности и индивидуальной справедливости, абсолютизацией коллективистского перераспределения, общего по отношению гражданскому и личностному.

Неотъемлемой характеристикой политической культуры с доминантой этно-толерантности в многонациональной России и зарождающегося консенсусного типа общественной психологии на основе принципа «комплиментарности» в отношениях этносов (согласно Л. Гумилеву: «подсознательного ощущения взаимной симпатии и общности людей, определяющего противопоставление «мы – они» и деление на «своих» и «чужих» в сфере противоречивых межэтнических отношений» [3, с.15]) является гармонизация общественного и классового, демократического и национального, рационального и религиозного, где общечеловеческие ценности - основа бытия свободного общества.

Трансформация новых политических знаний рационального типа в устойчивые ориентации мыслительного содержания, а, следовательно, в активные формы деятельности требуют культивации языка новой политической культуры: стандартизированные средства политической информации и коммуникации сегодня ориентированы на индивида, но качество вербализации и трансляции далеки от языка высокой политической культуры [4, с.80]. Зачастую воздействием информационного материала на умонастроения достигается обратный эффект, тиражируются в превращенных формах стереотипы конфронтационной политической культуры.

В условиях формирования гражданской политической культуры основные понятия: «этнос», «этногруппа», «этносоциальное ядро», «нация», «национальность», отражающие реалии межэтнических отношений требуют четкой и содержательной идентификации. Здесь - одно из оснований преодоления трудностей субъективного порядка на пути формирования позитива в сфере этнокультурного поведения и гармонизации межэтнических отношений.

Значима конкретика субъектной составляющей культивации этно-толерантности в современной России. К этому фактору целесообразно отнести: деятельность государственных органов и органов местного самоуправления, общественных организаций и СМИ с точки зрения эффективного воздействия на культивацию согласия в межэтнических отношениях; обмен опытом и воспитательные мероприятия, семинары и научно-практические конференции. Например: опыт проведения семинара-тренинга в Перми в 2006 г. «Толерантность как фактор формирования культуры межнациональных отношений»; обобщение этнопрактики при проведении межрегиональной конференции в 2005 г. в г. Ростове-на-Дону «Юг России без нетерпимости и вражды: преодоление проблем ксенофобии и экстремизма». Существенной представляется эталонная модель системы мероприятий по обеспечению этнотолерантности в российской столице. См.: «О мерах по повышению эффективности органов исполнительной власти города Москвы в области межнациональных отношений» - Постановление Правительства г. Москвы 20-пп от 16января 2007 года.

Список использованной литературы:

1.  Хайек, Ф. Конкуренция как процедура открытия / Ф. Хайек [Текст] // Мировая экономика и международные отношения. – 1989, - № 12, – С. 6-15.

2.  Урнов, в политическом поведении / [Текст] / - М.: Аспект Пресс, - 20с.

3.  Гумилев, Л. Н. От Руси до России. / [Текст] / - М.: АСТ МОСКВА». -20с.

4.  Скородумова, информационного общества: особенности и тенденции развития / [Текст] // Вестник Российского философского общества, - № 2 (46), 2008, - С. 80-84.

к. и.н., доц. каф. Международных отношений Кыргызско-Российского Славянского Университета и каф. Мировой политики Дипломатической академии МИД КР

ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРАТЕГИЯ КЫРГЫЗСТАНА В УСЛОВИЯХ ПЕРМАНЕНТНОЙ МОДИФИКАЦИИ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Спектральный анализ ретроспективы многовековой истории развития международных отношений неизменно свидетельствует о том, что процесс формирования внешнеполитической стратегии государства, как правило, происходил на фоне сложившихся в тот или иной хронологический период земного бытия международно-политической обстановки, воздействующей на него самым непосредственным образом. Собственно, доктринальная идея о том, что весьма существенное влияние на механизм выработки руководством страны внешнеполитических ориентиров и задач (с сопутствующей разработкой тактики их достижения) оказывают доминирующие тенденции текущей мировой политики, легла в основу концепции целенаправленной системной организации геополитического пространства, в которой действующие элементы находились бы в тесной взаимозависимости, предопределенной рамками установившейся системы структурно-функциональных связей. По подобной матричной схеме были сотворены и вполне гармонично существовали все имевшие место в истории человеческой цивилизации системы мироустройства, начиная с «многополюсной» Вестфальской 1648 г., и заканчивая «биполярной» Ялтинско-Потсдамской втор. пол. ХХ столетия.

В этом аспекте, процесс становления базисных основ внешнеполитической стратегии Кыргызской Республики (КР) на мировой арене также происходил в общем международно-политическом русле обозначившегося в конце 80-х гг. ХХ в. распада «би-мультиполярной» системы миропорядка и наступившего в 90-х гг. хаоса геополитической неопределенности. В этот непростой период безвременья Кыргызская Республика была подобна слепому новорожденному котенку или новообращенному неофиту, готовая с непреложной легкостью идти навстречу каждому ласковому позыву или протянутой щедрой рукой сладкой подачки. Сложность создавшегося положения усугубляла общая неготовность правящей постсоветской элиты страны к интенсивности хода развития политических событий и явное отсутствие долгосрочных целевых установок в происходящей радикальной трансформации геополитического габитуса регионального и, в целом, глобального мирового пространства. Оказавшись аутсайдером в динамично разворачивающейся «большой шахматной игре», руководство Кыргызстана в первые годы своей суверенности, по всей видимости чисто интуитивно, направило все свои усилия на сохранение в одночасье обрушившегося на него статуса национальной независимости, стараясь уловить и ловко подстроиться под задающую тон мировую конъюнктуру и ни в коем случае не оказаться в числе «неудачников», выпавших из элитарной обоймы заправил текущей международной жизни. Думается, это был ведущий лейтмотив всего внешнеполитического курса правительственных кругов Кыргызстана на всем протяжении 90 – начала 2000-х годов, крайне легко соглашавшихся под маркой «укрепления дружественных связей» и «привлечения инвестиций» на вхождение в практически все предлагаемые интеграционные проекты, программы и международные организации. Более того, согласно утвержденной Советом Безопасности Кыргызстана «Концепции внешней политики Кыргызской Республики», в качестве «приоритетов», после «обеспечения и защиты суверенитета и территориальной целостности», сразу же следовало «формирование благоприятных внешних условий для осуществления экономических и демократических реформ» и лишь затем должна была осуществляться «защита прав, свобод и интересов граждан Кыргызстана» [с. 209].

Иными словами, президентская администрация А. Акаева (1990 – 2005 гг.), несколько подуставшая к концу 90-х годов от избранной ею ранее незамысловатой тактики рефлекторного реагирования на поступающие извне международно-политические импульсы, решила сама включиться в проект геополитической модификации окружающего мира. С этой целью А. Акаевым была предложена в 1998 году легендарная доктрина «Дипломатия Шелкового пути», ставшая торжеством внешнеполитической мысли Кыргызстана, одобренная в качестве официального документа ООН 17 сентября 1998 года и вдохновившая его американских собратьев-мондиалистов на создание геостратегического проекта «Большой Ближний Восток». Что называется «Et in Arcadia ego» («Вот и в Аркадии я»).

Однако за исключением пышных эзотерических фраз о загадочном «предназначении Пути», «выходящем далеко за рамки только одного этого измерения», в котором «космическое и планетарное выступают как единое целое» и серии подобного рода других декларативных изысков, эта доктрина фактически не несла собой особой смысловой нагрузки, а ее научно-практическая значимость собственно для Кыргызстана была нулевой, т. к. «страны Востока и Запада» априори не желали вступать с беднейшей и крайне коррумпированной постсоветской республикой в предлагаемые А. Акаевым тесные узы «взаимозависимости» и «равноправного сотрудничества» [1].

Следует заметить, что подобные доктринальные опусы были весьма на руку заправилам мировой политики, больше всего опасавшихся эволюционного нарастания происламской ориентации во внешней политике Кыргызстана, как, впрочем, и в других постсоветских государствах Центральной Азии и Кавказа, что неизбежно способствовало бы общему укреплению мусульманского мира Евразии и Среднего Востока с синхронным возрастанием угрозы возникновения в территориальной зоне «Исламского полумесяца» региональной блоковой системы. Москва, в свою очередь, всячески старалась увести «многовекторный» Кыргызстан из пантюркистских объятий Анкары, также таивших, как показали реалии сегодняшнего дня, скрытую опасность перерастания идеи национально-религиозного единения в мощный этно-конфессиональный стратегический союз, потенциально способный заблокировать в своих геополитических тисках не только Иран, но и саму Россию.

Между тем последовавший за мегатеррактами в США 11 сентября 2001 г. моментальный ввод коалиционных сил в Афганистан, ознаменовавший собой начало проведения широкомасштабной антитеррористической операции, предопределили наступление новой видовой модификации международно-политического status quo на Среднем Востоке и в Центральной Азии, воспринимаемых американцами и их западными союзниками уже в качестве целостного геополитического континуума Средневосточно-Центральноазиатского региона. Вполне ожидаемой, ответной реакцией Кыргызстана стала незамедлительно проявленная готовность президента А. Акаева предоставить воздушное пространство страны для пролета ВВС США, оперативно наладить «координацию совместных усилий в борьбе с терроризмом» и использовать гражданский аэропорт «Манас» для размещения ВВС США и боевых подразделений «международной антитеррористической коалиции». В знак особой признательности за проявленную готовность 21 дек. 20001 г. Всемирный банк выделили Кыргызской Республике беспроцентный кредит в 11 млн. $ «для реализации проекта МБРР по обеспечению сельских районов чистой водой» [2; c. 181].

В начале XIX в. французским ученым (1744 – 1829 гг.) была выдвинута целостная концепция биогенетического развития органического мира, согласно которой все виды животных и растений постепенно видоизменяются, усложняясь в своей самоорганизации в результате влияния внешней среды и некой внутренней склонности всех организмов к совершенствованию. Ламаркисты утверждали, что присутствует изначальная целесообразность реакции особи на внешние воздействия, позже этот постулат лег в основу теории структурно-кибернетического управления социетальными системами путем целенаправленного информационного воздействия.

Исследуя проблему степени влияния перманентной модификации региональной и глобальной международно-политической обстановки на процесс стратегического выбора Кыргызстаном внешнеполитических ориентиров с точки зрения ламаркистских постулатов, можно прийти к выводу о том, что всю постреволюционную стратегию действий можно смело назвать политикой «позиционного ламаркизма», поскольку также как и в «акаевский» период, поведенческий бихевиоризм кыргызской правящей элиты преобладал над осознанным стратегическим расчетом, априори предопределяя закрепление в регионе хаоса геополитической неопределенности и повсеместного расширения сферы безграничной дипломатической маневренности со стороны внешних игроков [3].

Думается, что в преддверии наступления очередной трансформации геостратегического пространства Центральной Азии, неизбежно последующей вслед за обещанным США выводом коалиционных войск из Афганистана в 2014 г. и возникновением нового этапа затяжной военно-политической напряженности, кыргызское правительство учтет ошибки прошлого опыта и приступит к научно-теоретической разработке базисных целевых установок в целостной внешнеполитической стратегии, равно как и тактики их достижения в многоуровневой системе международно-политических связей.

Список использованной литературы:

1.Акаев Шелкового пути. Доктрина Президента Кыргызской

Республики – Бишкек: «Учкун», 1999

2., Момошева внешнеполитической деятельности

Кыргызской Республики (1991 – 2002 гг.) – Бишкек: «ДЭМИ», 2003

3.Халяпина алгоритм действий в геополитических «пятнашках»

Центральной Азии // Центр наукових публiкацiй, г. Киев, февраль 2013 г.

НАПРАВЛЕНИЕ 3. СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ

M.

Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко, аспирантка

КУЛЬТУРНЫЕ КОДЫ КАК ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ СУБЪЕКТИВНОЙ РЕАЛЬНОСТИ

Базисной структурой субъективной реальности, – как отмечает Д. Дубровский, – является «единство противоположных модальностей «Я» и «не-Я», образующих «динамический биполярный контур, в котором совершается движение «содержания» субъективной реальности. Это движение «содержания» есть процесс отражения объекта и одновременно ценностное отношение к отображаемому» [1, с. 88]. При этом самим индивидом его ценностное отношение к объективной реальности (в частности, к социальной реальности) рассматривается как наиболее рациональный способ отображения этой реальности, реагирования на нее и взаимодействия с ней (исходя из той картины реальности, которая сформировалась в его сознании).

Явления и объекты внешнего мира интересны для индивида лишь в той мере, в которой они имеют смысл, значение для его жизнедеятельности. Поскольку смыслы, которые приписываются объектам и явлениям, в разных культурах и субкультурах могут отличаться, то разным будет и реагирование представителей различных социокультурных общностей на эти объекты и явления. Эти смыслы генерируются и транслируются через систему культурных кодов.

Согласно принципам кибернетики все системы, которые предусматривают передачу информации, также предусматривают ее кодировку, то есть превращение информации в систему кодов. Человеческое общество относится к сложным управляющим системам. При этом трансформация информации в коды в общественной системе происходит в значительной мере под воздействием культуры общества, именно поэтому в обществе мы преимущественно имеем дело с культурными кодами.

Дж. Фиске определяет культурный код как систему знаков, управляемых «определенными правилами, которые распространены среди представителей определенной культуры, и которая предназначена для генерации и циркуляции смыслов в этой культуре и для этой культуры» [6, p. 4]. Для осознания сущности культурного кода и функций, которые он выполняет, наиболее важной, по моему мнению, является вторая часть этого определения, где идет речь о том, что с помощью культурных кодов генерируются и транслируются смыслы. А смыслы, как отмечает Р. Вагнер «являются образующей и организующей силой культурной жизни» [9, p. 9].

Анализируя разновидности знаков, Ч. Пирс среди них выделяет символы как репрезентацию объекта на основе материальной формы, которая является произвольной относительно изображаемого [8, p. 4-27]. Иными словами, связь символа и объекта носит конвенциональный, приписанный культурой, характер. Э. Кассирер рассматривал создание символов не столько как средство отображения реальности, столько как средство «замены» объективной реальности субъективной реальностью, созданной самим человеком. Он вводит понятие «символического запечатления», обозначая им «способ, позволяющий «чувственному» переживанию одновременно включать в себя несозерцаемый «смысл» и ведущий его к непосредственному конкретному представлению» [2, с. 159]. Создание субъективной, «окультуренной» реальности происходит путем «кодировки» этой реальности, когда определенным объектам или событиям приписывается значения и смыслы в зависимости от того, каким образом эти объекты или события включены в структуру деятельности представителей определенного социума, носителей определенной культуры: «То, что воспринимается как реальность в рамках определенной культуры, является продуктом кодов, выработанных этой культурой, поэтому «реальность» всегда закодирована» [6, p. 4].

Культурный код придает знаку дополнительное, коннотативное значение. Как известно, коннотативное значение отличается от денотативного тем, что, если денотативное дает «типичное представление» об объекте или классе объектов, которые объединяются по наличию определенных свойств (например, «автомобиль – четырехколесное средство передвижения, которое приводится в движение двигателем»), то коннотативне значение – это любая прибавленная к денотативной информация (например, автомобиль как символ жизненного успеха и престижа). Е. Бартминский определяет коннотацию как «совокупность не всегда связанных, но закрепленных в культуре данного общества ассоциаций», которые образуют сопутствующему значению «содержательные элементы, логические и эмотивные, которые складываются в стереотип» [5, с. 13-14]. В известной мере в формировании таких «ассоциативных стереотипов» и заключается превращение объектов и явлений, «обогащенных» приписанными им культурными кодами смыслами, в объекты ценностного отношения.

Культурный код является идеальным образованием, которое «приписывает» символам смыслы, а символы – это материальные объекты, которые с помощью определенного культурного кода (кодов) превращаются в носителей информации, становятся способными нести «закодированные» сообщения. Но для того, чтобы эти сообщения могли быть восприняты, «раскодированы» потребителями информации, эти потребители должны быть ознакомлены с культурным кодом, то есть понимать его значение. Конвенционально установленная «понятность» культурного кода его реципиентами обеспечивается процессом их социализации в рамках определенной культуры, доминирующей в общественной системе.

Культурный код, в отличие от знака и символа, не может быть материальным объектом (материальным носителем информации), а существует лишь как идеальное образование (как подчеркивает У. Лидс-Гурвиц, «код не является физической реальностью» [7, p. 59]). В этом смысле, как отмечает этот автор, существование кода является «скрытым», то есть оно проявляется и может быть обнаружено лишь через другие феномены (в первую очередь, символы).

В определенной степени культурный код может быть сравнен с идеей (порожденной определенной культурой), которая «закладывается» в материальный объект и превращает его в наполненный смыслом символ. Культурные коды, приписывая символическое значения объектам и явлениям, создают основу для формирования представлений о ценностной значимости этих объектов и явлений для человека. Объект, чтобы стать объектом ценностной ориентации, должен быть «замечен» индивидом в качестве ценности. И именно культурный код «выделяет» для субъекта определенный объект из всей совокупности социальных объектов как такой, который может быть объектом ценностного отношения к нему. Подобное выделение объекта происходит через создание связанного с ним эмоционально окрашенного образа, который имеет мотивирующую силу. Рапаю, усвоение индивидом культурного кода, «проникновение» его в индивидуальное сознание сопровождается возникновением личностно значимой эмоциональной ассоциации (импринтингом). Запечатленный эмоциональный образ «управляет мышлением и определяет наши действия в будущем» [4, с. 17].

Культурные коды формируют систему субъективных координат, в которой разворачивается жизнедеятельность индивида. В системе этих координат формируются так называемые «культурные потребности», которые базируются на символическом значении объектов и явлений реальности. То есть, зная культурный код, которым наделяется тот или иной объект или явление, можно спрогнозировать ценностное отношение членов определенной социокультурной общности к нему.

Культурные коды формируются на основе системы прецедентных феноменов. Прецедентные феномены – это культурные феномены (тексты, визуальные образы, представления), которые уже «укоренились» в определенном культурном пространстве, то есть уже существуют «прецеденты» их широкого использования в определенной культуре. Главной характеристикой прецедентных феноменов является их способность 1) выполнять роль эталона культуры; 2) функционировать как свернутая метафора; 3) выступать как символ какого-либо феномена или ситуации [3, c. 170-171]. Например, в качестве прецедентных феноменов часто выступают распространенные в определенной культуре мифы и мифологемы (которые могут быть как выработанными в рамках этой культуры, так и «заимствованными» из других культур).

Усваивая заданные культурой, системой прецедентных феноменов. созданных этой культурой, значения культурных кодов, индивид тем самым воспринимает и систему ценностей, сформированную культурой (по крайней мере, как систему ориентиров, с которой он должен считаться).

Список использованной литературы:

1. Дубровский идеального. Субъективная реальность. — М.: Канон+, 2002.— 368с.

2. Философия символических форм. Том 3. Феноменология познания. — М., СПб.: Университетская книга, 2002. — 398 с.

3. «Свой» среди «чужих» : миф или реальность? — М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. — 375 с.

4. Культурный код: как мы живем, что покупаем и почему. — М.: Альпина Бизнес Букс, 2008. — 167 с.

5. Bartminski J. Zalozenia teoretyczne slownika // Slownik ludowych stereotypow jezykowych. Zeszyt probny. — Wroclaw: Wydawnictwo Uniwersytetu Wroclawskiego, 1980. — S. 7-36.

6. Fiske J. Television culture. — London: Routlege, 1999. — 356 p.

7. Leeds-Hurwitz W. Semiotics and communication: Signs, codes, cultures. — Hillsdale: Lawrence Erlbaum Associates, 1993. — 116 p.

8. Peirce C. S. Logic as semiotic: The theory of signs // Semiotics: An introductory anthology. — Bloomington: Indiana University Press, 1985. — P. 4-27.

9. Wagner R. Symbols that stand for themselves. — Chicago: University of Chicago Press, 1986. — 150 р.

кандидат филологических наук, доцент

Херсонский государственный университет, декан факультета психологии, истории и социологии

ОСНОВЫ СОЦИАЛИЗАЦИИ СОВРЕМЕННОЙ УКРАИНСКОЙ МОЛОДЕЖИ: ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИИЙ АСПЕКТ

Современное украинское общество столкнулось с усилением инновационного пласта в культуре, который обусловил углубление разногласий между социальными институтами. Нарастает тенденция ослабления общения между поколениями как формы трансляции социокультурного опыта от человека к человеку, что генерируется одним параметром - мгновенным доступом к любой информации. Поэтому вопросы культурной социализации молодежи остро стоят перед украинским обществом.

Проблему социализации рассматривали зарубежные исследователи: Д. Джос, Д. Доллерд, Т. Кемпер, Л. Колберг, Дж. Кольман, А. Маслоу, Дж. Мид, Т. Ньюк, А. Оллпорт, А. Парк, К. Роджерс, В. Уолтер, Д. Хорке. Среди русских ученых, которые исследовали проблему социализации молодежи, можно выделить работы Н. Аитова, Ю. Волкова, Я. Гилинского, И. Кона, В. Лисовского, В. Магуна, Г. Осипова, С. Парамонова, В. Стегния, М. Титмы, А. Яковлева.

Вопросы социализации молодежи изучали такие украинские исследователи, как В. Волович, Е. Лазоренко, М. Лукашевич, М. Михальченко, В. Москаленко, С. Омельченко, С. Савченко, А. Тащенко, Л. Харченко и другие авторы [4; 5; 7]. Несмотря на наличие значительного количества работ, посвященных данной проблеме, в настоящее время возникает необходимость разработки новой парадигмы культурной социализации современной украинской молодежи.

Отношения между традиционными и инновационными культурными образцами в современном социуме приобретают характер жесткой конкуренции, приводящей к вытеснению первых вторыми. Для того чтобы избежать неустойчивости в социуме, которая сопровождается разрушением традиционных социокультурных стереотипов, следует иметь богатый фонд разнообразных культурных форм, способных составить желательную альтернативу репликатору, котрый устаревает. Здесь является важным собственно диверсификационный потенциал этого фонда, широкий выбор вариантов оперативного архива культуры. Это может способствовать тому, что институты социализации будут строить отношения между традиционными и инновационными репликаторами преимущественно в режиме кооперации и иерархизации, а не в режиме жесткой конкуренции, которая более эффективна для самосохранения и воспроизведения социума.

В связи с насыщением социокультурного пространства новыми искусственными средами наблюдается трансформация привлечения. Социализация теряет свой основной смысл - формирование креативной личности, способной к проявлению творческой активности и самореализации в социуме.

Это происходит из-за изменения соотношения между целенаправленными и стихийными формами социализации, передачи социокультурного опыта в недопустимо сокращенных «дайджестах-вариантах», создания искусственной среды – новых реалий, расширяющих обычные границы существования. Часть процесса социализации происходит в пространствах другого типа, таких, как интерактивная полиморфная информационная среда, символические миры и виртуальная среда. В современном обществе существенно изменяется направленность и содержание процесса социализации личности. Актуальной становится проблема развития комплекса способностей, обеспечивающих деятельность человека в сложных многофакторных, динамических средах, социальных сетях, информационных взаимодействиях разного уровня. Рождается тип человека, который «создает» новый общественный порядок, происходит перманентный процесс саморазвития, импульсами, движущими силами которого являются имманентные противоречия между устойчивостью и изменчивостью, простым и сложным, старым и новым, прогрессивным и регрессивным, естественным и искусственным, внутренним и внешним, единичным и множественным. Все это свидетельствует о значительной роли передачи опыта в системе социализации, привычек, особых семиотических систем, транслирующих программы поведения, учебных систем (по терминологии – системы «Учитель»), что действуют по принципу: «Делай, как я». Роль поведенческой информации, а также работа системы «Учитель» представлена А. Тойнби, который использует термин «мимесис», анализируя причины надломов цивилизаций [6]. Мимесис рассматривается как средство и источник «механизации» человеческой природы. Средство, так как формирует у людей привычки наследования и подчинения и является видом социальной тренировки. Источник, так как способность к наследованию заложена в природе человека (в виде носителей поведенческой информации). Недостаток наследования в том, что человек заимствует способ действия, который не допускает собственной инициативы: «таким образом, действие, рожденное мимесисом, ненадежное, так как оно не самоопределено. Лучшая практическая защита против опасности надлома – это закрепление качеств, усвоенных путем наследования в форме привычки или обычая» [6, С. 304].

Таким образом, современное общество особенно остро ощущает необходимость пересмотра методологических основ теории социализации, максимального приближения этой теории к его нуждам.

Социологическое исследование сути процесса социализации связано с серьезным анализом общественной природы человека как носителя социальности, совокупности обобщенного опыта предыдущих поколений. Такой анализ требует от исследователя осуществления междисциплинарного подхода, который учитывает достижение других наук, в том числе социальной антропологии, социологии, психологии и педагогики, ряда других гуманитарных дисциплин.

С этой точки зрения социализация не сводится к целенаправленному и контролируемому влиянию общества на индивида, аналогично и социализацию нельзя свести к процессу приспособления индивида к социальной среде. Социализация - это прежде всего процесс интериоризации или усвоения субъектом всего социального, привлечения его к социальному, т. е. ко всему, что создано человечеством в процессе его исторического развития. И чем качественнее усвоен субъектом положительный опыт человечества, тем более социализированным он является. Такой подход гарантирует нам возможность уйти от крайностей этатизма и конформизма, позволяет лучше и реальнее видеть границы возможностей, социальных практик.

Авторская концепция культурной социализации строится в аспекте полипарадигмальности исследовательского подхода, который опирается на теоретическое и эмпирическое наследие структурного функционализма и символического интеракционизма, социальной антропологии и гуманистической психологии, теории деятельности развития личности, гуманистической психологии, согласно принципу дополнительности как особому принципу продуктивного консенсусного способа мышления. Методологическая парадигма данной теории способна учитывать определенное векторное отношение к природе, к человеку и социуму, к культуре и мирозданию, к самому себе. При этом объект исследования - отношения ответственной зависимости всех субъектов процесса социализации. Это позволяет учесть нетождественность социального и социализующего потенциалов, причем последний содержит лишь положительный (с точки зрения той или другой эпох) опыт, в то время как социальный потенциал может включать опыт отрицательный или нейтральный, что делает недопустимым отождествление этих потенциалов. Именно разница потенциалов делает возможным существование такого важного атрибута человеческой личности, как свобода выбора. Процесс социализации в этом случае выступает как непрерывный выбор, который осуществляется субъектом в условиях наличия нескольких альтернатив. При этом существует возможность говорить об ответственности индивида перед обществом и общества перед личностью, т. е. при наличии адекватных социокультурных условий может быть успешно разрешима проблема наращивания и материализации воспитательного потенциала общества и государства, которые действуют в условиях реальной свободы.

Таким образом, новая методологическая парадигма теории социализации рассматривает украинскую молодежь как особую социальную группу, способную быть не только и не столько объектом, но и субъектом процесса социализации, обладающую собственной волей, действующей в условиях свободы выбора и несущей ответственность за свои действия и поступки, реализующей себя в поле противоречий между собственными нуждами и возможностями, которые существуют в конкретном обществе.