Данто аналитическая философия истории (стр. 3 )

Между прочим, есть причина для того, чтобы ограничиться столь общей и неконкретной характеристикой намерений историка. Эта причина заключается в следующем. Иногда утверждают, что в общем и целом мы не способны достигнуть успеха в высказывании истинных предложений о прошлом. Но если стремления историков в общем неосуществимы, немногое можно получить посредством какого-либо дальнейшего описания этих стремлений. Если единорогов не существует, бесполезно выяснять относительно них какие-то подробности, например, свирепые они или кроткие. Поэтому я обращаюсь к возражениям, которые можно высказать против нашей способности делать истинные утверждения о нашем прошлом.

ГЛАВА III
ТРИ ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ ВОЗМОЖНОСТИ ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ

Я думаю, немногие из нас сколько-нибудь серьезно сомневаются в том, что историкам иногда удается достигнуть той минимальной цели, которую я приписал им, а именно, что они иногда, а на самом деле часто и обычно приходят к истинным утверждениям о том, что является для них прошлым. Вопрос в том, имеем ли мы основание предполагать это. Конечно, постановка такого вопроса не означает выражения сомнений в компетенции или честности историков. У нас есть способы распознать некомпетентность или тенденциозность, и обычно мы вполне можем установить неправильное употребление или злоупотребление историографическими навыками. Скорее, вопрос заключается в том, позволяют ли эти навыки достичь той минимальной цели, ради которой мы овладеваем ими, и позволяют ли они нам высказать какие-то истинные утверждения о прошлом или установить, истинно или ложно утверждение, говорящее о прошлом. Вопрос имеет даже еще более общий смысл. Допустим, можно показать, что эти навыки, умелое и честное применение которых позволяет, согласно имеющимся критериям, квалифицировать кого-либо как историка, почему-то оказались совершенно недостаточными для достижения нашей минимальной цели. Трудно допустить, что такое можно доказать, но если бы это случилось, люди могли бы попытаться найти множество других приемов, лучше приспособленных для достижения этой цели. Несомненно, в истории мысли бывали случаи, когда совокупность специальных приемов, которая считалась достаточной для достижения определенного результата, например для решения определенных проблем, не достигала своей цели и заменялась более эффективными приемами. Но здесь меня не интересуют возражения против признаваемых ныне историографических навыков. Я хочу обратить внимание на возражения, направленные против нашей способности – при любом наборе специальных приемов - находить истинные утверждения о прошлом, так что любые улучшения существующих приемов оказываются бессмысленными, как, скажем, стало бессмысленным улучшать существующие циркули после доказательства того, что трисекция угла невозможна посредством линейки и циркуля. Постановка вопроса в такой общей форме означает атаку на основания исторического знания. Вот эта атака меня сейчас и интересует.

Позиция радикального скептицизма по отношению к утверждениям о прошлом встречается редко. Кто-то может сомневаться в том или ином конкретном утверждении, однако обычно для этого имеются серьезные основания, например: недоверие к лицу, высказывающему такое утверждение, или установ-

[35]
ление недостаточности данных, свидетельствующих в его пользу; если же обнаруживается противоречие между данным утверждением и каким-то другим утверждением, которое считается верным, то первое из них отбрасывается. В действительности, эти другие утверждения часто сами говорят о прошлом. Так, например, мы можем отвергнуть утверждение о том, что сэр Уолтер Рэли был атеистом, поскольку оно несовместимо с некоторыми другими утверждениями относительно сэра Уолтера, которые мы считаем истинными. В таких случаях мы всегда готовы признать естественную контрадикторную противоположность отвергаемого утверждения, т. е. высказывание о том, что сэр Уолтер не был атеистом, которое само относится к прошлому. Радикальный скептицизм здесь возможен лишь в том случае, если признание любого утверждения о прошлом вступает в противоречие с каким-то другим утверждением, которое мы склонны считать истинным, чем исключается любое утверждение о прошлом, т. е. устраняется как утверждение “Сэр Уолтер Рэли был атеистом”, так и его естественная контрадикторная противоположность. Но любое такое положение должно быть всецело общим, если оно призвано оправдать радикальный скептицизм, т. е. если из него вытекает неприемлемость как р, так и не-р, гдер является утверждением о прошлом. Под естественной контрадикторной противоположностью некоторого утверждения я понимаю контрадикторное ему суждение, сохраняющее тот же самый субъект, предикат и временную форму. Таким образом, 5 не было Р является естественной контрадикторной противоположностью S было Р.

Теперь я кратко сформулирую три разных аргумента, из которых, в случае их убедительности, вытекает невозможность высказать какое-либо истинное утверждение о прошлом и которые оправдывают радикальный скептицизм по отношению к р и не-/>, когда они высказаны в прошедшем времени. Эти аргументы являют собой критику утверждений о прошлом с трех разных точек зрения: их значения, их референции и их истинностной оценки. В действительности я не считаю ни один из этих аргументов убедительным. Кроме того, в каждом из них нетрудно заметить ошибку. Однако подробное обсуждение каждого из них философски поучительно, ибо сами аргументы не лишены философского интереса. Вдобавок оно будет содействовать раскрытию различных аспектов понятия истории, и это, я надеюсь, оправдывает ту несколько расширенную трактовку этих аргументов, которую я предлагаю в последующих главах. Сейчас я лишь сформулирую и кратко прокомментирую каждый из них.

(1) Каждое утверждение, подразумевающее прошлое, строго говоря, лишено значения. Вопрос об истинности или ложности бессмысленных утверждений вообще не может быть поставлен. Таким образом, если о прошлом нельзя высказать осмысленного утверждения, то о нем нельзя высказать и истинного утверждения.

Этот аргумент опирается на определенную теорию значения. Действительно, искушенный читатель поймет, что здесь подразумевается знаменитый вери-

[36]
фикационный критерий значения, который в одной из его многочисленных формулировок гласит, что неаналитическое суждение осмыслено только тогда, когда оно может быть верифицировано посредством опытом. Иногда отсюда выводят, что мы должны иметь возможность пережить в опыте то, о чем говорят эти суждения. Однако мы не можем пережить в опыте то, о чем говорят утверждения о прошлом, поэтому мы не можем их верифицировать, следовательно, согласно этому критерию, они бессмысленны. Немногие оказываются такими пуританами или героями, чтобы отстаивать столь крайнюю точку зрения, и в наименьшей мере – сами создатели верификационного критерия, цель которых, в конце концов, состояла не в уничтожении, а в экспликации эмпирической науки. Однако даже умеренный вариант, гласящий, что значением эмпирического предложения является способ его верификации, приводит к следствиям, которые кажутся почти парадоксальными. Среди способов верификации исторических утверждений едва ли можно найти переживание в опыте того, о чем они говорят. Мы не способны на это. Вместо этого мы заняты поисками свидетельств, подтверждающих их, а это предполагает, что значение исторического утверждения есть процесс нахождения исторических свидетельств и что исторические утверждения, таким образом, можно интерпретировать как предсказания результатов историографических процедур. Но все эти процедуры осуществляются лишь после произнесения тех исторических утверждений, значением которых они являются, т. е. они осуществляются в будущем историка. А поскольку значение суждения есть то, о чем это суждение говорит, постольку оказывается, что осмысленные исторические суждения говорят о будущем. Мы вновь оказываемся неспособными высказать осмысленное утверждение о прошлом. И мы опять возвращаемся на ту же самую героическую позицию. Заметим, что, приняв даже наиболее продвинутую точку зрения относительно значения, например ту, которая отождествляет значение предложения с его употреблением, мы приходим приблизительно к тем же самым следствиям. Предсказания употребляются для высказывания утверждений о будущем, и поэтому мы сразу же лишаемся возможности использовать исторические утверждения для того, чтобы высказываться о прошлом. Тезис о том, что утверждения историка являются (скрытыми) предсказаниями, разными способами поддерживался такими прагматистами, как Пирс, Дьюи и Льюис, а также позитивистами, в частности А. Айером *.

(2) Возможно, аргумент (1) смешивает значение с референцией, что является распространенной философской оплошностью. Однако здесь появляется другое затруднение. Быть может, не существует или, скорее, не было ничего такого, к чему относятся утверждения о прошлом. По крайней мере, логически возможно, что наш мир был создан только пять минут назад – вместе с нами и всеми нашими воспоминаниями, и он содержит все те части и осколки предметов, которые мы рассматриваем как свидетельства существования мира, более старого, нежели тот, в котором мы живем. Вся наличная данность мира может совершенно не зависеть от того, когда он был создан, и изве

[37]
стный нам мир вполне совместим с чрезвычайно краткой историей. Но если мир создан всего лишь пять минут назад, не существует ничего, к чему могли бы относиться утверждения о прошлом. Поэтому в зависимости от предпочитаемого анализа так называемых “референциальных выражений”, все такие утверждения были бы ложны (Рассел) или вопрос об их истинности или ложности вообще не мог быть поставлен (Стросон) 2. Но тогда не может быть достигнута минимальная цель историка – высказывать истинные утверждения о прошлом. Расхождения между историками по большей части оказались бы мнимыми. Строго говоря, каждый из двух вступивших в спор историков либо защищал бы ложное суждение, либо защищал суждение, об истинности или ложности которого нельзя было бы говорить. Однако это равнозначно принятию скептической позиции по отношению кр и его естественной контрадикторной противоположности, где/) является утверждением о прошлом 3.

Следует отметить, что этот аргумент не обладает строгой общностью и поэтому по сравнению с аргументом (1) содержит не столь радикальное возражение против моей характеристики. Даже если мы согласимся с тем, что мир целиком возник всего лишь пять минут назад, мы смогли бы, тем не менее, высказать некоторые истинные утверждения о прошлом, например утверждение о том, что мир возник пять минут назад, и какие-то другие утверждения о том, что произошло в течение этих пяти минут. Этот аргумент не может отбросить каждое утверждение о прошлом, поскольку сам опирается, по крайней мере, на одно утверждение о прошлом, которое сам же и формулирует. Тем не менее он разрешает так мало утверждений о прошлом, что недостаток общности в нем приносит мало утешения историкам. В конце концов, сколько историков интересуется тем, что произошло за последние пять минут?

Аргумент не утверждает, конечно, что мир действительно возник пять минут назад, он говорит лишь, что это могло бы быть “при всем том, что нам известно”. Это могло бы быть, а могло и не быть. Поэтому, может быть, нам удается высказывать истинные утверждения о прошлом, а может быть, и нет. Если у нас есть такая возможность, мы не можем знать о том, что она есть. Все имеющиеся свидетельства совместимы с появлением мира пять минут назад, поэтому, опираясь на свидетельства, мы не можем знать, способны мы высказывать истинные утверждения о прошлом или нет. В этом случае мы никогда не сможем установить, являются ли разногласия между историками подлинными или только мнимыми. Но это вновь приводит нас к скептической позиции по отношению к р и не-р, где р является утверждением о прошлом. Когда мы не способны (и в принципе не можем быть способными) сказать, истинно или ложно некоторое данное суждение (или ни то ни другое), то что это как не скептицизм по отношению к этому суждению?

По сравнению с (1) немногие люди принимали этот аргумент всерьез, за исключением Бертрана Рассела, который его сформулировал и тут же сказал, что никто не смог бы утверждать его всерьез. Тем не менее этот аргу-

[38]
мент порождает драматические вопросы относительно времени, референции и знания и заслуживает поэтому тщательного анализа.

(3) Исторические утверждения высказываются историками, а у историков имеются мотивы, побуждающие их говорить об одних событиях прошлого и не говорить о других. Кроме того, историки испытывают определенные чувства по отношению к тем событиям, которые стремятся описать. Некоторые из этих чувств могут быть чисто личными, другие могут разделяться членами тех или иных групп, в которые входит историк. Подобные позиции и предпочтения побуждают историка придавать больше значения одному, опускать другое, что приводит к искажениям. Из-за груза собственных предпочтений историки далеко не всегда способны распознать вносимые ими искажения. Но даже и те из них, которые стремятся устранить эти искажения, сами обременены грузом позиций и предпочтений и, следовательно, вносят свои собственные искажения. Не иметь определенной позиции – значит не быть человеком, а историк – человек, поэтому он не может высказывать о прошлом совершенно объективных утверждений. Благодаря неустранимым личностным факторам каждое утверждение историка оказывается искажением, следовательно, не является вполне истинным. Поэтому мы не способны высказывать о прошлом таких утверждений, которые являются вполне истинными.

На первый взгляд, этот аргумент легко заподозрить в бессмысленности. Что значит, например, сказать, что все объекты в мире искривлены? Об искривленных вещах можно говорить только в сравнении их с прямыми вещами, а если таковые отсутствуют, то мы не можем осмысленно употреблять выражение “искривленный”. Этот термин логически предполагает свою противоположность. Но точно так же обстоит дело с искажениями. Если у нас нет идеи о том, каким должно быть неискаженное утверждение о прошлом, то какой смысл мы можем вложить в выражение “неискаженное утверждение”? Но если у нас есть такая идея, то в принципе мы способны высказать неискаженные утверждения, и аргумент рушится. Таким образом, отсюда следует, что либо этот аргумент лишен смысла, либо он ошибочен. Однако этот вывод не является неизбежным, и защитники аргумента (3) легко могут обойти его, что они обычно и делают. В сущности, они ведь и не утверждают что-то вроде “Всякая вещь искривлена”, они говорят лишь, что искривлены вещи определенного класса. В этом случае может существовать класс прямых вещей, что и сделает осмысленным данное утверждение. Опять-таки они не говорят, что каждое утверждение является искажением, а только что такими искажениями являются исторические утверждения. Класс исторических утверждений как целое противопоставляется другому классу утверждений, предположительно не являющихся искажениями, – классу научных утверждений. То, что Маргарет Макдональд говорит о критике в следующем отрывке, достаточно легко применить к истории:

[39]
“Критическое рассмотрение какой-то работы есть ее истолкование некоторым лицом в конкретное время и в определенных социальных условиях. Поэтому критика не обладает и не может обладать безличным характером, присущим строгим правилам, применяемым независимо от времени и места и свойственным науке и математике” 4.

По-видимому, нам известно, какого рода изложения являются “объективными”, – те, которые не зависят от времени, места и личных предпочтений того, кто их дает. Но точные критерии, позволяющие нам установить, когда изложение объективно, позволяют нам также установить, когда изложение не является таковым. Невозможно, чтобы наше изложение само по себе оказалось объективным, если оно относится к тому же виду, что и те изложения, которые мы считаем необъективными. Ибо любое такое изложение будет зависеть от времени, места и личных пристрастий. И нам известно, что любое изложение подобного рода не является объективным. Все исторические изложения относятся к этому виду.

Аргумент (3) в той или иной форме защищали многие мыслители, в остальном придерживающиеся разных взглядов. Например, Ницше воспользовался им в известном афоризме, который впоследствии цитировал Фрейд. Он гласит: “"Я это сделал", – говорит моя память. "Я не мог этого сделать", – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает” 5. Здесь гордость искажает память, и то, во что я хочу верить из прошлого, искажает истину. Логически возможно, конечно, что каждое мое воспоминание деформировано гордостью и вообще все события искажены моими желаниями, чувствами или пристрастиями. Поэтому “при всем том, что мне известно” каждое воспоминание может оказаться искажением. У меня нет способа установить, правильно мое воспоминание или нет. Даже если оно правильно, у меня нет способа узнать, что это так. Можно возразить, что у меня, несомненно, есть такие способы. Я могу обратиться к независимым свидетельствам. Но если эти независимые свидетельства заключаются в обращении к воспоминаниям других людей, то на каком основании я могу предполагать, что их воспоминания не искажены в такой же степени, как мои собственные? Существуют, правда, свидетельства другого рода, например дневниковые записи, вырезки из газет и тому подобное. Но как раз тут следует общий релятивистский аргумент (3) и опять оказывается, что моя оценка свидетельства испытывает влияние личностных факторов. В конце концов, аргумент Ницше не ограничивается только памятью. В своем дневнике я могу написать, что сделал то-то. Я неодобрительно отношусь к этому поступку, и мое доверие к дневнику подорвано: я говорю себе, что это написал кто-то другой или что я написал это, чтобы стать умнее.

Этот аргумент представляется мне наиболее интересным из приведенных трех, несмотря на то, что главными защитниками этого аргумента – Бирдом,

[40]
Беккером, Кроче – его формулировка была искажена вследствие их конкретных позиций, предубеждений и пристрастий. Он требует тщательной логической обработки, однако в нем содержится нечто верное и важное, поэтому в дальнейшем я изменю свою минимальную характеристику истории с учетом именно этого аргумента. По сути дела, я уже согласился с той позицией, к которой он подталкивает, когда сказал, что историческое значение зависит от внеисторического значения, а последнее в значительной мере определяется конкретными установками и интересами историка. Отсюда следует, что наш способ организации прошлого каузально связан с нашими конкретными интересами.

Однако теперь я буду рассматривать все эти аргументы в том порядке, в котором они были изложены, и посвящу отдельную главу каждому из них.

ГЛАВА IV
ВЕРИФИКАЦИЯ, ВЕРИФИЦИРУЕМОСТЬ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ, ИМЕЮЩИЕ ФОРМУ ВРЕМЕНИ*

Сейчас я хочу рассмотреть аргумент (1). Я буду анализировать его с позиций двух разных теорий, каждая из которых в той или иной мере дает ему философское обоснование. Первая* - это теория знания, а вторая - теория значения. Конечно, эти две теории существенно взаимосвязаны и каждый сторонник данной теории знания склонен в той или иной форме признавать соответствующую теорию значения, и обратно. Тем не менее, имеет смысл рассмотреть каждую из этих теорий отдельно, ибо каждая из них по-своему освещает понятие истории. И хотя меня интересуют самые общие формулировки, я буду ссылаться на конкретные выражения этих теорий теми философами, которые поддерживали их в то или иное время. Рассматриваемая теория познания принадлежит , а теория значения - А. Айеру. Фактически я буду анализировать несколько теорий Айера, связанных с одной и той же проблемой, но отображающих некоторые изменения его фундаментальных философских установок.

Большая, кропотливая и важная работа по анализу эмпирического знания была проделана после того, как в 1929 г. Льюис написал книгу “Разум и мировой порядок”, проделана отчасти и самим Льюисом в его более позднем и главном произведении “Анализ знания и оценка”. Я думаю, сегодня уже никто без серьезных оговорок не поддержал бы ту форму эмпиризма, которую он разрабатывал в своей ранней книге. Тем не менее я ограничусь тем, что сказано Льюисом в работе “Разум и мировой порядок”, ибо ее последующие улучшения не касаются интересующей меня проблемы и поскольку здесь Льюис высказал несколько интересных идей, имеющих отношение к нашему знанию прошлого *.

Я начну с краткого изложения общей теории знания Льюиса, а затем перейду к конкретному ее применению к нашему знанию прошлого. В общем, Льюиса интересует вопрос: что значит знать, что некий х обладает определенным свойством F7 Он считает, что когда мы утверждаем, что х есть F, то это следует понимать как указание на определенные действия и переживания в опыте, и именно

___________________________________________

Имеются в виду грамматические формы времени, т. е. формы настоящего, прошедшего и будущего времени, выражаемые в предложении глаголом. Для последующего анализа Данто важно напомнить, что категория времени в грамматике выражает отношение времени действия глагола к моменту речи. Так, настоящее время показывает, что действие, выраженное глаголом, совпадает с моментом речи; прошедшее время обозначает действие, предшествовавшее моменту речи; будущее время выражает действие, которое совершится после момента речи. - Прим. персе.

[42]
с помощью действий и переживаний в опыте он анализирует предложения вида “х есть F”. Он пишет:

“Приписать вещи объективное качество - значит неявно предсказать, что если я совершу определенные действия, то у меня появятся определенные чувственные переживания: если бы я откусил это, появилось бы ощущение сладости; если бы я это сжал, я почувствовал бы умеренную мягкость; если бы я это съел, то я не отравился бы и переварил это; если бы я перевернул это, то воспринял бы другую округлую поверхность, похожую на данную... Вот эти и сотни других гипотетических суждений и образуют мое знание того яблока, которое я держу в руке...” 2.

В общем, “все содержание нашего знания реальности сводится к истинности таких суждений “если..., то...”, в которых основание может стать истинным благодаря нашему действию, а следствие представляет содержание опыта, который не актуализирован и, возможно, не будет актуализирован, но который возможен и связан с настоящим” 3.

Грубо говоря, независимо от их временной и грамматической формы и от их обычного употребления, предложения вида “х есть F” являются предсказанием или, лучше сказать, множеством предсказаний вида “Если А, то q”, где А представляет действие, а q - чувственное переживание. Первоначальное предложение можно разложить4 на эти условные предложения, конъюнкция которых и выразит наше знание того, что содержалось в первоначальном предложении. Каждое из этих условных предложений требует особого процесса верификации, и исходное предложение будет исчерпывающе верифицировано, если все условные предложения, на которые оно разложимо, окажутся истинными благодаря осуществлению определенного действия и получению определенного чувственного переживания. Это достаточно известный способ анализа понятия эмпирического знания, с которым связано громадное множество проблем. Я не буду их касаться и ограничусь только той частью анализа Льюиса, которая говорит о том, что, когда я заявляю о своем знании чего-либо, я неявно предсказываю, что я буду переживать в опыте, если произведу некоторое действие, и что предсказания относительно действий и их чувственно переживаемых результатов - это и есть “все содержание нашего знания реальности”.

Допустим теперь, что о конкретном объекте а я говорю, что а есть F, и что предложение “а есть F” произносится в момент tv Если а существует в момент tj, я могу совершить действие над а и в зависимости от чувственных переживаний, появившихся в результате этого действия, верифицировать или частично верифицировать мое первоначальное предложение. Или, пред-

[43]
положим, что я сформулировал свое предложение в будущем времени и а существует после момента tv. Опять-таки я буду способен осуществить действия, получить чувственные переживания a и вновь смогу верифицировать, частично верифицировать или даже фальсифицировать мое первоначальное предложение. В обоих случаях мое предложение является предсказанием о моих действиях и чувственных впечатлениях. Теперь предположим, что объект а существовал до произнесения мной предложения и больше не существует, а мое предложение выражено в прошедшем времени. Тогда я не могу совершить действия над а ни в момент tj, ни в любое будущее время - перестав существовать, вещи больше не существуют и не возвращаются к существованию таким же образом, каким из красных они становятся зелеными, а затем опять красными. И я не могу надеяться найти в будущем тот отрезок времени, в который существовал а, поэтому у меня нет возможности верифицировать мое предложение. Безусловно, я мог бы раньше совершить действия над а и получить соответствующие чувственные впечатления; если бы а все еще существовал, я мог бы еще раз это проделать. Таким образом, я уже заранее верифицировал бы то предложение, которое в момент tj произнес в прошедшем времени, - верификация предшествовала бы верифицируемому предложению. Однако утверждение о том, что я осуществил действие, что я получил соответствующие чувственные переживания, выражено в прошедшем времени и порождает те же самые проблемы. Относительно утверждений о прошлом эти предварительные рассуждения показывают, что они не могут быть верифицированы, следовательно, не являются частью нашего знания реальности. Каждый может по-своему отнестись к этому аргументу и, несомненно, в нем есть что-то искусственное, однако Льюис воспринял его как возражение, которое приводит к некоторым парадоксальным следствиям и которое необходимо парировать:

“Знание, говорят, здесь отождествляется с верификацией, а верификация осуществляется посредством перехода от настоящего к будущему. Тогда прошлое, насколько мы можем его знать, преобразуется в нечто настоящее и будущее, и мы сталкиваемся с двумя равно невозможными альтернативами: прошлое не может быть познано или в действительности оно не прошлое”5.

Посмотрим теперь, как сам Льюис справляется с этим возражением. Прежде всего он отрицает его применимость к прошлому и настаивает на том, что предложения о прошлом верифицируемы, и, в конце концов, мы можем знать прошлое. Однако он подкрепляет это утверждение посредством новой концепции объекта и введения различных метафизических Допущений, которые чрезвычайно трудно оправдать при его понимании знания. В частности, он говорит:

[44]
“Предположение о том, что прошлое верифицируемо, означает, что в любой момент после того как событие произошло, всегда существует нечто такое, что, по крайней мере, может переживаться в опыте и посредством чего это событие может быть познано”.

Это, конечно, достаточно безобидно. Льюис говорит, что наше знание прошлого опирается на наличные свидетельства, на объекты, которые мы способны действительно воспринимать в опыте. Эти объекты он называет “следствиями” (“effects”) того события, о котором мы можем знать, основываясь на них. Если бы существовало событие, вообще не имеющее следствий или следствий в настоящем, то, конечно, у нас не было бы возможности знать о том, что оно произошло: в нашем знании о прошлом существовало бы постоянное белое пятно. Это дает приблизительное решение той проблемы, которую ставит Дьюи:

“Объектом [исторического знания] является некоторое прошлое событие в его связи с настоящими и будущими результатами и следствиями”6

И в другом месте:

“Если прошлое событие случайно не имеет обнаруживаемых следствий или наша мысль о нем не приводит к каким-либо различиям, то у нас нет возможности по-настоящему судить о нем” 7.

Кто станет спорить с этим? Утверждение Льюиса сводится к тому, что те объекты, которые можно познать только на основе свидетельств, не могут быть познаны при отсутствии этих свидетельств. И он предполагает, что о событиях прошлого мы можем знать только на основе свидетельств. Это тоже бесспорно. Тем не менее, эти “гениальные находки” все-таки не устраняют нашего беспокойства по поводу анализа Льюиса. Он утверждал, что, говоря о прошлом, я лишь предсказываю, какие переживания в опыте я получу, если совершу некоторые действия, и что все мое знание заключено в этих условных высказываниях. Поэтому, например, если под “битвой при Гастингсе” мы подразумеваем некоторое множество действий и чувственных переживаний, относящихся к нашему будущему, то какой смысл можно придать выражению “знание о том, что битва при Гастингсе произошла в 1066 г.”, если все наше знание выражается во множестве условных предложений, говорящих о будущих действиях и переживаниях? Как могу я при таком анализе знать прошлое или что-либо еще помимо этих условных предложений? Кроме того, если я не могу говорить о прошлых событиях и всякий раз, когда пытаюсь делать это, оказывается, что я выс-

[45]
казываю лишь предсказание о своих будущих чувственных впечатлениях, то как могу я утверждать, что эти впечатления являются свидетельствами прошлых событий? Как можно говорить, что эти впечатления подтверждают р, якобы говорящее о прошлых событиях, если само р есть лишь предсказание будущих впечатлений?

Льюис, должно быть, испытывал смутное беспокойство по поводу этих проблем и как раз в связи с ними ввел новую концепцию объекта, о которой я упоминал. Пусть Е будет некоторым событием, а {е} - множеством его следствий в данный момент времени t. Тогда, полагает Льюис, Е вместе с {е} мы можем рассматривать как единый, растянутый во времени объект, существующий с момента появления Е, скажем от tl до /. По-видимому, этот объект, который я буду называть О, увеличивается с течением времени по мере того, как к нему присоединяются новые следствия. Таким образом, битва при Гастингсе плюс ковер из Байе, изображающий эту битву, плюс все другие следствия битвы при Гастингсе образуют единый растянутый во времени объект. Пусть это будет О. Поскольку, как говорит Льюис, “после того как событие произошло, всегда существует нечто такое, что... может переживаться в опыте...”, постольку в любой момент времени существует какое-то следствие битвы при Гастингсе, которое может переживаться мною в опыте. Следовательно, я могу переживать в опыте О. Конечно, я мог бы просто назвать О “битвой при Гастингсе” и сказать, что я воспринимаю в опыте битву при Гастингсе. Однако изучающие английскую историю сильно удивились бы, узнав о том, что битва при Гастингсе все еще продолжается. И едва ли бы им понравилось такое изменение значения (референта) выражения “битва при Гастингсе”, которое подкрепляет это утверждение. Глупо было бы говорить, что сегодня утром я видел Авраама Линкольна, если под этим я подразумеваю лишь то, что видел копию его знаменитой речи в Геттисберге. Таким образом, введение О, строго говоря, не помогает. То, что я могу воспринять О, вовсе не означает, что я могу пережить в опыте битву при Гастингсе. Это означает лишь, что я могу воспринять в опыте некоторые части растянутого во времени объекта, более ранней частью которого является битва при Гастингсе. А поскольку сейчас я не могу воспринимать в опыте более ранних частей растянутых во времени объектов, мы останемся с тем, с чего начали. Мы лишь иначе сформулировали нашу исходную проблему: вопрос о знании прошлых событий мы заменили вопросом о знании более ранних частей растянутых во времени объектов, когда мы способны воспринять в опыте только настоящие и будущие части таких объектов. Льюис пишет, что “целокупность таких следствий образует все, что можно знать об объекте” 8. Но это как раз и означает, что битва при Гастингсе, не будучи своим собственным следствием, непознаваема. И не только это. Все более ранние части О оказываются непознаваемыми, если непознаваемо первоначальное событие. А если у нас есть способы знать их,

[46]
то почему нет способов познания того первоначального события, следствиями которого они являются? Познаваемы только настоящие и будущие следствия, и мы не продвигаемся в решении вопроса о том, как мы можем знать прошлое. Вернее, мы продвигаемся, ибо ответ гласит, что мы не можем его знать. А это абсурд.

Еще одно слово. Допустим, мы переживаем в опыте {е}, и {е} действительно является частью О. На каком основании мы утверждаем, будто знаем, что {е} является частью О, если О включает в себя более ранние части, которые сами по себе непознаваемы? А если каждый раз, когда мы хотим говорить о более ранних частях, наши утверждения оказываются предсказаниями о более поздних частях, то Льюис в своей теории знания, по сути дела, не оставляет места для знания растянутых во времени объектов. При его истолковании знания невозможно говорить о таких объектах. Интересно обратить внимание на то, каким способом Льюис пытается преодолеть эти затруднения. Он говорит, например, об “отпечатках прошлого”, которые несут на себе объекты настоящего и, опираясь на которые, мы можем добраться до более ранних частей растянутого во времени объекта. Таким образом:

“Прошлое познается посредством правильной интерпретации чего-то данного, включая определенные черты, представляющие собой отпечатки прошлого” 9.

Как нужно понимать выражение “отметки времени”? Как говорящее о зазубринах, царапинах, потертостях и вообще о признаках изношенности? Или о начертанных на них датах? Или просто о любых отличиях от объектов, которые несут на себе отпечаток настоящего? Какими они могли бы быть? Об этом Льюис говорит весьма уклончиво:

“Для наших целей достаточно отметить, что какие-то распознаваемые признаки существующих объектов должны свидетельствовать об их прошлом, иначе прошлое нельзя было бы отличить от настоящего” 10.

Вопрос, однако, в том, способны ли мы сделать это, опираясь на теорию Льюиса. Здесь приходит на ум аналогичное затруднение, возникающее в эмпирической теории памяти. Благодаря каким имеющимся и распознаваемым критериям мы можем отличить воспоминания от образов восприятия, если считаем, что помнить значит хранить образ? Юм полагал, что это можно сделать, опираясь на различия в степени живости образов Ч, однако было указано на то, что и сами воспоминания могут отличаться разной степенью живости12, поэтому остается проблема: как отличить тусклые образы восприятия от ярких воспоминаний? Рассел предполагал, что существует определенное “чувство прошлого”, помогающее провести тре-

[47]
буемое различие13, что удивительно похоже на “отпечатки прошлого” у Льюиса. Я не собираюсь здесь углубляться в эмпиристскую теорию памяти, но по крайней мере отчасти ее затруднения обусловлены предположением, что память заключается в созерцании некоторого образа, как у Льюиса знание отождествляется с наличным опытом или опытом, который когда-нибудь будет наличным. Следовательно, единственный способ истолковать наше знание о прошлом состоит в том, чтобы исследовать какие-то существующие отпечатки этого прошлого.

Я не знаю, что такое отпечатки прошлого, но если бы я, скажем, занимался подделкой артефактов этрусской культуры, то я постарался бы сделать фальшивые предметы так, чтобы доверчивые работники музеев не смогли отличить их от подлинных предметов, опираясь на “отпечатки прошлого”. В этом случае мы не смогли бы отличить подделки от подлинных вещей, заметив на последних, как выразился один автор, “штрихи былого”14. Вместо того чтобы заниматься поиском этих “штрихов”, мы могли бы обратиться к анализу содержания в их химическом составе марганца и битума и к данным о том, как ведет себя терракота при нагревании15. Однако все это неважно для нашего обсуждения. Действительно серьезный вопрос относится к рассмотрению чего-то воспринимаемого в опыте сейчас, как свидетельства того, что было в прошлом. Выражение “быть свидетельством” является двухместным предикатом, и наш вопрос относится ко второму члену этого отношения. Если мы не можем ссылаться на то, свидетельством чего что-то является, то как можно вообще говорить о свидетельстве? Неспособность Льюиса допустить референцию к прошлому, которая не сводила бы к ссылке на настоящий и будущий опыт, лишает нас возможности говорить о чем-то как о свидетельстве. Свидетельство чего? Мы не можем ответить на этот вопрос.