Данто аналитическая философия истории (стр. 5 )

______________________________________________________

* Короче говоря, “быть прошлым” - это не свойство, а отношение, не одноместный, а двухместный предикат, т. е. “х прошлый по отношению к у”. - Прим. перев.

[60]
нибудь о той же самой двери может сказать, что она находится справа от него. Но два высказывания: “Дверь находится слева” и “Дверь находится-справа” не являются несовместимыми, даже если они относятся к одной и той же двери и произносятся в одно и то же время, при условии, что высказываются разными людьми, находящимися в разных положениях по отношению к двери. Но даже разные люди, говорящие об одной двери в одно и то же время, высказали бы несовместимые утверждения, если бы сказали: “Это дверь деревянная” и “Эта дверь металлическая”. Но точно так же были бы несовместимыми утверждения “Цезарь умер в 44 г. до н. э.” и “Цезарь был жив в течение всего 44 г. до н. э.”, если бы высказывались разными людьми в любое время. Однако утверждение “Цезарь умрет в 44 г. до н. э.” и “Цезарь умер в 44 г. до н. э.” никоим образом не противоречат друг другу, если высказываются в разные моменты времени одним и тем же или разными лицами. Сразу же понятно, что если одно из них истинно, другое также должно быть истинным, а если одно из них ложно, другое также должно быть ложным, так что они не только не являются несовместимыми, но - по определению - материально эквивалентны.

Отсюда вытекает, что предложения, имеющие форму времени, могут быть разложены на два разных компонента, каждый из которых несет свою часть информации: один говорит о событии, а другой - об отношении между событием и временем высказывания утверждения. Следующие три предложения, произнесенные, соответственно, Кальпурнией, Брутом и Марком Антонием, все говорят об одном и том же событии: (а) Цезарь умрет; (б) Цезарь сейчас умирает и (в) Цезарь умер. Для фактуального содержания этих трех предложений безразлично, когда они были произнесены, так как грамматическое время не имеет отношения к фактуальному содержанию предложения. Две части информации, объединенные в предложениях, имеющих форму времени, “логически не связаны”, и эти три предложения эквивалентны: если одно из них истинно - все они истинны; если одно из них ложно - все они ложны.

Такова, если я правильно ее понял, концепция Айера. Я хочу показать, что несмотря на всю его изобретательность, эта концепция не вполне верна. Три упомянутых предложения не эквивалентны, а части информации, содержащиеся в предложениях, имеющих форму времени, не являются логически не связанными, т. е. “логически независимыми”. Если я прав в своих рассуждениях, то из них следует, что “фактуальную” информацию, содержащуюся в предложениях со ссылкой на время, нельзя столь легко отделить от информации о времени.

Начнем с рассмотрения следующего рассуждения, в котором кратко сформулирован описанный мной тезис:

“Истинность или ложность утверждения, описывающего погодные условия в некоторый данный момент, совершенно не зависит от времени его произнесения. Объединяя описание самого события со ссылкой на положение говорящего во времени, грамматическая форма времени сво

[61]
дит вместе две информации, которые логически не связаны. Это экономно, но вовсе не обязательно. Каждая информация вполне может быть выражена в языке, вообще не содержащем временных форм. Положение говорящего во времени относительно описываемого события, выражаемое употреблением настоящего, прошедшего или будущего времени, само может быть охарактеризовано явно заданной датой” 29.

Мне представляется, здесь выражена та точка зрения, что предложение в изъявительном наклонении, имеющее форму времени, может быть представлено как истинностно-функциональная конъюнкция логически не связанных суждений - наличие этой конъюнкции затемнено чисто грамматической случайностью. Один член конъюнкции (А) что-то говорит о событии Е, другой член конъюнкции (В) говорит что-то о положении говорящего во времени относительно Е. Каждая часть информации могла бы быть выражена отдельно, и, поскольку мы предполагаем логическую независимость членов конъюнкции, истинность или ложность одного из них ничего не говорит об истинностном значении другого члена конъюнкции. Конечно, истинность или ложность одного из членов конъюнкции будет иметь отношение к истинности или ложности конъюнкции в целом: это вытекает из нашего предположения о том, что предложение, сформулированное в изъявительном наклонении и имеющее форму времени, скрывает в себе истинностно-функциональную конъюнкцию. В частности, конъюнкция будет ложна, если один из ее членов или оба ложны. В таком случае, вполне естественно, что истинностное значение предложения в изъявительном наклонении, имеющего форму времени, будет существенно зависеть от времени его произнесения, ибо оно будет одним из условий его истинности. Например, допустим, что Брут произносит (б), его утверждение будет ложным, если Цезарь уже скончался или еще жив. Мы предполагаем, что утверждение Брута выражалось бы в настоящем времени. Но тогда его утверждение будет ложным, поскольку ложен один из членов конъюнкции - в данном примере тот, который говорит о положении Брута во времени относительно описываемого события в момент произнесения утверждения. Он ошибался по поводу этого отношения, считая, что утверждение произносится одновременно с событием, тогда как на самом деле утверждение было произнесено позже или раньше свершения события. В таком случае становится ясно, что в этом отношении указанные три предложения не эквивалентны: (б) может быть ложным, а предложение (а) или (в) истинным. Таким образом, следующие два предложения противоречат одно другому, если учесть время их произнесения: (1) “Цезарь умрет”, (2) “Нет, он уже умер”, хотя они имеют одно и то же “фактуальное содержание”. Если предложения (а), (б) и (в) произносятся в одно и то же время, два из них будут ложными, если одно из них истинно. Тогда в рассматриваемом случае член конъюнкции (В) ложен и конъюнкция в целом также ложна. Можно, конечно, сказать, что все это еще не затрагивает

[62]
истинностного значения другого члена конъюнкции (А), который говорит о смерти Цезаря без ссылки на время своего произнесения. При этом можно сказать, что (А) истинно независимо от времени своего произнесения и, следовательно, не зависит от другого члена конъюнкции (В). Это как раз и имеет в виду Айер: истинность предложения, не имеющего форм времени, не зависит от времени его произнесения. И он, безусловно, думал именно о таких предложениях, когда говорил о том, что ни одно предложение как таковое не говорит о прошлом. Однако предложения, имеющие формы времени, в своем истинном значении очень сильно зависят от времени их произнесения. Отсюда следует, что либо мы не можем переводить предложения, имеющие форму времени, в предложения, не имеющие формы времени, либо некоторые предложения, не имеющие форм времени, в своем истинностном значении очень сильно зависят от времени их произнесения. Стало быть, одно или другое положение концепции Айера необходимо отвергнуть. Однако чрезвычайно трудно предположить, что предложение, говорящее о времени своего произнесения, не зависит от времени своего произнесения. Было бы нелегко согласиться с тем, что истинностное значение предложения “Это предложение произнесено в момент t\" никак не зависит от времени, в которое оно было произнесено. Едва ли оно может быть вневременно истинным. Даже если мы введем в само предложение “явную дату”, мы не сможем добиться, чтобы оно не имело формы времени и было независимым от времени произнесения.

Заметим, кроме того, что “...независимо от...” не является симметричным отношением. Даже если член конъюнкции (А) независим от члена (Б), обратное отсюда не вытекает. Второй член может быть независим от первого, а может и не быть таковым, однако можно доказать, что он не является независимым. А если это так, то мы не можем выразить одну часть информации независимо от другой, как предполагается истинностно-функциональной интерпретацией. Допустим, например, что (А) ложно. “Цезарь умер в Риме в 44 г. до н. э.” могло бы оказаться ложным по разным причинам: если бы не существовало такого человека, как Цезарь; если бы Цезарь был бессмертен; если бы Цезарь умер в какое-то другое время или в другом месте. В любом случае, считать это предложение ложным значит считать, что не существует без ссылки на время произнесения такого события, которое описывается данным предложением. Тогда, если (А) ложно, конъюнкция в целом будет, конечно, тоже ложной. Однако остается вопрос: может ли быть истинным другой член конъюнкции (В), если (А) ложно? Как могу я находиться в каком-либо временном отношении к несуществующему событию? Отношение исчезает, если отсутствует один из его членов. Можно было бы, конечно, сказать, что это факт, что Цезарь не умер в 44 г. до н. э. Но “факты сами по себе не имеют дат”, и я не могу тогда считать, что утверждение было высказано до, после или одновременно с чем-то, что не связано ни с какой датой. Таким образом, истинность (Л) является необходимым условием истинности (или, при альтернативном подходе, истинности или ложности) чле-

[63]
на конъюнкции (В). При желании можно тогда сказать, что истинность предложения, имеющего форму времени, предполагает истинность той части этого предложения, которую можно выразить без форм времени. Тем не менее, предложение, имеющее форму времени, может быть ложным, когда его не имеющий формы времени компонент истинен, а это показывает, что они не эквивалентны. Более того, мы опять сталкиваемся здесь с той же ситуацией, что и в случае с феноменализмом: феноменалистский перевод той части предложения, которая может быть выражена без форм времени, может оказаться истинным, в то время как соответствующее предложение, имеющее форму времени, будет ложным. И информация, которую они сообщают, не может быть выражена феноменалистски. Поскольку мы не способны устранить формы времени таким образом, чтобы та же самая информация была выражена без них, мы вряд ли вправе считать, что ни одно предложение как таковое не говорит о прошлом. Истинные предложения, выраженные в прошедшем времени, говорят о прошлом.

Заметим, наконец, что возникает та же самая ситуация, когда мы пытаемся выразить - пусть и иным способом - две части информации, содержащейся в предложении, имеющем форму времени. Я могу представить себе лишь одну естественную альтернативу истинностно-функциональной конъюнкции. Формы времени мы можем рассматривать как операторы, образующие из одних утверждений другие. В качестве операторов они, конечно, не обладают собственным истинностным значением, точно так же, как, например, оператор общности * (х) сам по себе не является ни истинным, ни ложным. Пусть теперьр будет предложением, не имеющим формы времени, аР - оператором времени, который ставит р в форму прошедшего времени. ТогдаР(р) гласит: “Случилось так, что/?”. Могло бы оказаться, что р истинно и Р(р) истинно или р ложно и Р(р) ложно. Но вот чтобы р было ложно, а Р(р) истинно - такого быть не может 30. В более общем виде: не может быть, чтобы р было ложно, а Т(р) - истинно, при любом значении Т, когда оператор р, Т рассматривается как переменная, значениями которой являются формы времени.

Рассматриваемые мной проблемы возникают, конечно, в значительной мере благодаря понятию истины. Они не столько связаны с тем, что предложение “Цезарь умирает в 44 г. до н. э.” не имеет формы времени, сколько с тем, что считается не имеющим формы времени предложение “Истинно, что Цезарь умер в 44 г. до н. э.”, а это в значительной мере обусловлено трактовкой истинности предложения как безотносительного ко времени факта. Поэтому если предложение “Цезарь умер в 44 г. до н. э.” истинно, то оно истинно вневременно. При таком рассмотрении время его произнесения оказывается несущественным: если оно истинно вневременно, то оно останется истинным, когда бы его ни произнесли - до, в течение или после 44 г. до н. э. Это делает форму времени в какой-то мере бесполезной. Однако мысль о том, что истина не связана со временем, является чрезвычайно странной, и ниже31 я попытаюсь привести основания для того, что-

________________________________

* Имеется в виду квантор всеобщности. - Прим. перев.

[64]
бы ее отбросить. Сейчас же я хочу добавить несколько слов относительно проведенного анализа.

Почему Айер так настаивает на том, что ни одно предложение как таковое не говорит о прошлом (или о настоящем или будущем)? Я полагаю, что отказ от серьезного рассмотрения форм времени обусловлен тем, что Айер одержим старым вопросом о верифицируемое™ предложений о прошлом. Он стремится показать, что этот вопрос не должен возникать, поскольку нет предложений, говорящих о прошлом. Поэтому и нет проблемы верифицируемости предложений истории. С его точки зрения, эти предложения не ссылаются на прошлое, поэтому им нельзя предъявить упрек в том, что они не верифицируемы, ибо говорят о прошлом. Айер считает, что они говорят о событиях, но не о прошлых событиях. Тогда истинность или ложность таких предложений полностью определяется тем, что вневремен-но верно в отношении событий, о которых они говорят, а не временем их произнесения. “Предложение, - пишет он, - верифицируемое в том случае, когда событие, о котором оно говорит, принадлежит настоящему, столь же верифицируемо, когда это событие принадлежит прошлому или будущему” 32. При этом он имеет в виду, что если предложение не имеет формы времени, когда-либо верифицируемо, то оно всегда верифицируемо, что его верифицируемость не зависит от времени его произнесения. Конечно, это означает, что вневременная верифицируемость предложения зависит от его верифицируемости в какое-то время и что если предложение в форме настоящего времени неверифицируемо в какой-то момент - в тот момент, когда происходит событие, о котором оно говорит, - то оно вообще неверифицируемо. Однако я хочу подчеркнуть не это. Сейчас я хотел бы обратить внимание на то, что это верно в отношении предложений, не имеющих формы времени, но это не доказывает верифицируемость предложений, имеющих форму времени. Истинность предложения, не имеющего формы времени, не гарантирует истинности всех производных от него предложений, имеющих форму времени. И вполне может оказаться, что верифицируемость предложения, не имеющего формы времени, не гарантирует верифицируемости всех производных от него предложений, имеющих форму времени. В конце концов, даже с точки зрения самого Айера, верифицируемое содержание таких предложений представляет собой лишь часть их полного содержания. А верифицируемость части отнюдь не влечет верифицируемости целого: из верифицируемости предложения “Трава зеленая” не следует верифицируемость предложения “Трава зеленая и Дао пурпурное”. Возможность скептизма в отношении прошлого все еще сохраняется.

Однако этот скептизм вовсе не зависит от вопросов, на разрешение которых Айер затратил так много времени, сил и изобретательности в надежде справиться с ними: он выбрал не то поле боя. Если принять, что верифи-

[65]
цируемость зависит от значения, то отсюда, несомненно, вытекает, что верифицируемость предложений, не имеющих формы времени, никак не связана со временем их произнесения. Мы понимаем предложение, если нам известно, какой вид опыта требуется для его верификации. Можно, однако, согласиться с тем, что осмысленность или бессмысленность предложения не зависит от времени его произнесения. Предложение может быть осмысленным даже в том случае, если на самом деле в потоке времени нигде не существует события или сущности, о которых оно говорит. Если в чем-то большинство современных философов согласны, так это в том, что есть разница между значением и референцией термина. Даже если бы было доказано, что такого человека, как Цезарь, никогда не существовало, предложение, говорящее о Цезаре, не стало бы бессмысленным. Ложные предложения не являются бессмысленными, как не являются таковыми и предложения художественного вымысла: имя “Гамлет” нам столь же понятно, как и имя “Юлий Цезарь”. Я могу сказать, что рождение семнадцатой дочери Цезаря его девяносто шестой женой в течение полутораста лет торжественно отмечается пивоварами Ливана, и это предложение, хотя и ложное, тем не менее, осмысленно и даже верифицируемо. Ясно, что предикат “верифицируемо” не ограничен только истинными предложениями. Было бы весьма странно, если бы истинность была необходимым условием осмысленности. Как тогда могли бы мы знать, осмысленно предложение или нет, если бы предварительно не удостоверились в его истинности? Но как можно установить, истинно ли некоторое предложение, если мы не знаем, что оно означает? Относительно предложений в прошедшем времени мы могли бы лишь констатировать, что они были бы осмысленны или верифицируемы, если бы нам было известно заранее, что то, о чем они говорят, реально имело место. И тогда приписывание осмысленности таким предложениям должно было бы опираться на знание прошлого.

Осмысленность, истолкованная как верифицируемость, не зависит от истинностного значения, от отношений референции и от времени произнесения предложений. Но если под осмысленностью мы понимаем верифицируемость, то остается вопрос: как следует понимать значение предложений, имеющих форму времени! Какой опыт верифицирует то, что мы говорим о прошлом! Эту проблему можно найти у Льюиса, у прагматистов в целом и в феноменализме - проблему определения в терминах опыта той информации, которая выражается только временной формой предложения после того, как эта информация отделена от “фактуального содержания”. Здесь можно оценить привлекательность позиции Канта, полагавшего, что время не дано в опыте, а является формой опыта, его предварительным условием. А неудачные попытки, с которыми мы постоянно сталкивались в нашем анализе, напоминают о тех знаменитых трудностях, которым Витгенштейн уделяет так много внимания в своем “Трактате”: как выразить в языке отношение между языком и тем, о чем он говорит? Если “говорить о” есть отношение, то мы можем выразить его в языке, толь-

[66]
ко найдя выражение для членов этого отношения, а это разрушает само отношение между языком и миром. Референция не есть часть языка, но части языка образуют один из членов отношения референции. Аналогично, утверждение предложения не есть часть самого предложения. Прагматизм, как и феноменализм, пытается всю реальность включить в опыт или в язык. Неудачи в достижении этого как раз и свидетельствуют об ограниченности этой программы. В этом отношении, как ни странно, можно было бы сказать, что формы времени, в конечном счете, не являются частью предложений. Эти формы можно трактовать как выражение того, что некоторое предложение является, было или будет истинным. Это было бы очень похоже на утверждение о том, что истинность предложения не является частью предложения. Однако трудность здесь состоит в том, что формы времени вновь всплывают в выражениях: “является истинным”, “было истинным” и “будет истинным”. Поэтому сохраняется необходимость дать их анализ: экзистенциалист сказал бы, что они выражают способ нашего бытия в мире времени.

Остается сказать еще об одном. В своих рассуждениях я принял отождествление осмысленности с верифицируемостью и согласился с тем, что, по-видимому, отчасти наше понимание предложения зависит от знания того, какие восприятия верифицируют данное предложение. Айер утверждает, что если предложение о некотором событии в принципе верифицируемо в момент совершения события, то оно всегда верифицируемо. Но это означает, что предложения о прошлом могут быть верифицированы очевидцами события. А это, боюсь, слишком большая уступка. Многие важные предложения, встречающиеся в сочинениях историков, если не большая их часть, содержат такие описания событий, которые не могли быть даны очевидцами этих событий. Брат Петрарки был очевидцем его восхождения на вершину Ванту. Историк может сказать, что когда он поднялся на Ванту, он положил начало Ренессансу. Однако брат Петрарки не мог быть очевидцем того, что Петрарка положил начало Ренессансу. Он едва ли смог бы увидеть указанное событие в этом свете - не в силу недостатков его органов чувств, а в силу того, что в то время он просто не смог бы понять данного описания. Только в том случае, если бы он знал, что произойдет в будущем, и вдобавок знал, что будут говорить историки, только тогда он смог бы осознать значение того, что видел. А в то время какой опыт могло бы верифицировать для него предложение “Петрарка дает начало Ренессансу”? Я не решился бы ответить на этот вопрос. Скорее, я сказал бы, что хотя сейчас такое предложение в форме прошедшего времени осмысленно, в момент свершения описываемого события оно было на грани бессмыслицы. Строго говоря, не существует опыта, верифицирующего данное предложение, если под верификацией мы подразумеваем переживание в опыте того, что описывается данным предложением. Таким образом, в отношении предложений историков верифицируемость не является адекватным критерием осмысленности.

[67]
Философское значение таких предложений заключается в следующем. Если существуют такие истинные описания событий, которые не могут быть даны очевидцами этих событий, то наша неспособность быть свидетелями этих событий в случае данного класса описаний ни о чем не говорит. Даже если бы мы могли их наблюдать, мы не смогли бы верифицировать такие описания. Общий анализ предложений о прошлом этим не затрагивается.

Глава V
ЯЗЫК ВРЕМЕНИ* И ТЕМПОРАЛЬНЫЙ СКЕПТИЦИЗМ

Если человек занял скептическую позицию по отношению к предложениям о прошлом, то его едва ли смутит то соображение, что такие предложения осмысленны или в принципе верифицируемы. Их осмысленность он может считать обеспеченной, тем более что это является условием разумности его собственной позиции. В конце концов, предложения, рожденные фантазией, осмысленны, даже если они ложны, а предложения, создающие ткань художественной исторической повести, отчасти совпадают с теми, из которых состоит произведение историка. Скептик заставляет нас провести границу между этими двумя классами предложений. Допустим, кто-то перемешал сочинения по истории с историческими романами или с любыми романами вообще, а затем просит нас на основании внутренних для этих книг критериев рассортировать их: сочинения по истории – в одну сторону, а романы – в другую. Простой ярлык “сочинение по истории” не поможет, как не поможет и слово “история” в названии. Романист может воспользоваться в roman a cle ** известным приемом и заявить, что все его герои вымышлены и сходство между ними и реальными людьми объясняется простым совпадением. Или же романист может написать: “Все, о чем я говорю, правда, да поможет мне Бог!” При этом первая книга может быть правдива, а вторая – представлять собой чистую фантазию. Или своим буйным воображением человек может создать какие-то ситуации, которые, как он с ужасом обнаружит, совершенно реальны. Мы говорим о том, что оказывается истинным. Однако так же легко можно говорить о том, что оказалось истинным, о событиях, случившихся до того, как были высказаны описывающие их утверждения, и тот, кто их высказывал, даже и не представлял себе, что говорит правду. Однако скептика интересуют не фантазии, которые могут оказаться истинными, а история, особенно если она является ложной. Он с легкостью заявляет, что мы не способны установить, правдива она или нет. Едва ли мы сможем рассортировать перемешанные книги посредством того критерия, к которому обращался Юм для отделения воспоминаний от образов представления и воображения. В целом романы гораздо более яркие и живые описания, нежели исторические сочинения. Между тем квазиэстетический критерий относительной скучности повествований так или иначе недостаточен для определения их истинности.

Конечно, за исключением особых случаев (представляющих интерес, главным образом, для логиков), мы не можем отличить истинные предложения от

____________________________________________________
* Во избежание ошибочного толкования отметим, что Данто под “языком времени” (temporal language) понимает довольно обширную часть обыденного языка, выражения которого в явном или неявном виде содержат ссылку на время. – Прим. перев.

** Роман с намеками (франц.). – Прим. перев.

69
ложных только посредством рассмотрения, так сказать, внешнего вида предложении. Истинность связана с отношением предложения к тому, о чем оно говорит. Скептик представляет дело таким образом, что мы сначала каким-то образом узнаем то, о чем говорят наши предложения, а затем проверяем, истинны они или нет. Опираясь на это представление, он утверждает, что у нас нет доступа к тому, о чем говорят предложения историка, поэтому мы не можем установить, истинны они или ложны. Правда, у нас имеются свидетельства, и мы делаем заключения о прошлом, опираясь на них. Однако вновь обращаясь к понятию проверки, скептик заявляет, что у нас нет способа установить, связаны ли наши выводы с фактами. И вновь мы ничего не можем знать. Проблемы осмысленности вряд ли имеют отношение к этим вопросам, хотя прагматизм и феноменализм можно считать, в некотором смысле, попытками обойти скептицизм в разных его формах. Если мы отвергаем их, мы должны сами ответить скептику. Несомненно, в своей суровой критике скептик едва ли может апеллировать к тому факту, что мы отделены определенным временным промежутком от обсуждаемого события. Например, он не может сказать, что поскольку Е находится в прошлом, мы не можем знать о том, что Е произошло. Мы не можем утверждать, что Е принадлежит прошлому, не предполагая при этом того, что стремимся поставить под сомнение. Один из результатов нашего предшествующего анализа заключается в том, что предложение, имеющее форму времени, предполагает истинность соответствующего предложения, не имеющего формы времени. Сказать, что Е лежит в прошлом, значит уже предполагать истинность предложения, гласящего, что событие Е (без ссылки на момент речи) происходит в момент t и что t предшествует настоящему моменту. Однако если мы признаем, что Е произошло, то чего еще может хотеть скептик? Мы не можем одновременно утверждать, что Е принадлежит прошлому, но что мы ничего не знаем о Е. Мы знаем, по крайней мере, что Е находится в прошлом. Скептицизм не должен допускать даже такого знания. Указать причины, по которым мы не можем исследовать Е (потому что оно находится в прошлом), значит считать несомненной истинность по крайней мере одного предложения о прошлом, а именно, что Е уже произошло, и поэтому его нельзя наблюдать. Но если так, то можно высказывать некоторые утверждения о прошлом несмотря на то, что мы не можем наблюдать событий, к которым они относятся. Тогда о чем здесь говорить? Подобные рассуждения приводят к мысли о том, что скептицизм в отношении прошлого, опирающийся на факты, которые, с его [скептицизма] точки зрения, нельзя обосновать, лишен философского интереса. Это становится тем более очевидно, если вспомнить заключительный абзац предыдущей главы, в котором говорится, что некоторые важные описания прошлых событий таковы, что мы лишены возможности исследовать эти события при данных описаниях.

Скептицизм атакует правила референции, оставляя без внимания правила значения нашего языка. Он не утверждает, что существуют вещи, о которых мы ничего не знаем. Вместо этого он спрашивает, существует ли то, о чем мы гово-

70
рим, и есть ли какой-либо способ знать это. Скептицизм черпает свою силу из того, что оставляет опыт таким, каков он есть, ничего в нем не меняя, и ставит лишь вопрос о том, относится ли к чему-нибудь сам этот опыт. А поскольку то, к чему относится опыт (или язык), само не является частью опыта (или языка), опыт (или язык) никак не затрагивается. Скептицизм относительно прошлого оставляет все так, как оно есть, сохраняет все способы и средства обоснования исторических утверждений, но он ставит вопросы, дискредитирующие эти способы, – вопросы, ответы на которые далеко превосходят возможности этих способов. И поскольку на вопросы относительно прошлого мы можем ответить только с помощью этих способов и средств, скептические вопросы относительно прошлого остаются без ответа. Это не означает, что скептицизм неуязвим, но отсюда следует, что скептицизм в отношении истории не может быть преодолен самой историей. Тем не менее скептицизм раскрывает нечто присущее истории, хотя бы ее пределе, и поэтому он заслуживает философского анализа.

Аргумент, в основе которого лежит мысль о том, что мир – при всем том, что мы знаем и можем знать о нем, – возник ex nihilo* всего лишь пять минут тому назад, ставит перед нами первый вопрос: сможем ли мы как-то заметить, что в действительности это не так, что существовало нечто до этого времени? Аргумент опирается на допущение, что все вещи остаются такими, каковы они есть, а мы ведем себя как обычно, хотя мир, в котором мы живем, существует всего лишь пять минут. У нас сохраняются, например, все наши воспоминания, хотя большинство из них, т. е. все воспоминания, относящиеся ко времени более раннему, чем пять минут назад, ложны V События, о которых, как нам кажется, мы помним, никогда не происходили. Но поскольку это наши воспоминания и воспринимаются таковыми, будет ли для нас какая-либо разница в том, что все они в действительности ложны? В определенных людях мы по-прежнему видели бы своих родителей, хотя все люди в мире, за исключением только что родившихся младенцев, имели бы один и тот же возраст. Различия в стилях окружающих нас предметов культуры продолжали бы сохраняться, хотя Каркассон и Дельфы были бы не старше Левиттауна, а “Алтарь Меродё”** не старше, чем “Авиньонские девицы”***. В горных породах все так же встречались бы окаменелости, бронзовые изделия были бы покрыты патиной древности, существовали бы поношенные ботинки и разбитые горшки, на всех вещах лежали бы “отпечатки прошлого”. Оратор на праздничном ужине добрался только до середины своей длинной речи, а его слушатели уже устали так, как будто слушали целый час. Историки, в частности, также занимались бы своей работой: в каком-то пять минут назад возникшем архиве пятиминутного возраста историк все так же тщательно изучал бы документы пятиминутной давности и делал выводы о событи-
____________________________
* Из ничего (лат.). – Прим. перев.
** Алтарный триптих (на центральной части сцена “Благовещение”) фламандского художника Робера Кампена 1425 г. (Нью-Йорк, Метрополитен-музей). – Прим. перев.
*** Пикассо 1907 г. (Нью-Йорк, Музей современного искусства). –Прим. перев.

71
ях, которые никогда не происходили. Нет или, скорее, не было прошлого, к которому относятся его выводы. Однако этот факт никак не влияет на его поведение, ибо он считает, что прошлое существовало. Но если его мысль ошибочна и этот факт никак не влияет на его деятельность, для чего тогда нам нужно понятие реального прошлого? Какая разница – было оно или его не было? Мы описали ситуацию так, что никакой разницы нет.

Не будет разницы, например, при общении с людьми, которых, как нам кажется, мы знали долгие годы, но которых в действительности никогда прежде не видели: муж приходит с работы домой, к жене, с которой расстался “сегодня утром”, но она без труда узнает его. Как пишет :

“Важно... не то, каким было мое прошлое или даже было ли оно, а лишь то, истинны или ложны мои воспоминания, существующие здесь и теперь. Здесь и теперь я воспринимаю нечто красное. Мы предполагаем, что в действительности я никогда не видел ничего красного. Но что из этого? У меня имеются все мои воспоминания, пусть они и ошибочны. Среди них есть воспоминание о красных предметах, и их достаточно, чтобы признать красным и этот предмет” 2.

Рассмотрим в связи с этим мыслящие машины. Она снабжена “памятью”, опираясь на которую машина способна решать определенные задачи. Когда задача решена, одни воспоминания стираются из памяти машины, а другие – загружаются, машина никогда не имеет дела с тем, к чему относятся ее воспоминания, однако с точки зрения практики это несущественно. Она пользуется своими воспоминаниями одним и тем же способом независимо оттого, истинны они или ложны. Согласно предложенному аргументу, и мы могли бы считать, что мир возник лишь пять минут назад вместе с воспоминаниями, вложенными в нас, или с чем-то, что функционирует в качестве воспоминаний. В нем существуют, например, библиотеки. Существуют произведения Гиббона с примечаниями, ссылающимися на другие книги, которые также находятся в библиотеках. Поэтому мы можем уточнять Гиббона, устранять противоречия, выдвигать новые реконструкции, опирающиеся на другие документы, нежели те, которые цитирует он, и т. д. При этом мы действуем так, как если бы действительно существовала Римская империя, которая постепенно клонилась к упадку и, наконец, разрушилась в период Риенци*. Но не было такой империи! Однако работа продолжается.

Различие между памятью и воображением аналогично различию между историей и художественной литературой. Однако в обсуждаемом нами мире (который вполне мог бы оказаться нашим миром) эти различия утратили бы свою основу. Неведомо для самого себя наш историк добросовестно сочинял
___________________________
* Кола ди Риенци (1313–1354). Восстановил римскую республику в 1347 г. Его называют последним римским трибуном. – Прим. перев.

72
бы художественные произведения. Тем не менее мы продолжали бы отличать историю от художественной литературы, как отличаем воспоминания от воображения. Ребенок может сказать, что помнит, будто видел вчера медведя, а мать ответит, что он лишь воображает, будто видел медведя. Быть может, ей удастся убедить его. Но если миру только пять минут от роду, то ее память уходит в прошлое не дальше, чем его. Мы считаем, что она вспоминает, а он лишь воображает, опираясь на то, что ее утверждение согласуется с имеющимися “свидетельствами”, а его – не согласуется. В описании матери согласуются вещи, которые не согласуются друг с другом в описании ребенка. Тогда можно сказать, что именно эта взаимная согласованность вещей и дает нам критерий истины: если что-то не согласуется с тем, что мы признали, мы считаем это ложным. Кто-нибудь может теперь сказать: но именно так мы и поступаем. Мы подгоняем все друг к другу, принимая те суждения, которые согласуются с ранее признанными, и, отвергая те, которые не согласуются. Заметим, что если мы согласны с этим, то как естественно будет теперь сказать: утверждения о прошлом в том, что касается их познавательного значения, действительно являются правилами для предсказания результатов исторического исследования. Мы принимаем или отвергаем исторические предложения в соответствии с тем, приводят ли они нас к открытию новых свидетельств. Они позволяют нам упорядочивать то, что мы находим в современном мире: документ ведет нас от Колизея, который мы можем видеть сейчас, к палаццо Фарнезе, который мы точно так же можем воспринимать в настоящее время, и в последнем мы находим камни, взятые из первого. Утверждение “Семья Фарнезе использовала камни Колизея для строительства своего палаццо” помогает связать между собой эти два множества камней. Безусловно, не может быть вопроса о сравнении этого утверждения с тем, о чем оно якобы говорит. И совершенно неважно, было или не было то, о чем оно говорит. Обе эти возможности совместимы с процессом исторического исследования. Мы находим недостающие камни. Но возможно, что мир возник пять минут назад, вместе с определенными камнями в палаццо Фарнезе, которые по форме совпадают с пустотами в стенах Колизея.