Данто аналитическая философия истории (стр. 6 )

У меня вызывает глубокое беспокойство этот фантастический аргумент, утверждающий, что если бы мир был создан пять минут назад, то все могло бы остаться таким, каково оно есть и каким оно должно быть, если мир, как мы считаем, имеет гораздо больший возраст. Меня беспокоит вовсе не то, что нет способа доказать его ложность, а, скорее, то, что не очень-то и важно, ложен он или нет. Но тогда понятие о прошлом, которое он ставит под сомнение, оказывается гораздо менее важным, чем мы привыкли думать. Если данное понятие можно устранить, не затрагивая всего остального, то, видимо, оно едва ли играет какую-либо важную роль в нашей общей концептуальной схеме. И если рассматриваемый скептический аргумент доказывает именно это, то он доказывает многое. Ибо это немало – показать, что понятие, которому приписывали большое значение, на самом деле им не обладает. Я не хочу, конечно, сказать, что

73
здесь не было бы никаких психологических различий. Кое-что, несомненно, ушло бы из жизни, если бы люди всерьез поверили в то, что прошлого не было. По-видимому, стало бы мало смысла в деятельности историков, если бы оказалось, что нет ничего, к чему относятся их утверждения. Не было бы большого смысла в доказательстве виновности подсудимых в преступлениях, которых никогда не было и в которых они не могли быть виновными, хотя все выглядит так, как если бы они были виновны, – при условии, что прошлое было. Психологические различия, возможно, была бы громадными. Но это, сказал бы скептик, еще одно свидетельство того, какое большое значение придают люди тому, что в конце концов может оказаться не более, чем фикцией. Как, например, своей вере в Бога.

Рассматриваемый аргумент не вносит изменений в нашу жизнь, и в этом есть какая-то странность. Если мы поймем, в чем она заключается, то, возможно, поймем, в чем ошибочность данного аргумента. Попробуем для начала рассмотреть симметричное предположение, а именно предположение о том, что мир может исчезнуть через пять минут. Сразу же следует отметить, что такое предположение ни в коем случае нельзя считать скептическим: утверждение о том, что не будет будущего, весьма отлично от утверждений о том, что не было прошлого или что не существует внешнего мира или других сознаний. Трудно сказать, почему мгновенное исчезновение мира кажется более правдоподобным, чем его мгновенное возникновение, однако это предположение, хотя и пессимистическое, не является скептическим, и мы быстро научились жить с ним. Оно не приводит к философским затруднениям, ибо – в отличие от симметричного предположения, рассмотренного выше, – это предположение не затрагивает наших понятий референции: референция наших утверждений “о” будущем носит иной характер, нежели утверждений о прошлом или настоящем. Оно не затрагивает также и общепринятого употребления обычных слов, содержащих ссылку на время. Странно, например, предполагать, что все в мире, за исключением только что родившихся, имеет один и тот же возраст, т. е. пять минут, что большинство объектов существовало столь краткое время. Но нет ничего странного в предположении о том, что каждый человек, молодой или старый, проживет еще только пять минут (за исключением тех, кто может умереть раньше): извержение вулкана погребло в Помпеях под пеплом и лавой одинаково всех – и молодых, и старых. Можно допустить, что Левиттаун и Каркассон погибнут вместе через пять минут, что каждый город будет существовать в течение одинаково краткого времени, но необычно думать, будто каждой город существовал одно и то же время, т. е. только пять минут. Опять-таки нетрудно допустить, что за исключением тех счастливчиков, у кого в следующие пять минут родятся дети, ни один из нас не будет иметь потомков, но гораздо более странно считать, что ни один из нас, за исключением тех, кто только что родился, не имел никаких предков. Есть нечто такое – хотя и не столь распространенное – что

74
к будущим событиям относится примерно так же, как память относится к прошлым событиям, например предвидение. Между тем нет ничего необычного (в значительной мере потому, что сами предсказания звучат странно) в предположении о том, что все предсказанные на ближайшие пять минут события не произойдут. Но гораздо более странно предполагать, что не было ни одного из тех событий, которые, как мы помним, произошли раньше, чем пять минут назад. И, наконец, нет ничего удивительного в том, чтобы считать ложными все книги, претендующие на описание истории последующих ста лет: если такие книги вообще существуют, то даже естественно было бы ожидать, что они окажутся ложными. Однако странно было бы думать, что ложны все книги, претендующие на описание истории прошлого столетия: таких книг очень много, и было бы естественно надеяться на то, что они истинны.

Можно было бы долго перечислять все эти различия, но уже достаточно ясно, что возможность отсутствия будущего не влечет таких концептуальных изменений, которых требует возможность отсутствия прошлого. Я вовсе не думаю, что если бы мы всерьез отнеслись к первой возможности, это нас никак не задело бы. Для нас было бы жестоким ударом сразу же лишиться надежд, планов и замыслов. Это ужаснуло бы нас как перспектива внезапной смерти. Мне кажется, мы не столь часто задумываемся над тем фактом, что когда-то нас не было, значительно чаще – о том, что наступит время, когда нас не будет. Я был бы испуган, если бы кто-то сказал мне, что я проживу не более пяти минут, но я бы лишь растерялся, если бы кто-то сказал мне, что я жил всего лишь пять минут. Последнее беспокоит меня интеллектуально, но не практически. С практической точки зрения я мог бы сказать: какая разница, в конце концов? Соответствующее предположение об отсутствии будущего беспокоит меня практически, но не интеллектуально, мне потребуется много мужества, чтобы сказать: какая разница, в конце-то концов?! Это трудно принять, зато легко в это поверить. Другое предположение легко принять, но в него трудно поверить.

Однако недостаточно просто отметить тот факт, что некоторые предложения являются слишком необычными, что они приводят к таким концептуальным неудобствам, которых не возникает при симметричных им предположениях. Это нуждается в объяснении. Мне кажется, достаточно легко объяснить, почему предположение об отсутствии будущего мы способны совместить с нашими обычными способами мышления и речи и почему мы способны смириться с мыслью о том, что, хотя мир и наше видение его должны оставаться прежними, через пять минут весь мир исчезнет. Отчасти это объясняется тем, что будущее не способно оказать какого-либо влияния на настоящее и настоящее не зависит каузально от будущего, поскольку следствия не предшествуют своим причинам во времени. И напротив, если мы обращаемся к причинно-следственным связям, то настоящее в значительной мере является следствием прошлого. Это убеждение имеет всеобщее распространение и оно отображается в языке, которым мы

75
пользуемся для описания мира. Применение определенных терминов и выражений к объектам настоящего логически связано со ссылкой на определенные прошлые объекты и события, которые каузально связаны с данными объектами настоящего. Давайте разделим выражения и термины нашего языка на три группы, элементы которых обычно применяются к объектам и событиям настоящего: (а) термины, ссылающиеся на прошлое; (б) термины, нейтральные по отношению ко времени, и (в) термины, ссылающиеся на будущее. Пока я ограничусь обсуждением групп (а) и (б).

Под термином, ссылающимся на прошлое, я буду понимать термин, корректное применение которого к настоящим объектам или событиям логически предполагает ссылку на некоторые более ранние объекты или события, причинно связанные или не связанные с настоящим объектом. Опять-таки я ограничу свое обсуждение только теми терминами, ссылающимися на прошлое, которые обозначают объекты и события, причинно связанные с настоящим объектом. Нейтральный в отношении времени термин, когда он применяется к объекту настоящего, не ссылается ни на более ранние, ни на более поздние объекты и события. Рассмотрим теперь три разных объекта O1, O2, О3, которым даны, соответственно, нейтральные в отношении времени описания: “есть человек”, “есть белесый рубец” и “есть цилиндрический металлический предмет”. Критерии применения этих терминов формулируются с указанием определенных явных свойств этих объектов, так что благодаря простой проверке можно сказать, применимы эти термины к некоторому конкретному объекту или нет. Теперь рассмотрим применение к тем же самым объектам и в том же самом порядке таких трех описаний: “есть отец”, “есть шрам” и “есть пушка, поставленная здесь Франциском I после битвы при Керизоле в 1544 г.”.

(I) Термин “отец” с точки зрения времени не определен, одно из его употреблений нейтрально в отношении времени: применяя его к человеку, мы в сущности обращаемся к социологическим критериям. Однако это не изначальное его употребление. Допустим, кто-то может быть отцом в смысле, безотносительном ко времени, но мы можем поинтересоваться, действительно ли он является отцом того индивида, по отношению к которому ведет себя как отец в социальном смысле. Как нам известно, человек может не быть отцом в социологическом смысле этого слова и тем не менее быть отцом в первичном смысле. Например, Талейран был отцом Делакруа, хотя никогда не выполнял роли отца для Делакруа. Для того чтобы быть отцом в первичном смысле этого слова, мужчина должен приблизительно за девять месяцев до рождения ребенка оплодотворить мать этого ребенка. Здесь, конечно, слово “мать” употребляется не в нейтральном по отношению ко времени смысле, как “мать для”, а со ссылкой на прошлое, как “мать кого-то”, как обозначение женщины, которая действительно дала жизнь ребенку, матерью которого она является. Так, Иокаста была матерью Эдипа, но не всегда играла роль матери для Эдипа. Когда мы правильно называ-

76
ем кого-то отцом в первичном смысле, то это логически предполагает ссылку на более раннее событие, которое каузально связано, согласно известным принципам, с настоящим. Простое наблюдение не позволяет сказать, является ли O1 отцом в первичном смысле. Конечно, опираясь на другие наблюдаемые свойства О1, можно сделать вывод о том, что О1 является отцом.

(2) Предикат “есть шрам” однозначно ссылается на время. Если О2 не был вызван ранением, то он просто будет не шрамом, а лишь чем-то похожим на шрам. Тогда корректное описание чего-то как шрама логически предполагает ссылку на некоторое более раннее событие, которое находится в очевидной причинной связи с охарактеризованным таким образом объектом. Если бы белесый шрам появился на теле сам собой, как появляются стигматы, то его назвали бы не шрамом, а чем-то похожим на шрам. “Похожий на шрам” нейтрально в отношении времени, если только мы не истолковываем данное выражение как содержащее негативную ссылку на прошлое, а именно как говорящее о том, что ранения не было. В этом смысле выражение “похожий на шрам” отличается от выражения “отец для”, ибо последнее никак – ни позитивно, ни негативно – не ссылается на прошлое. Отец для х может быть или не быть его отцом в первичном смысле.

(3) Третье выражение очевидным образом ссылается на прошлое событие, и если бы такого прошлого события не существовало, само это описание было бы ложным или легендарным, как, скажем, описание “Эта скала была поставлена здесь титанами после их победы над Ураном”. Единственное интересное отличие этого случая от двух предыдущих состоит в том, что не существует очевидных каузальных законов, связывающих пушки в Сен-Поль де Ване* с действиями французских королей шестнадцатого столетия. Можно, конечно, сказать, что пушка была здесь кем-то поставлена, однако на самом деле неясно даже то, что она была поставлена: ее могли просто бросить. А от этого, конечно, зависит, считать ли ее памятником победы или лишь memento** о победе.

По-видимому, предикаты, нейтральные в отношении времени, логически независимы от предикатов, ссылающихся на прошлое, и именно с этой точки зрения я и пытался их определить. Не думаю, что я утверждаю нечто новое: ясно, что можно быть мужчиной и не быть отцом, быть белесым рубцом и не быть шрамом, быть цилиндрическим металлическим предметом и не быть пушкой, тем более пушкой, оставленной Франциском I. Напротив, предикаты, ссылающиеся на прошлое, не являются независимыми от нейтральных в отношении времени предикатов. Нельзя быть отцом, не будучи мужчиной и т. д. Взаимные отношения предикатов этих двух классов являются достаточно сложными, и философские проблемы, возникающие в связи с ними, можно сравнить с теми
_____________________________
* Сен-Поль де Ване – небольшое, окруженное крепостной стеной средневековое поселение на юге Франции. У Северных (Королевских) ворот находится пушка, якобы связанная с победой Франциска I в битве при Керизоле. – Прим. перев.
* Напоминанием (лат.). – Прим. перев.

77
проблемами, которые встают в связи с отношениями между терминами иных классов, например “движение руки” и “прощальный жест” или “красивый” и “красный”. В данном случае я хочу подчеркнуть лишь интересную аналогию между терминами, нейтральными в отношении времени, и терминами, ссылающимися на прошлое, с одной стороны, и предложениями, имеющими и не имеющими форму времени, – с другой. Чтобы быть истинным, предложение, имеющее форму времени, видимо, предполагает истинность соответствующего предложения, не имеющего формы времени. Аналогичным образом для того чтобы было истинным приписывание ныне существующему объекту некоторого предиката, ссылающегося на прошлое, нужно, чтобы сначала было истинно приписывание ему соответствующего нейтрального в отношении времени термина. Приписывание некоторому индивиду предиката “есть отец” можно опровергнуть, показав, что ему нельзя приписать предикат “есть мужчина”.

Наш язык насыщен предикатами, ссылающимися на прошлое, и вполне можно предположить, что понятие об отпечатках прошлого у Льюиса объясняется обычной философской склонностью принимать структурные особенности нашего языка за структурные особенности мира и считать некоторые отсутствующие у вещей таинственные свойства тем, на что должны указывать те или иные выражения нашего языка. Но мы не указываем на наличные свойства вещей, когда используем предикаты, ссылающиеся на прошлое, хотя применение этих терминов к ныне существующему объекту в некотором смысле зависит оттого, обладает ли этот объект определенными свойствами, которые можно увидеть при его осмотре. Скорее все-таки мы имеем в виду прошлые объекты и события. Дом, в котором спал Джордж Вашингтон, выглядит как совершенно обычный дом, и у него нет никакого особого свойства, которое нам нужно было бы обнаружить, чтобы сказать, что здесь спал первый президент США. Таких свойств не существует или, если угодно, их нельзя обнаружить посредством простого наблюдения. Критерии для приписывания таких свойств являются гораздо более сложными, а решение о том, истинны ли такие приписывания, опирается на еще более сложные соображения. Во всяком случае, поскольку истинное приписывание предикатов, ссылающихся на прошлое, ныне существующим объектам дает нам информацию о событиях и объектах, не принадлежащих настоящему, постольку достаточно ясно, что предложения с такими терминами мы не можем полностью перевести посредством нейтральных в отношении времени выражений. Полный перевод предложения S в предложение Т должен не только сохранять истинностное значение S, но еще и передавать ту же информацию, что и S. Если непереводимость терминов одного множества в термины другого множества служит критерием для различения уровней языка, то термины этих двух классов относятся к разным уровням языка, хотя и приписываются одним и тем же объектам, а именно O1, О2 и О3.

Теперь можно сказать, что возможность отсутствия прошлого, которую мы обсуждали выше, не затрагивает того уровня языка, в котором ветре-

78
чаются только нейтральные в отношении времени выражения. Все эти предикаты истинны относительно объектов независимо оттого, существовало прошлое или нет. Однако вряд ли это будет справедливо для предикатов другого уровня. Дело не просто в том, что при отсутствии прошлого все утверждения о прошлом оказываются ложными. В этом случае оказались бы также ложными чрезвычайно многие предложения о настоящем, а именно все те предложения, которые приписывают предикаты, ссылающиеся на прошлое, объектам настоящего, и последние все еще обладали бы всеми теми свойствами, наличие которых можно установить простым наблюдением. Два множества наших терминов состоят из экстенсионально эквивалентных пар, в которых один термин обозначает тот же самый объект, что и другой термин пары. Однако приписывание одного из терминов каждой паре предполагает некоторый факт из прошлого. Поэтому все было бы таким же, как оно есть. Не существовало бы только никаких отцов, шрамов и пушек, брошенных или поставленных Франциском I. Однако ничто не исчезает: продолжают существовать все объекты, обозначаемые обычными терминами, т. е. мужчины, белесые рубцы, цилиндрические и металлические объекты. Оказались бы ложными не только все предложения, содержащие предикаты, ссылающиеся на прошлое, но и все каузальные законы, предполагающиеся при использовании таких предикатов, стали бы ложными или, по крайней мере, бессодержательными.

Если теперь обратиться к предикатам, ссылающимся на будущее, то главная трудность здесь заключена в том, чтобы найти какие-либо естественные примеры, – найти такие предикаты, приписывание которых объектам или событиям настоящего зависит от их ссылки на какое-то будущее событие или объект. Рассмотрим предикат “быть будущим отцом”, приписываемый супругу беременной женщины. Конечно, обычно мы ожидаем, что родится ребенок и мужчина станет отцом, “если все пройдет хорошо”. Однако фактически предикат “будущий отец” мы приписываем, опираясь либо на нейтральные в отношении времени предикаты, либо на предикаты, ссылающиеся на прошлое, которые считаются истинными для соответствующего индивида. Так, х есть будущий отец только в том случае, когда х оплодотворил у, к у еще не родила ребенка. Ничего большего не требуется. Если бы х умер до рождения ребенка или умерла у, или если бы беременность была прервана, то все равно х был бы будущим отцом. Не требуется, чтобы впоследствии он действительно стал отцом. Его звание будущего отца логически не зависит от того, что случится в будущем. Кроме того, наше ожидание, что х станет отцом, если он на самом деле будущий отец, основывается на каузальных законах, которые действовали, поэтому такие ссылающиеся на будущее предикаты паразитируют на нашей способности пользоваться предикатами, ссылающимися на прошлое, ибо в отношении каузальных законов будущее “должно быть похожим на прошлое”. Однако главное заключается в том, что предикаты, которые на первый взгляд ссылаются на будущее, в большинстве случаев легко переводятся в нейтральный в отношении времени язык

79
или в язык, ссылающийся на прошлое, и их приписывание объектам настоящего не предполагает каких-либо более поздних событий. Поэтому если бы через пять минут мир перестал существовать, ни одно из предложений, использующих такие предикаты для описания объектов настоящего, не стало бы ложным. Если так, то истинность предложений о настоящем не опирается на истинность каких-либо предложений о будущем и это объясняет, почему мысль о том, что будущего вскоре может не быть, легко совмещается с нашей концептуальной системой.

Существуют, конечно, некоторые описания прошлых событий, которые – если бы они были высказаны в момент свершения события или даже раньше – должны были бы использовать предикаты, ссылающиеся на будущее. Теперь мы можем говорить о Пьеро да Винчи как об отце человека, написавшего “Джоконду”. Назвать его так в то время, когда он был будущим отцом Леонардо, означало бы предполагать, что его сын напишет “Джоконду”. Здесь мы имели бы описание объекта настоящего, чья истинность зависела бы от будущего. Кроме того, это описание никаким очевидным способом нельзя было бы перевести посредством использования ссылающихся на прошлое или нейтральных в отношении времени выражений. Полотна, о котором идет речь, еще не существовало, и это описание, если бы оно было истинным, дало бы подлинную информацию о будущем, поэтому его нельзя было бы перевести с помощью выражений, не содержащих этой информации. Но когда подумаешь о том, насколько странно звучит такое утверждение по сравнению с не удивляющей нас возможностью отсутствия будущего, то в голову приходит та же самая мысль, которую я имел в виду раньше, когда говорил, что субстантивная философия истории рассуждает о будущем так, как обычно рассуждают о прошлом. Однако объяснение этой необычности следует отложить до последующего обсуждения.

Ни одно из высказанных соображений не затрагивает, конечно, скептического аргумента, гласящего, что при всем том, что мы знаем или можем знать, мир мог возникнуть пять минут назад и что такое утверждение, по крайней мере логически, возможно. Этот аргумент не затрагивается, поскольку использование терминов, ссылающихся на прошлое, опирается на определенное истолкование причинности, а скептический аргумент как раз и направлен против определенных понятий причинности. Скептическая критика причинности восходит, по крайней мере, к Юму, утверждавшему, что причины логически не влекут свои следствия, что из описания наблюдаемых свойств одной вещи мы не можем логически дедуцировать ее следствий, а из полного описания другой вещи не можем заключить о том, какими должны быть ее причины. В основе нашего понятия причинности лежат определенные ассоциации с тем, что действительно происходило, но с точки зрения логики в таких ассоциациях нет ничего принудительного и наличие данной вещи логически совместимо с разными причинами и даже с тем, что она вообще не имеет никакой причины. Юм пишет:

80
“... (И)сключая всякие причины, мы действительно исключаем их и уже не признаем в качестве причин существования ни ничто, ни сам объект, а следовательно, не можем вывести из абсурдности этих предположений аргумент, который мог бы доказать абсурдность самого исключения. Если все должно иметь причину, то отсюда следует, что, исключив остальные причины, мы должны признать причиной или ничто, или сам объект. Но вопрос в том и состоит, должен ли всякий объект иметь причину или нет, а следовательно, согласно правилам здравого рассуждения, это положение никогда не следует считать самоочевидным” 3.

Я рассматриваю несколько расширенный вариант идеи Юма о том, что из полного описания наблюдаемых свойств вещей мы не можем вывести их причин. Мое расширение заключается в доказательстве несводимости предикатов, ссылающихся на прошлое, к предикатам, нейтральным в отношении времени. До сих пор я лишь пытался показать, что это – вместе с тем фактом, что все естественные предикаты, видимо, ссылающиеся на будущее, в действительности могут быть заменены нейтральными в отношении времени или ссылающимися на прошлое терминами, – позволяет объяснить ту легкость, с которой мы принимаем возможность отсутствия будущего, и соответствующие затруднения с предположением об отсутствии прошлого. Однако это еще не доказывает, что в самой гипотезе об отсутствии прошлого есть что-то ошибочное. Употребление предикатов, ссылающихся на прошлое, опирается на предположение о том, что вещи в настоящем мире имели причины в прошлом, а именно это и подвергается сомнению. Нельзя справиться с аргументом, приняв в качестве допущения то, против чего он направлен. По сути дела, он направлен против идеи, в соответствии с которой между событиями или вещами существует какая-то логическая связь. Именно это делает аргумент логически возможным:

“Нет ничего логически невозможного в гипотезе, что мир возник пять минут назад вместе со всеми своими обитателями, которые “помнят” несуществовавшее прошлое. Не существует логически необходимой связи между событиями, относящимися к разным моментам времени. Поэтому ничто из того, что происходит сейчас или произойдет в будущем, не сможет опровергнуть гипотезу, что мир возник пять минут назад. Следовательно, то, что называется знанием о прошлом, логически независимо от самого прошлого, оно полностью выразимо в терминах настоящего, которые полностью сохранили бы свое содержание даже в том случае, если бы прошлого не существовало” 4.

Выделенное курсивом слово “называется” можно разъяснить следующим образом: из выражения “...знает а...”, в котором а обозначает все что угодно,

81
следует, что а существует 5. Тогда если о ком-то мы вправе утверждать, что он знает прошлое, то отсюда вытекает реальность прошлого, и было бы противоречием утверждать, что кто-то знает прошлое, но то, к чему относится его знание, никогда не существовало. Аналогичное можно сказать о шрамах. При существующих правилах словоупотребления сказать о ком-то, что у него есть шрам, значит подразумевать, что когда-то он был ранен. Точно так же для знания: мы должны говорить, скорее, о том, что называется знанием (но может не быть им), как говорим о том, что называется шрамом, но может им не быть. Я думаю, уже достаточно ясно, что выражение “есть шрам” нельзя выразить в языке, нейтральном по отношению ко времени, в “терминах настоящего”, поэтому лучше сказать, что если бы гипотеза Рассела была верна, каждое описание белесых рубцов как шрамов было бы ложным 6. Но по тем же причинам каждое описание некоторого знания как знания о прошлом было бы ложным. Короче говоря, мир остался бы таким, каков он есть, но язык для его описания должен был бы измениться.

Я полагаю, положительным результатом этих замечаний было выявление того, что наше понятие прошлого связано с нашим понятием причинности, а понятие причинности связано с нашим языком. В качестве скромной психологической догадки я хотел бы высказать предположение о том, что дети начинают с нейтрального в отношении времени языка, а затем одновременно, так сказать, осваивают терминологию, ссылающуюся на прошлое, понятие причинности и понятие прошлого, причем эти три процесса взаимозависимы. Поэтому кажется вполне естественным, что любая атака, направленная на наше понятие прошлого, является одновременно нападением на понятие причинности и нашу терминологию, ссылающуюся на прошлое.

“Подобно всем скептическим гипотезам, – писал Рассел, – эта гипотеза логически безупречна, но неинтересна” 7. Я надеюсь, мы, напротив, убедились в том, что она чрезвычайно интересна. Остается посмотреть, безупречна ли она с логической точки зрения 8. Мне представляется возможным проанализировать ту роль, которую играют предложения о прошлом, – роль, которой гипотеза об отсутствии прошлого лишь придает преувеличенное значение. Этот анализ состоит приблизительно в следующем. Как мы могли увидеть из предыдущего изложения, предложения о прошлых объектах и событиях нельзя истолковать как говорящие о свидетельствах, подтверждающих их, и их нельзя полностью выразить посредством множества предложений наблюдения. Фактически истинность любого множества предложений наблюдения не может быть даже необходимым условием истинности или ложности предложений о прошлом. Тем не менее в историческом исследовании такие предложения могут играть роль, аналогичную той, которую в науке играют предложения с так называемыми теоретическими терминами, и, подобно им, находиться в точно таких же взаимоотношениях с предложениями наблюдения.

82
Можно было бы сказать, что их роль заключается в организации наличного опыта. Если это так, то вопрос о том, к чему они сами по себе относятся, просто не может возникнуть, и гипотеза об отсутствии прошлого теряет свое значение. Она лишь обращает наше внимание на ошибочность нашего представления о функции этих предложений, которую мы им приписывали в целях экономии мышления. В историческом сочинении термин типа “Юлий Цезарь” играет ту же роль, которую играют термины “электрон” или “Эдипов комплекс” в физических или психоаналитических теориях. Использование предложений, содержащих эти последние термины, не зависит от решения вопроса о том, обозначают ли они какие-то реальные сущности, пусть даже ненаблюдаемые, или нет. Они могут использоваться для организации опыта независимо от того, обозначают они что-то или нет. Хорошо известно, что существует проблема элиминации теоретических терминов и замены их терминами наблюдения, однако решалась она тривиальными и неприемлемыми способами 9. Тем не менее при использовании предложений с теоретическими терминами мы не обязаны принимать ненаблюдаемых сущностей. Не имеет значения, существуют или нет такие сущности. Проблема обозначения не оказывает влияния на роль теоретических терминов. В качестве инструментов предложения с теоретическими терминами могут не оцениваться с точки зрения истины и лжи, как и другие инструменты науки, например, пробирки. Подобно пробиркам, эти предложения используются одинаково всеми учеными, которые в вопросах онтологии могут придерживаться разных позиций. Однако они представляют собой, если хотите, излишнюю интеллектуальную роскошь и не имеют отношения к использованию теоретического словаря для организации опыта.

Я буду называть такую позицию “инструменталистским истолкованием предложений о прошлом”. Конечно, инструментализм является лишь одной из возможных позиций в отношении теоретических терминов. Подробное обсуждение возникающих здесь проблем выходит далеко за рамки данного сочинения и, по сути дела, относится к философии науки. Насколько мне известно, инструментализм никогда не использовался при анализе исторических предложений 10, однако в настоящем контексте такой ход представляется вполне естественным, хотя бы только для нейтрализации скептического аргумента и, между прочим, для указания на явную аналогию между теоретической наукой и историей – аналогию, которую обычно не замечают, противопоставляя историческую и теоретическую науку. Эта аналогия впоследствии будет нам полезна независимо оттого, примем ли мы в конце концов исторический инструментализм в качестве общего истолкования исторических предложений.

Мне представляется, однако, что в качестве частичного функционального анализа этих предложении исторический инструментализм почти несомненно корректен. В отношении организации настоящего исторические предложения действительно играют роль, сравнимую с ролью теоретических предложений. Мы обнаруживаем, например, две пьесы, обладающие сходными стилистичес-

83
кими особенностями. Утверждая, что их написал один автор, мы объединяем эти произведения в единое собрание сочинений. Точно так же, когда мы обнаруживаем заметные стилистические расхождения в двух произведениях, рассматриваемых как части единого собрания сочинений, мы утверждаем наличие разных авторов и, таким образом, иначе организуем дошедшие до нас литературные произведения. Затем мы продолжаем поиски других вещей в существующем мире, которые бы подтвердили наше новое упорядочение литературных произведений, и таким образом одни части наличного мира связываем с другими. Я думаю, эти упорядочения мы без особых трудностей можем рассматривать как теории: можно говорит о теории одного автора или о теории двух авторов и считать, что такие теории служат, inter alia *, для организации наблюдаемого мира.

Замечу, однако, что такое понятие теории не устраняет возможности для теории быть не только полезной, но и истинной. Находясь за рулем автомобиля, я замечаю, что мотор перегрелся и аккумулятор разрядился: горят две красные лампочки. Я выдвигаю теорию, что порвался ремень вентилятора, так как это объяснило бы тот факт, почему аккумулятор не заряжается и мотор перегревается. Это, несомненно, упорядочивает мое прочтение показаний приборов, однако эта теория становится фактом, когда, заглянув под капот, я обнаруживаю разрыв ремня вентилятора и. Не мешает ли историческим теориям аналогичным образом превратиться в факты простое отсутствие доступа к прошлому? Нельзя не почувствовать, что одно из отличий исторических теорий от научных заключается в том, что в то время как последние говорят о таких сущностях, которые – если бы они действительно существовали – весьма сильно отличались бы от объектов, которые мы наблюдали в обычном опыте, сущности, постулируемые историческими теориями, не отличаются от тех, которые мы встречаем в повседневной жизни. Никто реально не наблюдал таких вещей, как атомы, электроны, пси-функции, гены или либидо, но в повседневном мире среди других вещей встречаются также и авторы художественных произведений. Поэтому исторические теории пользуются терминами, очевидно, применимыми к вещам, которые мы способны воспринимать в настоящем. Не отличие постулируемых объектов от объектов повседневной жизни, а эпистемическая недостижимость исторических объектов – вот что толкает нас к историческому инструментализму.

Меня могут упрекнуть в том, что я изменил угол зрения и от рассмотрения понятия причинности перешел к рассмотрению знания. Однако сила гипотезы об отсутствии прошлого как раз и заключается в том факте, что у нас нет эпистемологического доступа к прошлому, следовательно, нет прямого способа ее проверки. Если бы мы могли добраться до прошлого, у нас были бы средства подтвердить теории фактами и тем самым эмпирически опровергнуть гипотезу об отсутствии прошлого. В этом случае она превратилась бы в простую эмпири-
_______________________________
* Помимо всего прочего (лат.). – Прим. перев.

84
ческую гипотезу и могла бы быть фальсифицирована эмпирическими методами. Поэтому эпистемологические соображения, безусловно, не являются посторонними. Раз уж о них зашла речь, мы можем наметить стратегию анализа гипотезы об отсутствии прошлого.

Начать с того, что мы обратились к инструментализму 12 как к средству сведения на нет проблем, связанных с референцией и возникающих в отношении утверждений, в частности утверждений о прошлом, референты которых считаются недоступными, даже если они когда-то существовали. Инструментализм обходит все вопросы референции, доказывая, что не имеет значения, говорят ли такие предложения о чем-нибудь или нет: все остается тем же самым, ничто не меняется. Просто некоторые предложения мы начинаем рассматривать не как констатации фактов, а лишь как инструменты, к которым понятия истинности и ложности неприменимы: можно говорить лишь о “лучших или худших” инструментах, как сказал бы Дьюи, и такая оценка любой пары предложений зависит от их относительных успехов в организации опыта. Однако можно разработать бесконечно много скептических гипотез ad hoc, которые преодолеваются аналогичным обращением к инструментализму. Предположим, например, что кто-то высказывает гипотезу о том, что мир заканчивается ровно в пяти футах от него13: на расстоянии, превышающим пять футов от него, ничто не существует, поэтому утверждение, скажем, об Эмпайр Стэйт Билдинг, высказанное этим человеком в Центральном парке, ложно, так как отсутствует объект, о котором оно говорит. Мы говорим о вещах, находящихся в тридцати милях отсюда, хотя они нам недоступны, и кто-то мог бы сказать, что мы принимаем пространственный инструментализм, избегая проблем референции за счет того, что словам “Эмпайр Стэйт Билдинг” придаем статус теоретического термина, так что содержащие его предложения служат лишь для организации пространственно достижимых (наблюдаемых) явлений.

Главный порок скептических идей подобного рода заключен в их абсолютной произвольности. Почему граница проводится именно здесь, а не в другом месте14? Почему граница устанавливается на расстоянии пяти футов, а не шести или четырех? Или семи или трех? Почему пять минут назад, а не четыре, три, шесть или десять? Или, что то же самое, если кто-то хочет сказать, что объекты, находящиеся от нас дальше, чем в пяти футах, недоступны потому, что мы не можем до них дотронуться, и поэтому они не существуют, то почему бы не сказать, что в настоящий момент у нас нет возможности знать, что вообще что-то существует, за исключением того, что мы сейчас трогаем? Или за исключением того, что мы сейчас видим? Можно допустить, что хотя мы не дотрагиваемся до них, мы можем это делать и знать, что они существуют. Но тогда почему мы не можем сделать шаг вперед и дотронуться до вещей, находящихся от нас дальше пяти футов? Вы не можете говорить, что их нет, что за пределами пяти футов ничего не существует, ибо вопрос-то как раз и состоит в том, как мы можем знать, существует что-либо или нет? Мы находимся там,