Данто аналитическая философия истории (стр. 4 )

Из теории знания Льюиса вытекает положение о том, что прошлое непознаваемо. Критика этого положения, говорит он, “имела бы гораздо больший вес, если бы те, кто ее высказывает, могли бы сообщить нам, как можно знать прошлое, которое прошло и умерло”16. Возможно, еще рано отвечать на этот вызов, однако едва ли можно обойтись без нескольких предварительных замечаний.

Допустим, что если Е произошло в момент tt, то после этого момента никто уже не сможет переживать в опыте Е. Именно это предполагается анализом Льюиса и порождает все те затруднения, которые он пытался, как мы видели, безуспешно преодолеть с помощью таких средств ad hoc, как обращение к растянутым во времени объектам и к “отпечаткам прошлого”. Кто-нибудь может высказать здесь стандартное возражение, гласящее, что астрономы действительно наблюдают события, которые произошли задолго до момента их реального наблюдения, например взрыв звезды, ко-

[48]
торый мы сейчас наблюдаем, произошел задолго до того, как ее свет достиг Земли, и мы можем даже вычислить, какой отрезок времени прошел от данного события до момента его наблюдения. Кроме того, вполне естественно говорить о наблюдении взрывов на Земле. Действительно, о наблюдении взрывов на Земле можно говорить несмотря на то, что нам известно, что между моментом взрыва и моментом его наблюдения прошло какое-то время, пусть и не столь большое, как после взрыва звезды. Однако можно пойти еще дальше. Эпистемологи постоянно указывают на то, что по чисто физическим причинам всякое восприятие возникает после появления воспринимаемого события, что требуется нестарое время, пусть небольшое, для того, чтобы импульс достиг центров восприятия, что бы они ни означали17. Но тогда перед лицом этих фактов пример со взрывом звезды отчасти теряет свою силу. Различие между ними заключается лишь в степени, ибо такие взрывы являются “более далеким прошлым” или отделены большим промежутком времени от акта восприятия по сравнению с обычными земными взрывами, а последние, в свою очередь, являются “более далеким прошлым”, по сравнению, скажем, со вспыхнувшим огоньком спички наших руках. Таким образом, вопрос не в том, можно ли воспринимать прошлые события, а в том, можно ли вообще что-либо воспринимать, кроме прошлых событий.

Попробуем рассмотреть эти факты более тщательно. Допустим, сегодня я югу - в требуемом естественном смысле - наблюдать взрыв звезды, который произошел много лет назад. В том пространственном положении, в котором я наблюдаю это (например, в своей обсерватории, занимающей фиксированное положение на поверхности Земли), я не смогу наблюдать то же самое событие завтра. Если я не увижу его сегодня, то в этой пространственной точке я уже никогда не смогу его увидеть. Быть может, в другой пространственной точке я смогу увидеть его завтра, так же как в еще другой пространственной точке я мог видеть его вчера. Однако реально я нахожусь там, где нахожусь, и не был и не буду в тех пространственных точках, в которых мог бы воспринять взрыв вчера или завтра. Это приводит к мысли о том, что существует некоторая пространственно-временная область, в которой можно воспринять событие. Е воспринимается в разные моменты времени в разных пространственных точках, принадлежащих к этой области, и восприятие Е зависит от выбора правильного места и времени. Я могу воспринимать его в разные моменты времени, но только из разных точек пространства. Сказать теперь, что мы не можем видеть Е, потому что Е находится в прошлом, значит сказать, что (а) Е имело место и (б) момент времени, в который Е можно было бы видеть в занимаемой нами пространственной точке, предшествовал настоящему моменту. И сказать, что мы никогда не сможем увидеть Е, значит высказать (а), (б) и (в), что в любое будущее время мы никогда не сможем попасть в пространственную точку, в которой можно видеть Е, т. е. всякий раз, когда мы достигаем другой пространственной точки, чем та, в которой мы находимся сейчас, оказывается, что момент времени, в который

[49]
можно было видеть Е из этой точки, предшествует тому моменту, в который мы попали в эту точку. Можно находиться в нужной временной области, чтобы видеть событие, но за пределами соответствующей пространственной области, или в пространственной области, но за пределами соответствующей временной области. Человек, находившийся в Страсбурге в 1066 г., служит примером первой ситуации, а человек, находившийся в Гастингсе в 1963 г., - пример второй. Второй случай имеет к нам отношение. Сейчас бесполезно передвигаться в пространственной области, чтобы увидеть битву при Гастингсе, ибо мы навсегда остаемся за пределами той временной области, в которой можно получить соответствующий опыт.*

Приняв во внимание эти уточнения, мы можем теперь признать тот факт, что видим только прошлые события. Мы можем даже признать, что в одно и то же время можно быть очевидцем событий, происходящих в разные моменты, например астроном способен одновременно видеть взрыв бомбы в воздухе и взрыв звезды. Мы не смогли бы их различить благодаря каким-то “отпечаткам прошлого”, так как если все, что мы видим, является прошлым, то все несет на себе отпечатки прошлого, и мы должны были бы, по мнению Льюиса, говорить о том, что на одном объекте таких отпечатков больше, чем на другом. Однако уловки такого рода мало что дают, ибо из того факта, если это факт, что мы являемся очевидцами только прошлых событий, не следует, что мы сейчас можем видеть каждое прошлое событие. В отношении некоторых прошлых событий мы всегда остаемся за пределами области их наблюдения, и это имеет место для битвы при Гастингсе. Тогда остается вопрос: как можно знать о невоспринимаемых прошлых событиях, которые действительно “прошли и умерли”. Очевидно, благодаря тому, что у нас есть свидетельства того, что они произошли. И мы можем согласиться с тем, что, основываясь на вещах, которые воспринимаемы сейчас, мы способны знать о том, что было, но сейчас не может переживаться в опыте. Можно было бы сказать, что это в точности тезис Льюиса. Предложил ли я истолкование, альтернативное по отношению к его истолкованию, которое отвечало бы на вызов, брошенный им его критикам? Нет, я не сделал этого. Однако затруднения, порождаемые анализом Льюиса, не встают, безусловно, в связи с банальным утверждением о том, что прошлое, очевидцами которого мы не можем быть, мы знаем только на основе свидетельств. Они возникают, скорее, благодаря предположению о том, что когда я высказываю утверждение о прошлом, я неявно предсказываю чувственные переживания, которые буду иметь в будущем, если произведу определенные действия. Действительно, я могу неявно делать такие предсказания. Но, несомненно, это не все, что содержится в моем утверждении о прошлом. И Льюис ошибается, когда предполагает, будто это все, и познавательное содержание моих утверждений о прошлом целиком выражается в условных предложениях указанного выше вида.

[50]
Подумайте, как ясно понимаем мы предложение “Битва при Гастингсе произошла в 1066 г.” и сколь ярок образ битвы у многих из нас. Но попробуйте теперь подумать о том, какие предсказания о наших будущих действиях и восприятиях содержатся в этом утверждении. Я очень мало знаю об имеющихся свидетельствах в пользу истинности этого предложения, и я не представляю себе, на какого рода факты мог бы указать специалист по английской истории в его подтверждение. В лучшем случае, как мне представляется, можно было бы предсказать, что если бы я спросил английского историка о свидетельствах битвы при Гастингсе, он что-то предъявил бы, но что именно он предъявит, я вряд ли могу сказать. Если бы своим утверждением о битве при Гастингсе я предсказывал подобный результат своих расспросов, то было бы совершенно неясно, о чем я говорю. Немногим больше содержалось бы в утверждении “Битва при Ватерлоо произошла в 1815 г.” Вряд ли я смог бы отличить эти утверждения одно от другого, ибо мне в равной мере неясно, какого рода свидетельства в пользу первого и второго я смог бы найти. Поэтому даже если согласиться с тем, что когда я говорю о знании некоторого прошлого события, я должен иметь возможность привести какие-то свидетельства, все-таки мое утверждение об этом событии не равнозначно предсказанию тех впечатлений, которые будут результатом поиска этих свидетельств. Я говорю, скорее, о том, что произошло такое-то событие. Это совершенно разные вещи. Мое утверждение говорит о битве при Гастингсе, а не о том, что можно обнаружить в королевских архивах. Я не представляю, что именно можно там обнаружить, в лучшем случае я хотел бы сказать, что содержимое этих архивов могло бы быть свидетельством в пользу утверждения о битве при Гастингсе или могло быть - при оптимистическом взгляде на вещи. Но если я не могу говорить о прошлых событиях независимо и отдельно от этого, то что тогда верифицирует такой верифицирующий опыт? Предполагается, что он дает нам знание о битве при Гастингсе. Однако совершенно очевидно, что знание о битве при Гастингсе - это совсем не то, что знание свидетельств этой битвы. Знание свидетельства, например, может быть восприятием каких-то листов пергамента. Но я вовсе не имею в виду какие-то листы пергамента, когда говорю о битве при Гастингсе. Я говорю о борьбе людей. Если бы мое утверждение подразумевало только предсказания, оно говорило бы не о вооруженных людях, королях и военачальниках, а только о кусках пергамента и истертых коврах из Байе. Такое истолкование в высшей степени неприемлемо. Как же я могу считать эти вещи свидетельствами битвы при Гастингсе, если каждое мое предложение об этой битве оказывается не более чем предсказанием о моем восприятии пергаментов и ковров из Байе?

В таком случае даже если все наше знание о битве при Гастингсе основано, в некотором смысле, на таких условных предложениях, оно не может состоять только из таких предложений. Льюис, в общем, прав, когда говорит о том, что

[51]
мы знаем прошлое благодаря свидетельствам и другого способа знать его у нас нет. Однако он не дает нам возможности говорить о прошлом, при его подходе мы можем говорить лишь о том, на чем основывается наше знание о прошлом. Он не дает нам возможности говорить о прошлом, ибо наши высказывания о прошлом мгновенно превращаются в высказывания о настоящем и будущем. Это обусловлено не только его приверженностью той догме, что мы знаем только то, что можем иметь в опыте (поэтому мы не можем знать прошлого). Хотя из-за этой догмы ему пришлось изобретать совершенно невероятные объекты и отпечатки прошлого. Однако еще более важно то, что он придерживался определенной теории значения, согласно которой значением неаналитического предложения является множество верифицирующих его чувственных впечатлений. Именно к ней я и должен сейчас обратиться.

“Что касается меня, - писал Айер в период расцвета верификационизма, - то я не нахожу чего-то слишком парадоксального в той точке зрения, что суждения о прошлом являются правилами для предсказания тех “исторических” переживаний, которые, как считается, их верифицируют, и я не вижу, как иначе можно анализировать “знание о прошлом” 18. А тех, кого не удовлетворяет такой анализ, добавляет он, можно заподозрить в приверженности метафизической позиции, утверждающей, что прошлое “как-то объективно существует”, что “оно реально” в метафизическом смысле этого слова” 19. Быть может, важно указать на то, что затруднения Льюиса были обусловлены в точности таким же метафизическим предположением, а именно предположением о том, что поскольку прошлое не является “объективно существующим”, оно не может быть воспринято, следовательно, не может быть познано, или что из всех событий мы можем знать лишь те, которые “объективно существуют”. Поэтому то, что мы знаем о прошлом, должно быть знанием о чем-то “объективно существующем”, т. е. не быть прошлым. Не мог Айер далеко отойти и от той точки зрения, что если наши утверждения выражают знание, то должно существовать нечто такое, о чем они говорят и что может переживаться в опыте. Поэтому если наши предложения о прошлом выражают знание, они не могут реально говорить о прошлом, а относятся к чему-то, что мы может иметь в опыте. Несмотря на свои смелые заявления, Айер постепенно отошел от той позиции, что утверждения о прошлом являются не утверждениями о прошлом, а правилами для высказывания утверждений о будущем.

Одной из причин, по которой здравомыслящий человек, несмотря на свою склонность к парадоксам, захочет отказаться от этой позиции, является то, что она приводит к пересмотру значения таких предложений, как “Битва при Гастингсе произошла в 1066 г.”, всякий раз, когда эти предложения верифицируются 20. Что говорить, большинство из нас согласится с тем, что в некотором смысле предложение “Битва при Гастингсе произойдет в 1066 г”, отличается по своему значению от предложения “Битва при Гастингсе произошла в 1066 г.”. Возможно, это обусловлено тем, что первое из них, но не второе,

[52]
может быть верифицировано переживанием в опыте битвы при Гастингсе (хотя на самом деле немногие из нас именно по этой причине считают их различными по значению). Но кто из нас сказал бы, что предложение “Битва при Гастингсе произошла в 1066 г.” отличается по своему значению от предложения “Битва при Гастингсе произошла в 1066 г.”? Однако именно это мы можем быть вынуждены сказать, приняв первоначальный верификационистский анализ: предложение изменяет свое значение при всякой новой верификации. Допустим, в какой-то момент оно рассматривается как предсказание о некотором опыте и этот опыт имеет место. В дальнейшем оно уже не сможет предсказывать данного опыта и будет предсказывать какой-то другой опыт, следовательно, его значение изменяется. Мы можем согласиться с предвзятым мнением, будто предложение сохраняет одно и то же значение, только если используем это предложение для предсказания после того, как оно было произнесено в самый последний раз. Однако во многих случаях это уже слишком поздно. Так, предложение “Цезарь умер” больше не означает того, что оно когда-то означало, отчасти благодаря тщательному расследованию Марка Антония. Таким образом, данная теория приводит к радикальной нестабильности значений большинства предложений о прошлом или, по крайней мере, те из них, которые когда-либо верифицировались. По сути, мы никогда не можем верифицировать одно и то же предложение дважды. Как в учении Гераклита! Вместо этого мы всегда верифицируем разные предложения, если разница в значениях выражает различие предложений. Отсюда следует, что предложения “Цезарь умер” и “Цезарь умер” не являются одним и тем же предложением, если одно из них было верифицировано. Тем не менее, мы, безусловно, считаем, что в этих двух случаях утверждается одно и то же предложение и что это предложение всегда сохраняет одно и то же значение. Мало поможет, если сказать, что здесь два разных употребления одного предложения дают два разных утверждения. Эти два разных утверждения никогда не могли бы означать одно и то же, если бы одно из них было когда-то верифицировано или если бы они были верифицированы посредством разного опыта.

Айер приходит к признанию того, что ошибочно предполагать, будто утверждения о прошлом “могут быть переведены в суждения о настоящих и будущих переживаниях в опыте”21. Он считает это “безусловно неправильным” и добавляет, что больше не разделяет мнения о том, что “истинность какого-либо предложения наблюдения, говорящего о настоящем или будущем, является необходимым условием истинности какого-либо утверждения о прошлом”. Вопрос, однако, касается не истинности, а значения, и он остается: на каком основания такие утверждения можно считать осмысленными, если мы не можем верифицировать их непосредственно - переживая в опыте то, о чем они говорят? Айер отвечает на этот вопрос, вводя понятие “верифицируемости в принципе”. Это означает изменение в подходе. Предложения о прошлом нельзя перевести в предложения о настоящем и будущем, но их можно перевести из изъявительного в сослагательное наклонение. Я хотел бы проанализировать этот ход.

[53]
Верно, что я, вступивший в поток времени в 1924 г. и с тех пор не прерывавший своего существования, никогда не мог наблюдать событий, случившихся до 1924 г., или событий, пространственно-временные области которых заканчивались до этой даты. Но в течение прожитого мной времени я находился в различных пространственных точках. Находясь в этих пространственных точках в определенные моменты времени, я не мог наблюдать современных мне событий, если в момент их свершения я находился вне их пространственной области. Находясь в 1962 г. в Риме, я не мог быть очевидцем событий, происходящих в Нью-Йорке. Но в 1962 г. я скорее мог бы быть в Нью-Йорке, нежели в Риме. В таком предположении нет ничего абсурдного. И если бы я был в Нью-Йорке, я мог бы наблюдать то, что там происходило. Это чистая случайность, что я был в одном месте, а не в другом. Но точно так же обстоит дело со временем. Я мог бы жить в ином отрезке времени, нежели тот, в котором я живу благодаря случайному стечению обстоятельств. И если не абсурдно предполагать, что вместо того чтобы быть в Риме в 1962 г., я мог бы в этот момент находиться в Нью-Йорке, точно так же не абсурдно предполагать, что вместо того чтобы находится в Риме в 1962 г., я мог бы находиться там в 44 г. до н. э. И как случайно то, что я не был очевидцам событий в Нью-Йорке в 1962 г., а видел события в Риме, точно так же случайно то, что я не видел событий в Риме в 44 г. до н. э., а видел события в 1962 г. Я не был очевидцем этих событий, но предположение о том, что я мог бы их видеть, не является логически абсурдным. Я не могу в действительности верифицировать смерть Цезаря посредством наблюдения. Но я мог бы это верифицировать, если бы жил в то время. Поэтому предложение “Цезарь умер” в принципе верифицируемо. А поскольку оно верифицируемо, оно осмысленно. Приблизительно таково рассуждение Айера 22.

Давайте не будем касаться вопроса о том, остался бы я той же самой личностью, если бы из 1962 г. переместился в 44 г. до н. э. Сейчас нас интересует другое: способно ли это новое понимание избежать тех ошеломляющих изменений в значениях, о которых шла речь выше? В какой-то мере способно. Все конкретные употребления предложения “Цезарь умер” рассматриваются как обозначающие одно и то же множество возможных переживаний в опыте, которые имел бы человек, находившийся в Риме в 44 г. до н. э. Опять-таки перевод здесь сохраняется, однако предложение

(1) Цезарь умер в Риме в 44 г. до н. э.

переводится не в конъюнкцию условных предложений, а приблизительно в такое предложение:

(2) Если бы я был в Риме в 44 г. до н. э., то я пережил бы в опыте смерть Цезаря.

[54]
Как мы увидим, (2) не вполне полный и совершенный перевод предложения (1), однако для наших настоящих целей он вполне подходит. Заметим, что, когда я говорю о прошлом, я уже не ссылаюсь на свой настоящий или будущий опыт. Я больше не обязан ссылаться на какой-либо опыт, который когда-нибудь буду иметь. С другой стороны, я не способен сослаться и на смерть Цезаря. Вместо этого я обязан ссылаться на опыт, который я имел бы, если бы находился в определенном месте в определенное время. Нас не должно, конечно, смущать то возражение, что два человека, высказывающих предложение (1), могут иметь в виду не одно и то же, поскольку каждый из них говорит о своем собственном субъективном опыте. Я думаю, это возражение легко преодолеть, если допустить, что опыт, о котором идет речь, имел бы любой человек, что, окажись вы на моем месте, вы имели бы этот опыт, поэтому всегда речь идет об опыте того, кто высказывает предложение (1). Теперь в качестве лучшего (частичного) перевода предложения (1) мы можем рассмотреть предложение:

(3) Если бы кто-то находился в подходящем месте (и т. д.), то он пережил бы в опыте смерть Цезаря.

Возможно, выражение “пережить в опыте смерть Цезаря” является некоторым паллиативом (makeshift). Оно приблизительно обозначает те чувственные переживания, которые непосредственно верифицируют предложение “Цезарь сейчас умирает”. Следовательно, можно заметить в скобках, предложение (3) не является в строгом смысле истинным, ибо оно неверно в отношении самого Цезаря: “Смерть, - как пишет Витгенштейн, - не есть событие жизни. Смерть не переживается” 23. Но я не буду задерживаться на этом вопросе. Для нас важно то, что мы все еще не можем говорить о смерти Цезаря, а только - о переживании в опыте смерти Цезаря. Причина, по которой этот термин является паллиативом, заключается в том, что в нашем языке нет слов, выполняющих именно ту функцию, которая требуется рассматриваемым анализом. Вернее, эту функцию должен выполнять совершенно иной язык - язык, в котором все термины, обозначающие в нашем обычном языке физические события и объекты, переведены в другие термины, обозначающие переживания в опыте. Это объясняет, почему предложения (2) и (3) являются лишь частичными переводами: слово “Рим” обозначает конкретный физический город и его полный перевод должен был бы заменить “Рим” тем, что окажется его эквивалентом в этом новом языке. Иными словами, мы имеем дело с феноменалистской программой. Поэтому-то нам и трудно говорить о смерти Цезаря - о физическом событии. Общепризнанное крушение верификационизма в его первоначальной форме, - по словам Айера, - “не означает... что суждения, говорящие о прошлом, нельзя анализировать феноменалистически. Их можно рассматривать как утверждения

[55]
о том, что если бы определенные условия были выполнены, то имели бы место определенные наблюдения. Беспокойство вызывает лишь то, что эти условия никогда не могут быть выполнены, ибо они требуют, чтобы наблюдатель находился в таком отрезке времени, в котором он ex hypothesi * не может находиться” 24.

Но, как мы видели, последняя трудность не является непреодолимой. Тем не менее, бросим беглый взгляд на то, что действительно содержится в предлагаемом переводе.

Феноменализм есть тезис о том, что все утверждения о физических объектах и событиях, если они осмысленны, могут быть переведены в множество утверждений о реальных и возможных чувственных восприятиях. Считается, что я могу понять некоторый термин лишь в том случае, если знаю, какие восприятия я буду иметь при контакте с десигнатом этого термина. Но тогда этот термин должен быть переводим в другие термины, которые говорят как раз об этих восприятиях, и о десигнате осмысленно нельзя сказать ничего такого, что не может быть так переведено. Мы не можем позволить себе подробное обсуждение этой программы, однако уже ее краткая формулировка показывает, почему у нас нет возможности говорить о прошлых событиях, в данном случае - о смерти Цезаря. Это является следствием того факта, что, согласно феноменализму, мы не можем говорить и о событиях simpliciter**, если под событиями мы имеем в виду физические происшествия. Ибо всякий раз, пытаясь указать на само событие, мы указываем на действительный или возможный опыт. Поэтому не какая-то особенность прошлого не позволяет нам говорить о прошлых событиях. Это, скорее, общий факт, что мы не можем ссылаться на события как на физические происшествия, а отсюда вытекает и тривиальное следствие, что мы не можем ссылаться и на прошлые события. Даже Брут не смог бы сказать о смерти Цезаря, а только - о “переживании в опыте смерти Цезаря”. Поэтому здесь нет особой проблемы, встающей только в связи с утверждениями о прошлом.

Я не буду задерживаться на вопросе о том, можем мы или не можем, реально или только в принципе, осуществить феноменалистский перевод предложения, якобы говорящего об убийстве и смерти Цезаря, - перевод в термины, обозначающие только чувственные данные и сенсибилии, т. е. действительные и возможные чувственные переживания. Не знаю, можно ли это сделать, но буду считать, что можно и что нам это удалось. Правда, я не вполне понимаю, каким образом феноменалист сможет передать прошлость (pastness) в своей феноменалистской терминологии. Айер предложил понимать ее как возможность того, что мы имели в опыте переживания, на которые ссылается феноменалистский перевод выражения “смерть Цезаря”. Это возможно в том смысле, что логика допускает возможность нашего присут-

_________________________________

* По условию (лат.). - Прим. перев.

** Просто (лат.). -Прим. перев.

[56]
ствия в Риме в 44 г. до н. э. Однако он заметил, что в действительности условия для получения таких чувственных переживаний не могут. быть выполнены, видимо, по той причине, что реально мы не можем попасть в соответствующую пространственно-временную область: “они требуют, чтобы наблюдатель находился в таком отрезке времени, в котором он ex hypothesi не может находиться”. Однако нельзя не отметить, что ссылка на положение во времени, безусловно, означает ссылку на физическое местонахождение и до тех пор, пока не показано, каким образом понятие пространственно-временного расположения можно передать с помощью феноменалистских терминов, мы имеем право считать, что по крайней мере некоторые осмысленные физические понятия не имеют феноменальных эквивалентов. А если какие-то вещи нельзя выразить в предлагаемом языке, то у нас нет оснований вообще признавать громоздкие конструкции феноменализма. Частичный феноменализм с философской точки зрения бесполезен, ибо сводится к утверждению о том, что нечто осмысленное может быть выражено в терминах реального или возможного опыта. Аналогично этому существуют некоторые углы, трисекция которых может быть осуществлена с помощью циркуля и линейки. Но это не доказывает никакого общего положения, в то время как доказательство того, что существует угол, трисекцию которого нельзя осуществить с помощью циркуля и линейки, опровергает общее положение. Если же мы не можем положения во времени передать с помощью феноменалистских предикатов, то феноменализм терпит полное крушение.

Однако я продолжу свое рассуждение, предполагая, что мы получили перевод выражения “смерть Цезаря” и даже сумели выразить в феноменалистском языке ссылки на пространственно-временное положение. Таким образом, предложение

(4) Цезарь умирает в Риме в 44 г. до н. э. вполне выражается предложением

(5) Если бы кто-либо пережил в опыте Рим в 44 г. до н. э., то он пережил бы в опыте смерть Цезаря.

Здесь неважно, что предложение (5) несколько короче, чем был бы полный перевод. Оно выражает лишь форму полного перевода, который должен быть гораздо длиннее и сложнее. Однако нас сейчас интересует другой вопрос, а именно: нельзя сказать, когда было произнесено предложение (4) и говорит ли оно о прошлом, настоящем или будущем (если отвлечься от того, что римляне не пользовались выражением “до н. э.”). Нельзя этого сказать и о предложении (5).хЭто обусловлено тем, что (4), как показывает

[57]
(5), сформулировано в виде оборота, не имеющего формы времени*. Меня интересует, каким образом в феноменалистских терминах мы можем выразить тот факт, что данное событие находится в прошлом. А этот вопрос, как мы увидим, совершенно отличен от вопроса о том, как в таких терминах выражается ссылка на пространственно-временное положение. Мы можем достигнуть успеха в решении последней задачи, однако при этом не сумеем сказать, относится ли переведенное таким образом пространственно-временное положение к прошлому, настоящему или к будущему.

Иногда против феноменализма высказывают то возражение, что предложение (4) может быть ложным, в то время как предложение (5) - истинным. Передо мной может не быть никаких кинжалов, хотя я имею чувственное восприятие кинжала. Однако это слабое возражение, если феноменализм прав в том, что (5) не говорит ничего такого, чего нет в (4), что это лишь перевод того, что осмысленно в (4). Тем не менее, у нас есть здесь повод для аналогичной, но, я надеюсь, более серьезной критики. Заметим, что предложение (4) не имеет формы времени, а (1) имеет. Но тогда (5) нельзя рассматривать как адекватный перевод одновременно и предложения (1), и предложения (4). Поскольку (1) содержит информацию, которой нет в (4), то либо (5) неадекватно переводит (1), будучи адекватным переводом (4), либо содержит нечто большее, чем перевод (4), если дает адекватный перевод (1). Предложение (1) дает больше информации, чем (4), в частности, оно говорит о том, что событие, на которое ссылаются оба предложения, имело место в прошлом. Предложение (4) не сообщает нам о том, случилось уже данное событие или оно происходит сейчас или произойдет в будущем. Поэтому предложение (1) может оказаться ложным, когда (4) истинно: первое было бы ложным, если бы указанное событие не произошло в прошлом. Поэтому если (5) считается точным переводом (4), то (1) может быть ложным, когда (5) истинно, ибо (5) выражает содержание (1) не более, чем его выражает (4). Однако можно высказать более общее утверждение: любое предложение, имеющее форму времени, может оказаться ложным, в то время как его феноменалистский перевод будет истинным, если, разумеется, мы не сможем выразить формы времени в феноменалистском языке.

Отнюдь не легко сообразить, каким образом можно было бы выразить формы времени в феноменалистском языке. Можно, конечно, предложить такую стратегию: попытаться найти феноменалистский эквивалент для движения во времени 2S. Например, мы попадаем в 44 г. до н. э., перемещаясь вдоль последовательности событий, каждое из которых может быть представлено в феноменалистском языке. В действительности, мы не можем сейчас занимать эти положения во времени, однако по рассмотренным выше основаниям - логически это возможно. Основная трудность заключается в том, чтобы сделать первый шаг от сегодня к 44 г. до н. э. Первый шаг дол-

_________________________________

* Согласно предлагаемому анализу, предложение не имеет формы времени, если оно не соотносится с моментом речи. - Прим. перев.

[58]
жен привести нас к событию, которое находится в прошлом, если мы движемся в правильном направлении, и встает вопрос: как определить, что наш первый шаг ведет в прошлое, а не в будущее! Можно было бы ответить: это первый шаг в направлении к 44 г. до н. э. Но в таком случае мы должны как-то выразить то обстоятельство, что 44 г. до н. э. находится в прошлом, а это возвращает нас к первоначальному вопросу. Увы, мы не можем надеяться обойти этот вопрос с помощью выражения, не имеющего формы времени. Допустим, мы скажем, что 44 г. до н. э. - это 2007 лет до настоящего момента. Однако выражение “настоящий момент” указывает на использование формы настоящего времени и может быть заменено соответствующей датой, т. е. 1963 г. н. э. Мы могли бы тогда сказать: утверждение о том, что 44 г. до н. э. - это 2007 лет до 1963 г. н. э., является истинным, а стало быть, и аналитически истинным. Однако и это не указывает на то, что 44 г. до н. э. находится в прошлом. Кто-нибудь мог бы высказать этот трюизм в любое время, скажем, в 43 г. до н. э., когда вся подразумеваемая последовательность лет относилась к будущему. Нам нужно знать, когда именно высказывается это предложение и является ли этот момент настоящим, прошлым или будущим по отношению к тому моменту, когда обсуждается наш вопрос. Не так-то легко игнорировать ту информацию, которую дает нам грамматическое время. Но если мы не способны включить эту информацию в наши феноменалистские переводы, то феноменализм - как программа выражения всего того, что является осмысленным в нашем обыденном языке, - рушится. Конечно, можно было бы отважно заявить, что информация о грамматическом времени бессмысленна, однако это было бы совершенно неразумно, ибо мы вполне понимаем, что имеется в виду, когда говорят, что нечто относится к прошлому. Здесь феноменалист мог бы потребовать от нас объяснить, каким образом мы понимаем эту информацию, если ее нельзя выразить в терминах опыта. Сейчас я не буду даже пытаться говорить об этом. К обсуждению этого вопроса я обращусь позднее, а пока буду считать выражения “в настоящий момент” и “позже” понятными, хотя они требуют дальнейшего анализа.

Как и верификационизм, феноменализм подвергает сомнению достижение минимальной цели историка, поскольку полагает, будто нельзя высказать осмысленного утверждения о прошлом, которое сразу же не станет утверждением о реальном или возможном опыте. Однако именно этот пункт я использовал для атаки на сам феноменализм. Если ту информацию, которую содержат предложения, имеющие форму времени, нельзя выразить в феноменалистском языке, то это означает удар по феноменализму. Однако точный статус грамматических форм времени все еще требует прояснения, и в качестве первого шага на пути к этому прояснению я обращусь еще к одной полемике и тем продвину наше обсуждение вперед. Профессор Айер, который уделял много внимания анализу предложений о прошлом, недавно выдвинул концепцию, которая утверждает, выражаясь его словами, что “ни одно утверждение как таковое не говорит о прошлом” 26. Ясно, что такое утверждение сразу же делает невозможным достижение минимальной

[59]
цели историка и избавляет феноменализм от затруднений, которые мы ему приписали. Если ни одно утверждение как таковое не является утверждением о прошлом, то уже нельзя упрекнуть феноменализм в том, что он не способен утверждения о прошлом выразить в своем собственном языке. Он не может осуществить перевод несуществующих предложений. Но тогда и наша минимальная характеристика истории лишается смысла, ибо не существует предложений, с помощью которых историк достигает своей минимальной цели. Тем не менее, хотелось бы знать, о чем говорит предложение типа “Цезарь умер”, если не о прошлом. Именно на этот вопрос и стремится ответить новая концепция Айера. Начать с того, что Айер согласен с тем, что это предложение говорит о некотором событии, в данном случае - о смерти Цезаря. Однако мы не ссылаемся на прошлое событие, ибо сами по себе события не являются ни прошлыми, ни настоящими, ни будущими. Поэтому когда мы говорим о смерти Цезаря, то, “учитывая только фактуальное содержание утверждений”27, мы говорим, конечно, о событии, но не о прошлом событии, ибо очевидно, что выражение “прошлое событие” в некотором смысле содержит категориальную ошибку. Возможно, это звучит излишне ошеломляюще. Это заявление содержит немногим больше, чем утверждение о различии между одноместными и многоместными предикатами или между абсолютными и относительными свойствами. Если оно и звучит парадоксально, то в том же смысле, что и следующее положение: ни одно утверждение как таковое не говорит о том, что рядом с чем-то еще. Верно, бутылка может быть рядом с ящиком, и утверждение об этом было бы истинным. Однако в том смысле, в котором можно сказать, что бутылка зеленая, нельзя сказать, что она рядом с. Сами по себе бутылки не являются рядом с, между или позади. Поэтому утверждение о том, что бутылка рядом с ящиком, говорит о бутылке, а не о бутылке “рядом с”. Таких вещей вообще не существует. Точно так же и предложения, имеющие форму времени, говорят о событиях, а не о прошлых событиях. “Быть прошлым” есть не свойство событий, а отношение между событиями*. Фактуальное содержание таких предложений относится к событиям и к абсолютным свойствам событий. Если из предложения, имеющего форму времени, мы вычтем это фактуальное содержание, то останемся с тем, что, строго говоря, указывает положение во времени человека, высказывающего это предложение, по отношению к событию, о котором оно говорит. Благодаря грамматическим особенностям нашего языка, у нас нет средств, автоматически указывающих пространственные отношения между нами и вещами, о которых мы говорим, - средств, подобных грамматическим формам времени, которые (согласно этому анализу) указывают на отношения между нами и тем, о чем мы говорим, во времени 28. Когда я говорю, что эта дверь находится “слева” от меня, то “слева” - это не свойство двери, а отношение между дверью и мной. Кто-