Государственное регулирование оплаты труда (стр. 3 )

4.  Обсудите, почему для некоторых категорий работников увеличение времени отпуска может оказаться более предпочтительным, чем сокращение продолжительности рабочего дня?

5.  Какое влияние на предложение труда оказывает рост производительности бытовых приборов (стиральных машин, бытовой техники и т. п.)?

Вопросы для самоконтроля по теме 2

1.  Как влияют на предложение труда эффект дохода и эффект замещения?

2.  Как изменяется предложение труда в условиях гибкой занятости?

3.  Под воздействием каких факторов происходит изменение спроса на труд и изменение величины спроса на труд?

4.  Назовите законы производного спроса.

5.  Каковы особенности спроса на труд в неприбыльных отраслях?

6.  Как устанавливается равновесие на рынке труда? Как рассчитать равновесную заработную плату?

7.  Каковы особенности функционирования рынка труда в условиях конкуренции (монопсонии, олигополии, двусторонней монополии, неравновесного рынка труда)?

ТЕМА 3: Ситуация на рынке труда РФ постсоветского периода

и ее влияние на уровень заработной платы

План:

1.  Динамика занятости и оплаты труда на начальном этапе рыночных реформ в стране.

2.  Ситуация занятости и оплаты труда в странах центральной и восточной Европы: сравнительный анализ.

3.  Проблемы оборота рабочей силы и рабочих мест.

4.  Скрытая безработица как характерная черта постсоветского периода.

5.  Атипичная (нестандартная) занятость.

По уровню занятости наша страна с началом реформ пережила первоначальное падение почти на 15 процентных пун­ктов (с 67% в 1992 г. до 53% в 1998 г.) с последующим восстановлением до отметки 60%. При пересчете для населения в возрасте 15-64 лет он повы­шается до 65%.

Таким образом, занятость в российской экономике оказалась достаточ­но устойчивой и не слишком чувствительной к шокам переходного процесса. За весь пореформенный период ее падение составило порядка 15% и было явно непропорционально масштабам сокращения ВВП, которое, по официальным оценкам, достигло 40% (в нижней точке кризиса) (см. Приложение 1). В большинстве стран ЦВЕ картина была иной: между темпами сокращения занятости и темпами экономического спада поддерживался примерный паритет. Численность занятых уменьшилась в них на 20-25% при сравнимой или даже меньшей величине паде­ния ВВП. Другими словами, в России занятость снижалась не столь активно, как в странах ЦВЕ, и это притом, что переходный кризис был в ней намного глубже и длился намного дольше.

Вместе с тем резкое расхождение между траекториями изменения ВВП и за­нятости предопределило глубокий «провал» в показателях производительности труда. В этом отношении ситуация в странах ЦВЕ складывалась намного благоприятнее: после незначительного снижения производительность труда быстро возвращалась там к докризисным значениям, а затем и превышала их.

Вступление российской экономики в фазу подъема дало толчок восстановлению занятости (по различным оценкам, было создано от 3 млн. до 5 млн. дополнитель­ных рабочих мест). Таким образом, в России вроде бы не наблюдалось так называе­мого экономического роста без создания рабочих мест, который был характерен для многих стран ЦВЕ. Существует мнение, что вступление российской экономики в фазу подъема сопровождалось активным расширением занятости. Действительно, поданным ОНПЗ Госкомстата России, осенью 1998 г численность занятых составляла 58,4 млн. человек, тогда как через пять лет их насчитывалось уже 66,5 млн. Казалось бы, налицо внушительная прибавка - свыше 8 млн. человек. Однако почти половина этого приращения представляет собой статистический артефакт Дело в том, что в 1999 г. Госкомстат пересмотрел методологию расчета численности занятых. В их состав стали включаться лица, производящие товары и услуги в домашнем хозяйстве для продажи на рынке, а также военно­служащие. Так что реальный прирост занятости составил не более 4-4,5 млн. человек. Другие офи­циальные источники (так называемый баланс трудовых ресурсов) дают еще более низкие оценки: около 2 млн. человек. Это не так уж много, если вспомнить, что ВВП увеличился в посткризисный период более чем на треть. Но поскольку рост ВВП намного опережал рост занятости, ре­зультатом этого стало быстрое повышение производительности труда. В настоящее время ее показатели практически вернулись к своим дореформенным значениям.

Однако если сравнивать с мировыми стандартами, то, как пишет академик Львов, наша страна традиционно отставала от западных стран по производительности труда в советские годы. Но и теперь, после двенадцати лет экономических реформ, наше отставание не только не сократилось, но увеличилось.

В различных сегментах экономики процесс общего сокращения занятости протекал крайне неравномерно. Как известно, «ядро» российской рабочей силы составляют работники крупных и средних предприятий. Именно на таких пред­приятиях сосредоточена основная часть формально занятых, а нестандартные формы трудовых отношений практикуются лишь в исключительных случаях. На «периферии», где активно используются нестандартные трудовые контракты и занятость носит по большей части неформальный характер, находятся работ­ники малых предприятий, ПБОЮЛов, самозанятые и т. д. Разграничение между «ядром» и «периферией» оказывается полезным, потому что в пореформенный период они демонстрировали совершенно разную динамику.

Занятость на средних и крупных предприятиях сокращалась быстрее, чем в целом во всей экономике. Среднесписочная численность их персонала умень­шилась более чем на треть - с 59 млн. человек в 1991 г. до менее 39 млн. к концу 2003 г. В результате, если в дореформенный период на их долю приходи­лось 80% всех занятых, то в настоящее время - лишь 60%. Отсюда можно за­ключить, что развитие неформального сектора играло важную демпфирующую роль: если бы он не абсорбировал избыточную рабочую силу, которую «сбра­сывал» формальный сектор, общее падение занятости в российской экономике было бы намного больше (вполне вероятно, оно могло бы быть пропорцио­нально сокращению ВВП).

Интересно, что даже в условиях возобновившегося экономического роста «ядро» не только не приступило к наращиванию рабочих мест, но продолжало их терять: за гг. суммарные потери превысили 2 млн. В результате весь прирост общей численности занятых, о котором говорилось выше, пришелся на «периферию». Рез­кий контраст в поведении «ядра» и «периферии» заставляет предполагать, что при привлечении и использовании рабочей силы им приходится сталкиваться с совер­шенно разными издержками. По-видимому, из-за чрезмерной зарегулированности трудовых отношений в формальном секторе новые рабочие места продолжали соз­даваться почти исключительно на неформальной или полуформальной основе.

Кардинальные изменения претерпела отраслевая структура российской занятости. За период реформ доля работающих в сфере услуг выросла примерно на 15 процентных пунктов и достигла 60% в общей численности занятых. Этот показатель хотя и ниже среднего значения для всех стран ОЭСР, но уже заметно выше их нижней границы. Например, в 1998 г. доля занятых в услугах составляла 62% в Германии, но менее 60% в таких странах, как Португалия, Греция, Чехия или Венгрия. Стоит,
однако, оговориться, что этот структурный сдвиг был практически полностью достигнут за счет абсолютного сокращения занятости в сфере материального производства (свыше 10 млн. человек), тогда как прирост занятости непосред­ственно в сфере услуг был не слишком значительным (примерно 2-3 млн. человек).

Существенные сдвиги произошли и в профессиональной структуре занятых. По данным РМЭЗ, в гг. свыше 40% работников сменили свою про­фессию, причем две трети из них - в начальный период реформ ( гг.).

Поскольку по масштабам трансформационного спада Россия превосходи­ла страны ЦВЕ, естественно было бы ожидать, что и по масштабам незанятости она также окажется в числе «лидеров». Действительно, лишь на шестом году рыночных реформ уровень безработицы превы­сил отметку 10%. Точка максимума - 14,6% - была достигнута в самом начале 1999 г. Однако как только российская экономика вступила в фазу оживления, показатели безработицы стремительно пошли вниз, уменьшившись практически вдвое - до 7,9% в конце 2003 г. Таких темпов сокращения безработицы не знала ни одна другая переходная экономика.

Что касается регистрируемой безработицы, то на протяжении всего поре­форменного периода она поддерживалась на поразительно низком уровне. В настоящее время она составляет чуть более 2 % (самый низкий пока­затель среди всех стран с переходной экономикой).

Как видим, поведение российской безработицы было весьма нетипичным: а) траектория ее изменения была сравнительно плавной, без резких скачков, вы­званных разовыми «сбросами» на рынок труда больших масс безработных; б) ее уровень никогда не достигал пиковых значений, характерных для целого ряда других постсоциалистических стран; в) с началом выхода из трансформацион­ного кризиса ее сокращение происходило быстрее, чем в остальных переходных экономиках; г) наконец, если судить о текущей ситуации на рынке труда по более высокому из двух показателей - уровню либо общей, либо регистрируемой без­работицы, то окажется, что Россия с ее 8%-м контингентом безработных входит сейчас в число наиболее благополучных стран с переходной экономикой. (Для сравнения: в таких странах, как Польша, Словакия и Болга­рия, безработица приближается в настоящее время к отметке 20%.)

По своим структурным характеристикам российская безработица также имела немало отличий. Темпы ее обновления были выше, а средняя продолжи­тельность ниже, чем в большинстве стран ЦВЕ. Соответственно контингент дли­тельно безработных был относительно меньше. Так, в настоящее время их доля в общей численности безработных составляет в России порядка 35% против 50-60% в других постсоциалистических экономиках. Как следствие, Россия имеет сейчас один из самых низких уровней долгосрочной безработицы среди всех стран с переходной экономикой - 2,7%. Можно утверждать, что за прошедшие годы российский рынок труда доказал свою способность реагировать на эконо­мические потрясения, не порождая сверхвысокой хронической безработицы.

Межгрупповая дифференциация безработицы в российских условиях была, как ни странно, достаточно ограниченной. Шансы на трудоустройство у менее конкурентоспособных групп оказывались, как правило, не намного хуже, чем у более конкурентоспособных. На фоне безработицы в странах ЦВЕ российская безработица представала как более «мужская», более «городская», более «обра­зованная» и более «квалифицированная». Иными словами, положение различ­ных уязвимых групп чаще всего было не столь острым, как на рынках труда дру­гих переходных экономик.

Наконец, фактические данные не подтверждают распространенного пред­ставления о сверхвысокой территориальной несбалансированности спроса и предложения на российском рынке труда. В России неравномерность в распре­делении бремени безработицы по регионам была не более, а, возможно, даже ме­нее глубокой, чем в других реформируемых экономиках11. (По-видимому, крити­ческое значение для российского рынка труда имела не столько недостаточная межрегиональная, сколько недостаточная внутрирегиональная мобильность ра­бочей силы.)

Таким образом, по сравнению с ситуацией в большинстве стран ЦВЕ рос­сийская безработица была более динамичной и краткосрочной, равномернее распределялась по социально-демографическим группам и являлась менее про­блемной.

Необычная черта российского опыта - резкое сокращение продолжительно­сти рабочего времени в течение пореформенного периода12. На протяжении первой половины 1990-х гг. среднее количество рабочих дней, отработанных рабочими в промышленности, сократилось почти на целый месяц. По масштабам это сопостави­мо с переходом с шестидневной на пятидневную рабочую неделю, осуществленным в СССР в начале 1960-х гг. (см. рис. 1.5). Только на этот раз падение было реальным, а не «счетным», как в те годы (тогда продолжительность рабочей недели, измерен­ная в часах, не изменилась, поскольку одновременно с переходом на пятидневную рабочую неделю семичасовой рабочий день был заменен восьмичасовым).

Сокращение рабочего времени в России происходило под действием как институциональных, так и экономических факторов. На рубеже х гг. была законодательно уменьшена продолжительность стандартной рабочей неде­ли (с 41 до 40 часов), увеличена минимальная продолжительность отпусков (с 18 до 24 рабочих дней), появились общенациональные «каникулы» в начале января и в начале мая, был резко расширен круг работников с льготными режимами ра­бочего времени. Позднее к этому добавились административные отпуска и вы­нужденные переводы на неполное рабочее время, к которым стали активно при­бегать предприятия, попавшие в тяжелое экономическое положение.

И хотя, начиная с середины 1990-х гг. средняя продолжительность труда в российской экономике несколько увеличилась (на 4%), она остается намного бо­лее низкой, чем до начала реформ. Это явно контрастирует с ситуацией в странах Центральной и Восточной Европы, где показатели рабочего времени практиче­ски не изменились по сравнению с дореформенным периодом.

По официальным данным, за период гг. реальная оплата тру­да сократилась в России примерно втрое. Хотя по многим причинам эта оценка представляется завышенной, сам факт ее драматического снижения не подлежит сомнению.

В российских условиях гибкость заработной платы обеспечивалась несколь­кими факторами. Отсутствие обязательной индексации вело к тому, что в перио­ды высокой инфляции сокращение реального уровня оплаты труда легко дости­галось с помощью неповышения номинальных ставок заработной платы или их повышения в меньшей пропорции, чем происходил рост цен (обычно основные «провалы» в ее динамике приходились на периоды острых макроэкономических потрясений и резкого ускорения инфляции, когда темпы роста цен далеко от­рывались от темпов роста денежной заработной платы). Весомую долю в оплате труда (порядка 15-25%) составляли премии и другие поощрительные выплаты, которые предоставлялись по решению руководства предприятий. Оно могло по своему усмотрению полностью или частично лишать таких доплат определенные группы работников. Еще одним, крайним способом снижения реальной заработной платы служили систематические задержки в ее выплате (чаще всего этот механизм выходил на первый план в периоды снижавшейся инфляции). Нако­нец, чрезвычайно высокая «пластичность» была характерна для скрытой оплаты труда, которая, как правило, первой реагировала на любые перепады рыночной конъюнктуры.

Сокращение реальной заработной платы происхо­дило весьма неравномерно и по сути было осуществлено в три «прыжка». Все они были связаны с сильнейшими негативными макроэкономическими шоками - либерализацией цен в январе 1992 г., «черным вторником» в октябре 1994 г. и финансовым кризисом в августе 1998 г. В первом случае реальная заработная плата обесценилась на треть, во втором - еще примерно на четверть и, наконец, в третьем - более чем на 30%. Вступление российской экономики в фазу подъ­ема дало толчок обратному процессу. Началось энергичное восстановление ре­альной заработной платы. Годовые темпы ее прироста в гг. достигали 10-20%. В результате за годы подъема она увеличилась почти вдвое.

Уникальной чертой российского рынка труда была и остается занятость в секторе личных подсобных хозяйств, которая в пик аграр­ного сезона охватывает почти 40% всего взрослого населения страны. И хотя с началом подъема различные атипичные формы адаптации стали использоваться менее активно (например, уровень вынужденной неполной занятости упал ниже 1%), они по-прежнему охватывают огромную часть российской рабочей силы.

Подводя итоги, можно сказать, что функционирование российского рын­ка труда характеризовалось относительно небольшими потерями в занятости и умеренной безработицей; гибким рабочим временем и сверхгибкой заработной платой; интенсивным оборотом рабочей силы и повсеместным распространени­ем атипичных форм трудовых отношений; наконец, невысокой забастовочной активностью. В результате он оказался хорошо приспособлен к тому, чтобы амор­тизировать многочисленные негативные шоки, которыми сопровождался про­цесс системной трансформации. Адаптация к ним достигалась, прежде всего, за счет изменения цены труда и его продолжительности и лишь в весьма ограничен­ной степени - за счет изменений в занятости.

Обратимся теперь к законодательному контексту, в котором происходило становление российского рынка труда. Здесь, как ни странно, мы обнаруживаем гораздо меньше отклонений от стереотипа стандартных трудовых отношений. Он показал, что россий­ский рынок труда был и остается чрезвычайно зарегулированным. Этот вывод подтверждают интегральные оценки жесткости (гибкости) трудового законода­тельства, которые разрабатываются и публикуются различными международны­ми организациями (такими, как Всемирный банк, ОЭСР, МОТ и др.). Эти оценки строятся по разным методикам, используют разные шкалы, охватывают разные страны и т. д. Но, похоже, все они указывает на то, что с формально-правовой точки зрения рынок труда, сформировавшийся в России, относится к наиболее зарегулированным и ригидным среди всех стран с рыночной экономикой, а воз­можно, и среди всех стран мира вообще.

Так, по интегральной шкале жесткости законодательства о защите занятости, предложенной Всемирным банком, Россия имеет 61 балл против 45 в среднем для стран ОЭСР (чем выше оценка, чем более зарегулированным является рынок тру­да). В области регулирования увольнений разрыв оказывается еще больше: соот­ветственно 71 балл против 2818. По шкале ОЭСР Россия набирает 3,2 балла против 2,0 баллов в среднем для стран ОЭСР, 2,4 - для стран ЕС и 2,5 - для переходных экономик19. Эти оценки относятся к 1999 г. и не учитывают изменений в трудо­вом законодательстве, которые несколько позднее произошли в России, Польше и Словении. Однако если в последних двух странах законодательная защита заня­тости была существенно смягчена, то в России при новом Трудовом кодексе она, похоже, изменилась очень мало. Это означает, что разрыв в показателях гибкости рынка труда между Россией и другими переходными экономиками должен был вырасти еще больше. (Здесь уместно напомнить, что гибкий рынок труда являет­ся, среди прочего, одним из важнейших факторов инвестиционного климата.)

Чрезмерная зарегулированность чревата тем, что, возлагая на работодателей разнообразные дополнительные обязательства, она повышает стоимость рабочей силы и, следовательно, сокращает на нее спрос.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ ПО ТЕМЕ 3

Основная литература по теме 3

1.  , Будаев труда и проблемы ее регулирования. – М.: Альфа – Пресс, 2006.

2.  Волгин труда: производство, социальная сфера, государственная служба (Анализ, проблемы, решения). – М.: Экзамен, 2003.

3.  Заработная плата в России: эволюция и дифференциация: моногр./ под ред. , ; Гос. ун-т – Высшая школа экономики. – М.: Изд. Дом ГУ ВШЭ,2008.

4.  Нестандартная занятость в российской экономике / Под ред. , ; Гос. ун – т – Высшая школа экономики. – М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006.

5.  Плакся : теория и современная российская практика (социально-экономический аспект). – М.: изд-во РАГС, 2005.

6.  Социальная политика России: Актуальные проблемы и перспективы их решения / под общ. ред. проф. и проф. . – М.: КНОРУС, 2005.

7.  , , Лунева труда (практическая макроэкономика труда). – М.: Альфа-Пресс, 2007.

8.  , , Бабынина труда: Учебник. В 2 т. Т.1 – М.: Альфа – Пресс, 2007.

Дополнительная литература по теме 3

1.  Бойков оплата труда как причина инфарктного состояния экономики // Государственная служба№ 4.

2.  Буланов социально-экономические тенденции XX века // Социальная политика и социальное партнерство№ 3.

3.  Развитие человеческого капитала в мире и России // Государственная служба№ 4.

4.  Как менялась наша зарплата // Человек и труд№ 4.

5.  Разумов и занятость: количественные и качественные взаимосвязи. / Бедность и доходы населения России //Уровень жизни населения регионов России. – М.: ВЦУЖ, 2004. - № 9.

6.  Человеческий капитал как важная составляющая международной конкурентоспособности // Человек и труд№ 1.

ТЕМА 4: Неравенство и бедность. Теория среднего класса

План:

1.  Бедность абсолютная и относительная. Критерии бедности.

2.  Динамика бедности. «Новые бедные» в России.

3.  Неравенство доходов. Кривая Лоренца.

4.  Особенности формирования доходов населения в условиях рыночной экономики в РФ и РБ.

5.  Качество жизни населения.

6.  Теория среднего класса. Средний класс в условиях российской действительности.

Бедность бывает:

1. Абсолютная, если доходы не достигают прожиточного минимума. Это же является критерием малоимущественности. По итогам 2002 г. 35,8 млн. россиян – четверть населения страны – имели денежные доходы ниже величины прожиточного минимума (1808 р.) В 2001 г. доля бедности составляла треть населения страны или 50 млн. человек. Две трети населения имели среднемесячный доход менее 4000 рублей, который был эквивалентен стоимости четырем минимальным продуктам питания.

Н. Римашевская считает, что сейчас в бедности живут 60 % населения нашей страны.[8] Для сравнения, в Японии доля лиц с доходами ниже границы бедности составляет 4%, в Финляндии – 4,9, в Нидерландах – 6,1, в Швеции – 6,7, в Германии – 9,1%, в США – 13,3%. Даже в Китае официально бедность составляет 6%.[9]

В РБ численность населения с доходами ниже прожиточного минимума за 2004 г. составляет 19,5 % (в 2003 г. было 20,3%).[10] Еще одна цифра: зарплату в размере официально утвержденного минимума получают около миллиона россиян.

В США, например, размер среднедушевого годового душевого дохода граждан, составил в 2000 гдолл. И с тех пор еще более возрос. В расчете на одно домохозяйство он составил 40816 долларов. В Японии в расчете на одно домохозяйство денежные доходы составляют (по данным на 2000 г.) 560954 иены в месяц (притом, что в среднем на 1 домохозяйство приходится 3,24 человека). В России согласно статистики доходы на начало 2005 г. составляют 260 долларов в месяц, это вдвое меньше чем средняя величина дохода в мире. Согласно докладу Всемирного банка Россия находится на 97 месте в мире по уровню доходов на душу населения. При использовании межстрановых сравнений сопоставимой может остаться лишь категория богатого населения. Так, мы занимаем третье место в мире по числу миллиардеров.

2. Относительная бедность - определяется путем сопоставления с такими величинами, как: 50% среднего дохода, с положением в прошлом и с другими группами населения.

К сожалению, ряды бедных у нас во – многом состоят из людей работающих, с высоким социальным статусом, т. н. «новые бедные» - работники бюджетной сферы.

На государственном уровне ведутся многочисленные дискуссии о преодолении такой ситуации. Как известно, сегодня сложился серьезный дисбаланс между заработками бюджетников и работников производственной сферы. Реформирование системы оплаты труда бюджетников затянулось. Стратегически эта задача остается в повестке дня, но как подчеркивается в Генеральном соглашении, дело это требует времени и финансов. Учитывая, что сейчас действует закон о разграничении полномочий различных уровней власти, ставку первого разряда для работников федеральных госучреждений будет устанавливать правительство РФ. А ставку первого разряда для региональных и муниципальных бюджетников устанавливают соответственно органы власти субъектов и органы местного самоуправления. При этом она не может быть меньше федеральной.

Средний класс и его формирование

Лишенный средств производства и живущий продажей своей рабочей силы, класс наемных работников формировался параллельно развитию крупной промышленности. Первоначальный уровень развития производственных сил (мануфактура) требовали, прежде всего, малоквалифицированного физического труда. Опосредованный машиной, фабричный труд также не изменил его приоритетного значения. Так, в конце XIX века численность работников физического труда в четыре или пять раз превосходила численность всех остальных классов, вместе взятых.[68,С.289] Однако развитие научно-технического прогресса и связанный с ним рост благосостояния общества неуклонно вели к изменению состава рабочей силы. Во-первых, механизация и автоматизация производственных процессов повысила роль высококвалифицированных рабочих и инженерно-технического персонала.

В теории К. Маркса, которая заложила основы данного классового подхода, оговаривается, что к рабочему классу принадлежат те наемные рабочие, которые создают прибавочную стоимость в материальном производстве или обеспечивают возможность привлекать часть прибавочной стоимости, созданной другими рабочими. [ Соч. Т.23, 517] В соответствии с этим К. Маркс, характеризуя социальное положение работников сферы обращения - служащих, продавцов и т. п., называл их «торговыми рабочими» и говорил о расширении границ рабочего класса, включающего наряду с промышленными и сельскохозяйственными рабочими и основную массу наемных работников сферы обращения и сферы услуг. Однако последние всегда слабо участвовали в профсоюзном движении, были менее сплочены, чем промышленный пролетариат. И рост их численности вкупе с улучшением материального положения, гуманизацией труда и политикой государства, направленной на выравнивание доходов, закономерно привел к появлению теории среднего класса.

Считается, что в развитых капиталистических странах средний класс составляет большинство населения, примерно равняется двум третям. Однако среди западных социологов нет единой точки зрения по вопросу о природе и структуре этого класса. , например, считает, что между классом капиталистов и рабочим классом находятся группы с противоречивым классовым положением. Они способны влиять на ряд аспектов производства, но отказываются от контроля над ними. Эти группы не являются ни капиталистами, ни рабочими ручного труда, хотя имеют общие черты и с теми, и с другими. Э. Гидденс полагает, что средний класс лежит между высшим и рабочим классом. Он неоднороден и включает в себя три слоя: «старый» слой - мелкая буржуазия; высший слой - профессионалы и управленцы (менеджеры, врачи, преподаватели высшей школы и др.); низший слой (клерки, продавцы, учителя, медсестры и т. п.). Таким образом, это довольно рыхлая структура, объединяющая и менеджера, и продавца. Нередко сюда относят и рабочую аристократию: высококвалифицированных рабочих, заработки которых зачастую превосходят доходы мелких бизнесменов.

В нашей стране теория о приоритетной роли среднего класса была поддержана некоторыми учеными: В. Ядов, Т. Пулатов, В. Беленький, Л. Беляева и др. Но говорить о его активном формировании у нас все же не правомерно. Во-первых, уровень жизни в нашей стране для развития среднего класса слишком низок. 30,9 млн. человек в нашей стране получают заработную плату ниже прожиточного минимума, а 21,6% населения, т. е. каждый пятый россиянин относится к категории бедных. Во-вторых, в нашем государстве пока идет процесс расслоения, а не усреднения материального благосостояния. В-третьих, средний класс растет только в условиях экономической и политической стабильности, о которой мы пока только мечтаем.

В жизни же западного общества, несмотря на свою аморфность, средний класс играет большую идеологическую и социальную роль. К примеру, Ли Якокка, крупнейший организатор американского автомобилестроения, свидетельствует: «Ещё в 1914 году Генри Форд первый решил платить своим рабочим 5 долларов в день и тем самым создать средний класс». «Цементирующим элементом всей нашей демократии служит рабочий, зарабатывающий 15 долларов в час, - писал Якокка в своей книге в 1984 году. – Это именно тот человек, который покупает дом, автомобиль и холодильник. Именно он воплощает собой горючее, приводящее в движение мотор экономики... Именно средний класс придает стабильность обществу и обеспечивает финансовое развитие хозяйства страны. И если средний класс удовлетворен и доволен своей жизнью, в стране никогда не возникнет гражданской войны или революции».

Однако западные социологи отнюдь не сводят трактовку среднего класса к вопросу о доходах. Существенным критерием дифференциации является также содержание труда и престиж, определенный образ жизни и т. д. Обобщая, можно говорить, что «нижняя» граница среднего класса - это те его члены, которые не заняты тяжёлым физическим и особенно ручным трудом. «Верхняя граница» - те, кто не являются собственниками сколько-нибудь значительных средств производства. Средний класс характеризуется множественностью социально-экономических позиций. Это мизерная часть производственных фондов, находящихся в руках малого бизнеса, небольшое количество акций, профессиональные знания, известная роль в организации производства и труда, высокий, но не одинаковый уровень благосостояния, нередко престижные условия жизни. Но все это очень неравномерно распределено среди слоев и людей. Члены среднего класса могут одновременно находиться в разных социальных измерениях, им присущи разнообразные роли. Отсюда возникает вопрос: а класс ли это вообще? Наверное, здесь правильнее бы было говорить о метаобщности, появление которой отражает присущие современному обществу интеграционные тенденции. Главным является то, что средний класс (в таком виде, в каком он существует на западе) - результат длительной эволюции капитализма. Его появление - следствие мощного развития производства, возросших экономических возможностей, ожесточенной классовой борьбы, сознательных усилий наиболее дальновидных политиков и бизнесменов Запада.

Актуализация теории среднего класса - результат глубоких изменений в сфере конкретного труда, его освобождения и роста адекватности. Но это отнюдь не означает исчезновение основной социально-экономической матрицы работодатель - наемный работник. Во-первых, усреднение доходов не носит абсолютного характера: еще достаточно ощутима поляризация между бедными и богатыми. Так, директор фонда армяно-русского содружества Э. Оганесян констатирует: «Американские экономисты подсчитали, что в мире 83 государства имеют свободный рынок, но только 10 из них живут хорошо. В остальных - Мексике, Египте, Индии и т. д. - основные состояния сосредоточены в руках 5% населения, народ же бедствует...». Но и в самых благополучных странах основные средства производства сосредоточены в руках 1-5% населения. Э. Гидденс пишет, что в Британии 1% «верхушки» владеет 21% всех личных состояний, а 80% населения распоряжается лишь третью национального богатства.

Во-вторых, не изменилась сама капиталистическая система, а значит остались противоречия в сфере абстрактного труда. В-третьих, система работодатель - наемный работник (труд и капитал) является неотъемлемым условием процесса создания стоимости и функционирования рынка. Пример нашей страны показывает, что опасно разрушать эти связи, на формирование которых уходят века. Как справедливо пишет Р. Дарендорф: «... что такое средний класс, если нет задающего тон высшего класса и сколько-нибудь сплоченного рабочего класса?»Данный баланс сторон устанавливался путем длительной исторической борьбы рабочего класса запада, укрепления его позиций через профсоюзы.

И все-таки, каковы современные особенности формирования среднего класса в нашей стране?

В Америке 95% причисляют себя к среднему классу, даже Б. Гейтс. В Европе – 60 – 70%. У нас 30 – 50% считают себя «середняками».

Сегодня социологи дают такие атрибуты среднего класса: доходы на человека примерно, есть машина, гараж, дача, квартира, телевизор и бытовая техника, может позволить путешествовать и пользоваться платными услугами. Особенно важно образование и готовность учиться. Некоторые социологи считают это ключевым критерием.

Так вот, только 25% отвечают этим требованиям (18 – 20 млн. человек). Интересно, что 6% (4 млн.) имеют все атрибуты среднего класса, но не относят себя к нему, т. к. не уверены в завтрашнем дне. Наши средние не стремятся на верх, а стараются не скатиться вниз. Треть средних, помимо заработков, живут на пособия и льготы, лишь 6 % имеют солидную денежную заначку.

При этом нашим людям свойственно «прибедняться».

Если на западе основной костяк «середняков» - мелкие предприниматели, специалисты и квалифицированные рабочие, то в авангарде нашего среднего класса – госслужащие, сотрудники милиции, судов и прокуратуры. Бизнесмены тоже есть, но по сравнению с 1999 г. их на треть меньше. Не случайно сторонников рыночной экономики среди «средних» меньшинство – 9%.

Если говорить о классическом, а не «государственном» среднем классе, то его отличает активная позиция на рынке труда. Так, 70% средних любят свою работу против 38 типичных и 73% станут работать, даже если будет достаточно денег против 42%. Только 1 из 10 средних обязан достигнутым своей основной работе. Средние гораздо чаще улучшают свое благосостояние не приусадебным участком, а вторичной занятостью и разовыми приработками. В 7 случаях из 10 виды деятельности на правой и левой работе абсолютно разные.

Видно. Что в нашей стране классовые границы весьма аморфны и доходы часто не определяются ни образованием, ни затратами труда. В целом же, многие социологи сходятся на том, что определяющим качеством «средних» является их способность адаптироваться к рыночным условиям, но это не больше 20% россиян, и пока бедных больше, наше общество вряд ли может надеяться на социальную стабильность.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ ПО ТЕМЕ 4

Основная литература по теме 4

1.  Проблемы бедности в трансформационный период. Препринт научного доклада. – Уфа: РИО БАГСУ, 2006.

2.  Заработная плата в России: эволюция и дифференциация: моногр./ под ред. , ; Гос. ун-т – Высшая школа экономики. – М.: Изд. Дом ГУ ВШЭ,2008.

3.  Вернуть народу ренту. – М.: Эксмо, Алгоритм, 2004.

4.  Нестандартная занятость в российской экономике / Под ред. , ; Гос. ун – т – Высшая школа экономики. – М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006.

5.  Социальная политика России: Актуальные проблемы и перспективы их решения / под общ. ред. проф. и проф. . – М.: КНОРУС, 2005.

6.  Социальная политика. Энциклопедия./ Под ред. д. э.н., проф. , д. ф.н., проф. . - М.: Альфа – Пресс, 2006.

7.  Конвенции и рекомендации, принятые Международной конференцией труда. В 2-х томах. – Женева.: МБТ, 1991.

8.  Труд и занятость в Республике Башкортостан: статистический сборник/ Территориальный орган Федеральной службы государственной статистики по Республике Башкортостан. – Уфа, 2007.

9.  Уровень жизни населения Республики Башкортостан. 2006: Стат. сб. / Башкортостанстат. – Уфа, 2006.

10.  Устав Международной организации труда и Регламент Международной конференции труда. – Женева: МБТ, 1988.

11.  Экономика труда: (социально-трудовые отношения) / Под ред. , . – М.: Экзамен, 2003.

Дополнительная литература по теме 4

1.  Беляева слой российского общества: проблемы обретения социального статуса // Социс№ 10.