Цель и задачи критики (стр. 1 )

1. Цель и задачи критики

Литературная критика является составной частью литературоведения, включающего в себя еще теорию литературы и историю литературы. Если теорию и историю литературы преимущественно относят к области научной деятельности, то в отношении литературной критики мнения расходятся. Кто-то считает ее одним из видов литературного творчества, кто-то отождествляет с сугубо научной сферой. Но оппоненты согласны в том, что она все-таки является составной частью литературоведения, соотносится с ним как часть целого. У них один предмет изучения и описания, только критика занимается преимущественно текущим литературным процессом. Хотя вторгается нередко и в область истории литературы, пересматривая уже сложившиеся оценки того или иного произведения, автора, а то и литературно-художественного направления.

Сложившееся ныне теоретическое определение этого раздела литературоведения отдает приоритет восприятию критики как явления скорее литературно-творческого, чем научного. «Литературная критика – один из видов литературного творчества, оценка и истолкование художественного произведения, а также явлений жизни, в нем отраженных» (ЛЭС. – М., 1987. – С. 169).Что, впрочем, проблемы «прописки» критики по тому или иному ведомству не создает и серьезных споров не вызывает.

Критические суждения о литературе возникли одновременно с ее рождением: первый читатель был и первым критиком. Уже в эпоху античности критика стала особым профессиональным занятием, и в последующие периоды истории упадок или расцвет критических жанров находился в прямой зависимости от перипетий общественно-политической жизни, активности и писателей, и читательской аудитории.

Субъективизм и догматизм – две наиболее распространенные болезни литературно-критической деятельности. Они противостоят критике, основанной на научных приемах объективного исследования и живого общественного интереса, менее всего ориентируются на читателя и пренебрегают своими обязанностями перед писателем. Основа морального авторитета критики у читателей, ее влияния на литературу – в научной убедительности аргументации, в определенности суждений и принципиальности оценок. Все эти качества литературной критики обеспечены ее тесной связью с эстетикой, наукой, занимающейся изучением основных законов прекрасного в искусстве, их реализацией в процессе творчества. Таким образом, в эстетической теории относительную самостоятельность получают два круга проблем:

1) природа и своеобразие эстетических ценностей, их роль в жизни человека и в развитии общества, принципы и цели эстетического воспитания людей;

2) законы функционирования и развития искусства, отношение искусства к действительности, многообразие конкретных форм творческой деятельности, ее стилей и методов.

Для литературоведения вообще и для литературной критики в частности связь с эстетикой обеспечивает теоретический фундамент, знание общих законов искусства и их специфического проявления в словесном творчестве, разрабатывает методологию его изучения, теоретически обосновывает принципы и критерии оценки художественного произведения. Не случайно выдающийся русский критик давал такое емкое определение этому роду литературной деятельности: «Критика – движущаяся эстетика».

Сугубо специфическая черта литературной критики как части литературоведения – ее теснейшая связь с журналистикой, а значит – не только с литературной жизнью, но и с общественно-политическими движениями и интересами своего времени.

Основные жанры в литературной критике, сложившиеся за столь долгую историю ее существования, разнообразием не впечатляют, как в других видах литературной деятельности. Первичный, самый оперативный ее жанр – это рецензия в следующих своих разновидностях: библиографическая заметка, аннотация, статья. Как правило, они посвящены одному произведению. Далее в иерархии жанров литературной критики место принадлежит творческому портрету, который может быть представлен читателю в форме биографического очерка, критико-биографического очерка и очерка творчества. Последний, самый сложный для исполнения, наиболее разнообразный по содержанию жанр здесь – это критическая статья – теоретическая, проблемная, полемическая, юбилейная, статья-обозрение.

Литературная критика в своем историческом развитии, начиная, во всяком случае, с XIX века и до настоящего времени, прошла через открытие, освоение и отрицание целого ряда методологических школ. По времени первая из них – мифологическая, основанная немецкими романтиками. Затем французский критик Ш. Сент-Бев предложил свой подход к изучению литературного произведения, получивший название биографический школы и основанный на обязательном знании биографии автора. Культурно-историческая школа объединила достижения двух предшествующих и ввела в качестве детерминирующих всякое творчество еще три фактора. «Раса», «среда» и «момент» – так назвал их основатель школы И. Тэн. Одно из ответвлений ее – сравнительно-историческая школа. В связи с успехами и достижениями таких наук о человеке, как физиология и психология, во второй половине XIX века формируется психологическая школа, от которой затем отпочкуются интуитивистская и психоаналитическая школы. В самом конце XIX века начинают складываться такие «долгожители» в истории литературной критики, как социологическая и формальная школы. Первая изучает литературу как социально обусловленное явление, акцентируя внимание на ее содержательном аспекте, ставит художественную форму в подчиненное положение. Вторая, напротив, рассматривает ее как категорию, определяющую специфику литературы и способную к саморазвитию. Ее ответвлением во второй половине XX века станет достаточно популярная в западноевропейском литературоведении и критике структуралистская школа, наиболее радикально порвавшая связь со всеми предшествующими.

Все вышеперечисленные школы так или иначе оставили след в истории русской литературной критики. Но пути ее становления, определяемые во многом конкретно-историческими условиями развития России, отличны от таковых в западноевропейском литературоведении. При всех заимствованиях русская эстетика и литературно-критическая мысль отличалась оригинальностью, не была просто образцом, пересаженным на национальную почву.

2. Дискуссии в критике 1 четв 19 в по вопросам развития литературы

Первые два десятилетия XIX в. — переходная литературная эпоха, время формирования новых направлений, переоценки художественных ценностей. Правление Александра I, подготовка реформ, пробуждение национального самосознания, вызванное победой в Отечественной войне 1812 г., активизировали общественную и литературную жизнь России. Выходят новые журналы, возникают литературные общества, оживляется литературная полемика.

Большинство критических статей первой четверти XIX в. обнаруживает известный эклектизм эстетических представлений их авторов. Изучавшиеся в лицеях и университетах труды , , и др. были в основном ориентированы на высшие достижения русского и европейского классицизма. Наряду с классицизмом сохранял свои позиции сентиментализм, хотя оба отличных друг от друга направления уже обнаружили симптомы своей исчерпанности. Взгляды сентименталистов были подвергнуты резкой критике как со стороны адмирала , главы общества «Беседа любителей русского слова», так и со стороны предромантически настроенных представителей Дружеского литературного общества.

1800—1810-е годы современные исследователи определяют как эпоху предромантизма, зародившегося на русской почве в недрах сентиментализма и отразившегося в художественной литературе, живописи, теоретических и литературно-критических воззрениях этих лет: «Предромантизм вобрал в себя многие достижения сентименталистского метода, и прежде всего, интерес к индивидуальному, внимание к внутреннему миру человека, культ чувствительности, однако значительно отличался от сентиментализма, а по ряду вопросов вступал с ним в полемику». Одной из главных проблем русской критики предромантической эпохи стала проблема национальной самобытности отечественной культуре, проявлявшаяся и в бурных дискуссиях по вопросам языка и слога, и в размышлениях о принципах перевода, и в широком интересе к событиям и темам русской истории. О предромантических веяниях в литературе свидетельствовала и дискуссия о новых поэтических жанрах, в частности, о жанре баллады. Введенная в русскую литературу и ставшая знаком нового направления в литературе, баллада делается объектом активных нападок со стороны и . На 1816 г. приходится известная полемика по поводу двух переводов баллады Бюргера «Ленора», сделанных Жуковским и Катениным. Из всех литературных течений начала XIX в. наибольшим творческим потенциалом, как покажет время, обладал романтизм. Признав личность высшей ценностью бытия, европейские и русские романтики обратились к «внутреннему миру души человека, сокровенной жизни его сердца» (Белинский).

3. Споры о «старом» и «новом» слоге в общественно-литературной жизни России 1 четв 19 в

1800—1810-е годы современные исследователи определяют как эпоху предромантизма, зародившегося на русской почве в недрах сентиментализма и отразившегося в художественной литературе, живописи, теоретических и литературно-критических воззрениях этих лет: «Предромантизм вобрал в себя многие достижения сентименталистского метода, и прежде всего, интерес к индивидуальному, внимание к внутреннему миру человека, культ чувствительности, однако значительно отличался от сентиментализма, а по ряду вопросов вступал с ним в полемику».

Одной из главных проблем русской критики предромантической эпохи стала проблема национальной самобытности отечественной культуры, проявлявшаяся и в бурных дискуссиях по вопросам языка и слога, и в размышлениях о принципах перевода, и в широком интересе к событиям и темам русской истории. О предромантических веяниях в литературе свидетельствовала и дискуссия о новых поэтических жанрах, в частности, о жанре баллады. Введенная в русскую литературу и ставшая знаком нового направления в литературе, баллада делается объектом активных нападок со стороны и . На 1816 г. приходится известная полемика по поводу двух переводов баллады Бюргера «Ленора», сделанных Жуковским и Катениным.

В целом литературная теория предромантической эпохи отличалась терминологической неточностью, незавершенностью концепций, некоторой противоречивостью суждений и мнений, хотя достаточно верно отразила все важнейшие литературные тенденции, которые сходились к разработке предромантизма. Кратко сущность данного направления в литературе можно определить как соединение общественно важного, национального по характеру содержания литературы с эстетически совершенной формой, в его выражении через индивидуальное чувство. Литературная теория находилась в состоянии движения, развития, формирования. В стремлении обобщить и осмыслить современный им литературный процесс теоретики предромантизма в определенной степени предопределили дальнейшее возникновение романтизма и реализма.

("1") Алекса́ндр Семёнович Шишко́в (9020) марта 1апреля 1841, Санкт-Петербург) — русский писатель и известный государственный деятель. В своём знаменитом «Рассуждении о старом и новом слоге российского языка» ÏСПб., 1803) Шишков пишет: «Какое знание можем мы иметь в природном языке своем, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что не токмо в языке своем никогда не упражняются, не токмо не стыдятся не знать оного, но еще многие из них с им постыднейшим из всех невежеством, как бы некоторым украшающим их достоинством хвастают и величаются. Будучи таким образом воспитываемы, едва силой необходимой наслышки научаются они объясняться тем всенародным языком, который в общих разговорах употребителен; но каким образом могут они почерпнуть искусство и сведение в книжном или ученом языке, столь далеко отстоящем от сего простого мыслей своих сообщения? Для познания богатства, обилия, силы и красоты языка своего нужно читать изданные на оном книги, а наипаче превосходными писателями сочиненные

Пренебрежительно относясь к церковно-славянскому языку, который, по мнению Шишкова, тождественен с русским, новые писатели целиком переносят французские слова, составляют новые слова и изречения по образцу французских, придают словам, уже прежде существовавшим, новое, не свойственное им значение.

«Между тем как мы занимаемся сим юродливым переводом и выдумкой слов и речей, ни мало нам несвойственных, многие коренные и весьма знаменательные российские слова иные пришли совсем в забвение; другие, невзирая на богатство смысла своего, сделались для непривыкших к ним ушей странны и дики; третьи переменили совсем ознаменование и употребляются не в тех смыслах, в каких с начала употреблялись. Итак, с одной стороны в язык наш вводятся нелепые новости, а с другой — истребляются и забываются издревле принятые и многими веками утвержденные понятия: таким-то образом процветает словесность наша и образуется приятность слога, называемая французами élégance!»

В то же время в научном отношении сочинение Шишкова было весьма слабо, и для многих современников была ясна несостоятельность нападок Шишкова на новое литературное направление, тем более что в подкрепление этих нападок Шишков выставлял сомнительную мысль о тождестве русского и церковно-славянского языков. Славянский язык Шишков считает языком книг духовных, а русский — находит в книгах светских; в этом и состоит вся разница двух языков, а поэтому нельзя их так разделять, как это делают новые писатели.

Свое «Рассуждение о старом и новом слоге» Шишков через министра народного просвещения поднес государю и получил его одобрение

4. Лингвистическая и культурная программа участников оленинского кружка (, , В. Капнист) и обозначившиеся тенденции литературной критики

В первое десятилетие после победоносного 1812 года Россия переживала удивительный и небывалый общественный подъем. В 1814 году с поистине античным размахом Петербург встречал вернувшиеся из Парижа, овеянные славой русские войска. Один за другим создавались кружки, возникали общества, появлялись новые салоны. Но если раньше, говоря современным языком, в их функции входила организация досуга, теперь эти социальные объединения становились способом общения, средством получения информации, методом формирования общественного мнения. Один из таких салонов возник в доме Алексея Николаевича Оленина на Фонтанке.

Значение оленинского кружка очень скоро переросло значение просто дружеских собраний с непременным обеденным столом, карточными играми после чая и вечерними танцами с легким флиртом. Между тем о хозяине гостеприимного дома, президенте Академии художеств, первом директоре Публичной библиотеки, историке, археологе и художнике Алексее Николаевиче Оленине в Петербурге ходили самые невероятные легенды. Будто бы этот “друг наук и искусств” до 18 лет был величайшим невеждой. Якобы именно с него Фонвизин написал образ знаменитого Митрофанушки, а с его матери Анны Семеновны — образ Простаковой. И будто бы только дядя Оленина сумел заметить у мальчика незаурядные способности. Он забрал его у матери и дал блестящее образование. Правда, по другой легенде, все происходило в обратной последовательности. На Оленина будто бы произвела сильное впечатление увиденная им в юности комедия “Недоросль”. Именно она заставила его “бросить голубятничество и страсть к бездельничанью” и приняться за учение.

Собрания оленинского кружка не прекращались даже летом, когда Петербург буквально пустел. Но происходили они на даче Оленина — в Приютине, в 20 километрах от Петербурга. В первой половине XIX века эту дачу называли “приютом русских поэтов”. Она стала как бы продолжением знаменитого литературно-художественного салона Олениных в доме на Фонтанке. Переход из одного дома в другой зачастую совершался так естественно, что многие постоянные посетители, не обнаружив никого на Фонтанке, направлялись прямо на дачу, где каждый мог рассчитывать на радушный прием, отдельную комнату, гостеприимный стол и полную свободу.

Салон Оленина считался одним из самых модных в Петербурге. В художественных и литературных кругах его называли “Ноевым ковчегом”, столь разнообразны и многочисленны были его участники. Постоянными посетителями салона были Крылов, Гнедич, Кипренский, Грибоедов, братья Брюлловы, Батюшков, Стасов, Мартос, Федор Толстой и многие другие. Охотно посещал салон Оленина и Пушкин. Здесь он заводил деловые знакомства и влюблялся, читал свои новые стихи и просто отдыхал душой.

Другим постоянным посетителем оленинского кружка был Иван Андреевич Крылов. Собственно, здесь, в салоне Оленина, Пушкин и Крылов познакомились. К тому времени Крылов был уже маститым баснописцем и известным драматургом.

Из художников постоянными посетителями оленинского салона были Кипренский и братья Брюлловы.

Оленинский кружок был также центром определенного художественного мировоззрения. Его участники преклонялись перед наследием античности, ценили в ней глубокое знание природы и правдивое изображение «страстей и человеческого сердца». Преломляя современные им события через героический эпос древних, они вместе с тем считали, что современные художественные произведения должны отражать национальное и историческое своеобразие России и иметь несомненную патриотическую окраску. Античность для них была способом героической художественной идеализации действительности. При всем том члены кружка стремились содействовать прогрессу изобразительного искусства в России.

Творчество Гнедича неразрывно с Приютином, где он проводил все свое свободное время, куда стремился к друзьям. Здесь была написана идиллия «Рыбаки», признанная одним из лучших произведений поэта. Приютино Гнедич воспел в стихах:

Но главное место в жизни Гнедича, да и в какой-то мере оленинского кружка занимал перевод «Илиады». Шесть лет прошло, как Гнедич приступил к переводу творения бессмертного Гомера. Шесть лет самоотверженного труда, привлекшего пристальное внимание многих современников.

Особое участие принял Капнист. Уехав из Петербурга, он продолжал интересоваться успехами Гнедича, постоянно тревожил его напоминаниями о необходимости продолжать работу, хотя хорошо представлял, в каком положении находился переводчик из-за постоянной нехватки средств к существованию. «Неужель и впрямь вы оставили переводить Гомера?» u — спрашивал Капнист, до которого, возможно, дошли какие-нибудь слухи, вызвавшие беспокойство.

В Петербурге тоже беспокоились, и осенью 1809 года князь , покровитель Семеновой, выхлопотал Гнедичу за занятия с его любимицей пенсию. Это известие очень обрадовало Капниста: «Искренне и от всего сердца поздравляю вас. Пословица русская справедлива: бедненькой ох, а за бедненьким бог. Терпение и труд всегда превозмогут. Вы уверены, что я искренне разделяю радость вашу. Теперь вы обязаны докончить перевод Илиады. Но, бога ради, не спешите... Прошу прежде издания в свет прислать мне 7 и 8-ю песни, буди можно, с буквальным переводом. Я поспешу возвратить их с моими замечаниями. Вы знаете, как я ревностно желаю, чтоб все, что выходит из-под пера друзей моих, было совершенно».

Активно помогал советами и Оленин. Он обсуждал с Гнедичем и друзьями каждый переводимый стих, каждую песнь «Илиады». «Сейчас был у меня один из приближенных (статс-секретарь Александра I.— А. Т.), которому я читал единоборство Аякса и Гектора,— извещал Оленин Гнедича.— Он в восхищении от меня пошел. Спешу вас о том уведомить с тем, чтоб вы мне поскорее доставили копию со всей VII песни. Да этого мало будет,— надобно и VIII переписать».

И вдруг в 1813 году Уваров обратился к Гнедичу с открытым письмом. Он выступил против александрийского стиха, которым Гнедич, вслед за Костровым, переводил Гомера, и привел убедительные доводы в пользу гекзаметра: «Когда вместо плавного, величественного экзаметра я слышу скудной и сухой александрийский стих, рифмою прикрашенный, то мне кажется, что я вижу божественного Ахиллеса во французском платье».

Возможно, написанию письма предшествовали обсуждения этого предложения у Оленина, с которым Уваров находился, по его признанию, «с ранней молодости в числе коротких приятелей». Мы помним его участие в «Превращенной Дидоне» на сцене в Приютине 5 сентября 1806 года, совместные с Александром Тургеневым поездки в Приютино, прогулки по Петербургу с Олениным. Правда, в 1807 году он надолго покинул Петербург, зачисленный в русское посольство в Австрии, а потом во Франции, но после возвращения в столицу возобновил свои визиты к Олениным.

("2") Алексей Николаевич поддержал Уварова, а вот Капнист, узнав содержание письма, выступил против: «Я почел долгом против введения чужеземного размера стихов в словесность нашу ополчиться всеми моими силами и всякими способами», — писал он Уварову.

Полемика, вызванная письмом Уварова, разгоралась и повлекла за собой выступления Капниста и Уварова. Капнист, будучи противником «чужеземного размера», предложил еще один вариант: переводить русским былинным языком. «Весьма давно уверился уже я, что мы имеем богатую оного отечественную руду, в презрении несправедливо оставляемую, для разработки которой не сыскался только до сих пор истинно ревностный и от предрассудков освобожденный ископатель», — утверждал решительно Капнист.

Ну а что Гнедич, из-за труда которого разгорелись споры? В ответ Уварову он писал: «Давно чувствую невыгоды стиха александрийского для перевода древних поэтов... Нет возможности в переводе стихами александрийскими удовлетворить желанию просвещенных читателей... знакомых с языком древних и дорого ценящих священные красоты древней поэзии».

После шестилетнего титанического труда Гнедич отказался от перевода александрийским стихом и начал заново переводить «Илиаду».

Многолетняя работа над переводом еще более сблизила поэта с Олениным. Освободившись от дежурств в библиотеке, Гнедич спешил в Приютино, чтобы предаться в тиши лесов творческой работе.

Каждая песнь «Илиады» после перевода обязательно читалась у Олениных и подвергалась основательному разбору. После прочтения одного такого куска Оленин с несвойственным его натуре восторгом поспешил обрадовать Николая Ивановича: «Вот я целое утро читаю и перечитываю вчерашний ваш любопытный опыт и признаюсь вам чистосердечно, что всякий раз читал его с новым удовольствием. Не знаю, заблуждаюсь ли я сильным желанием избавить русскую словесность от тяжкого ига александрийских стихов и рифмы, или в самом деле музыка греческого экзаметра меня пленила. Но как бы то ни "было, читаю, перечитываю, вслушиваюсь — и всякий раз все мне лучше и лучше кажется! — что же будет, как вы некоторую монотонность в окончании каждого стиха найдете средство переменить! Помоги вам господи, как можно скорее».

Оленин заверяет Гнедича, что «ныне же по милости великолепного и многоизгибистого... нашего языка, по модели или, лучше сказать, силою растопленного и в эллиногрече-скую форму вылитого языка и по дару вам свыше данному и по вкусу вашему — вам — вам предлежит оставить потомству и русскому народу единственный отпечаток на иноплеменном (греческому) языке — бессмертных творений величайшего из поэтов».

Гнедич кропотливо разбирал каждый стих и в случае сомнений при толковании тех или иных слов обращался за помощью к Оленину. Алексей Николаевич проводил серьезнейшие изыскания не только в области античной истории, но и истории других народов, в том числе и истории славян. Результаты своих поисков он оформлял в виде пространных писем к Николаю Ивановичу, в которых содержатся пояснения почти к двумстам словам. Это объяснения различных видов брони, лат, одежды, обуви, судов, оснастки у древних. Свои рассуждения Оленин сопровождал рисунками с изображением воинов, деталей вооружения или костюмов, судов и пр

.

5. Литературно-критическая деятельность

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) заявил о себе как критик, когда возглавил в 1808 году журнал «Вестник Европы», где пытался в статьях «О критике», «Писатели и общество», «О достоинстве древних и новых писателей» сформулировать свои эстетические принципы и, следовательно, критерии оценки произведений. Он отводил критике важную роль в воспитании вкуса читателей, умения выносить обоснованные оценки. «Критика, – писал он, – есть суждение, основанное на правилах образованного вкуса, беспристрастное и свободное. Вы читаете поэму, смотрите на картину, слушаете сонату – чувствуете удовольствие или неудовольствие – вот вкус; разбираете причину того и другого – вот критика». Вместо соответствия классицистическим правилам Жуковский в критику вводил критерий вкуса и свободы суждений. Вкус, по его мнению, – это чувство, непосредственное впечатление, а критика – их осознание.

Статей о творчестве конкретных авторов прошлого и современников у Жуковского немного, да и оценивает их он в контексте общей проблемы («О басне и баснях Крылова», «О сатире и сатирах Кантемира»). Они интересны сейчас не оригинальностью оценок, но романтическим пафосом в отстаивании права поэта на свободу творчества: «Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах – соперник». В написанном им конспекте истории русской литературы (1826–1827) вся она рассматривалась с точки зрения развития в ней «слога» и «вкуса», и в этом отношении величайшими ее вершинами оказывались Ломоносов и Карамзин. Свою роль в литературе к этому времени Жуковский считал уже исчерпанной, и потому в конспекте после «ломоносовского» и «карамзинского» периодов наступил «пушкинский». Впрочем, к этому выводу он пришел раньше – по выходе поэмы «Руслан и Людмила» в 1820 году, когда им были произнесены ставшие хрестоматийными слова: «Победителю ученику от побежденного учителя».

Из всех литературных течений начала XIX в. наибольшим творческим потенциалом, как покажет время, обладал романтизм. Признав личность высшей ценностью бытия, европейские и русские романтики обратились к «внутреннему миру души человека, сокровенной жизни его сердца» (Белинский). Создание «новой школы» в русской поэзии и соответствующей запросам этой школы новой критики связано с именем Василия Андреевича Жуковского (1783—I8S2). Статьи Жуковского, его размышления об искусстве в письмах и дневниках, многочисленные эстетические конспекты, являющиеся важным свидетельством активного самообразования и самоопределения, — богатейший материал для осмысления вклада поэта в русскую критику. Обращает на себя внимание тесная сращенность критической и поэтической мысли Жуковского, «передоверяющего» некоторые проблемы творчества именно поэзии. Многие стихи поэта («К поэзии», «Вечер», «Песнь барда..», «Певец», «К Батюшкову», «Певец но стане русских воинов», «Таинственный посетитель», «Невыразимое» и др.)— прежде всего эстетические манифесты, с ратных сторон осмысляющие проблемы романтического искусства.

Расцвет деятельности Жуковского как критика связан с журналом « Вестник Европы». На протяжении двух лет (1808— 1809) поэт являлся редактором журнала, основанного еще Карамзиным, а затем (до 1814 г.) — его активным сотрудником. На страницах «Вестника Европы» были опубликованы программные статьи Жуковского — «О критике», «О сатире и сатирах Кантемира», «О басне и баснях Крылова», «Московские записки», «О переводах вообще, и в особенности о переводах стихов» и ряд др.

Названные статьи, раскрывающие процесс становления романтической критики, опирались на солидный теоретический фундамент: стремясь осмыслить вопрос о природе поэтического воссоздания действительности, о роли фантазии в творческом процессе, о специфике восприятия художественного произведения, молодой Жуковский на протяжении нескольких лет (1805 —1810 г.) составлял «Конспект по истории литературы и критики». Конспектируя (и одновременно переводя) произведения Ватте, Лагарпа, Мармонтеля, Вольтера, Руссо, Эшенбурга, Гарве и др. теоретиков, предшествовавших романтизму, Жуковский искал в европейской эстетике близкое себе, полемизировал с авторами, создавая систему собственных эстетических понятий. На первый план в его размышлениях выступал вопрос о субъективном начале в искусстве, свободе творчества, «вымыслах», их «действии на душу», что означало ориентацию на иное, антирационалистическое искусство. Пафосом труда Жуковского становилось требование изображать «внутреннего человека», «трогать, восхищать, очаровывать душу».

Стремясь выйти за пределы традиционной эстетики, Жуковский вслед за Карамзиным выдвинул требование образованного вкуса как основы критической оценки (статья «О критике»). Вкус — это «чувство и знание красоты в произведениях искусства», критика — «суждение, основанное на правилах образованного вкуса, беспристрастное и свободное». Обрисовывая идеал «истинного критика», автор разрабатывал особый профессионально-этический кодекс, лежащий в основе его деятельности. По мнению Жуковского, дар критика заключается в способности «угадывать тот путь, по которому творческий гении дошел до своей цели» ; великие критики «так же редки, как и великие художники».

Рассуждения Жуковского об «истинной критике» подкреплялись его собственными литературно-критическими опытами. На страницах «Вестника Европы» он публикует статьи историко-литературного характера («О сатире и сатирах Кантемира». «О басне и баснях Крылова»), театральные рецензии (цикл «Московские записки» и др.), проблемные статьи («О переводах вообще, и в особенности о переводах стихов»). Впервые в русской критике Жуковский пытался понять различные явления искусства в их историческом развитии. В статьях первого русского поэта-романтика мы не найдем попыток осмысления собственного элегического и балладного творчества, завоевавшего признание читателей. Вместе с тем в них было высказано немало положений, которые прокладывали пути романтической эстетике и критике. Жуковский приблизился к пониманию искусства как свободной, имеющей цель в самой себе творческой деятельности человека. Романтические веяния ощутимы в его стремлении отказаться от прямой дидактики и ограничить искусство областью «изящного» (статья «О нравственной пользе поэзии»), уравновесить поэтическое начало и нравоучение в басне, подчеркнуть в ней привлекательность фантастического, чудесного («О басне и баснях Крылова»). На страницах журнала последовательно проводилась мысль, новая для эстетического сознания читателей, — о единстве этического и эстетического в искусстве: воздействуя на эстетическое чувство, поэзия тем самым усовершенствует нравственную сторону личности, воспитывает человека.

Арзамасские протоколы, стихотворные манифесты 1815—1824 гг., статья «Рафаэлева «Мадонна» (1824), «Обзор русской литературы за 1823 год», «Конспект по истории русской литературы» (1827) — все эти работы и выступления Жуковского раскрывают процесс дальнейшего оформления идей романтической эстетики. В центре внимания Жуковского — природа вдохновения, красота и идеал, универсум и личность, небесное и земное. Статья «Рафаэлева «Мадонна», опубликованная в 1824 г. на страницах «Полярной звезды», была воспринята современниками поэта как манифест романтического искусства. Ее автор утверждал идею преображения человека и мира через встречу с красотой, обосновывал мысль о творчестве как бесконечном, стремлении к идеалу.

«Обзор русской литературы за 1823 год» и «Конспект по истории русской литературы» свидетельствуют о живой заинтересованности Жуковского судьбами русской литературы, его органической связи с литературным процессом 1820-х годов, его критическом чутье.

6. Споры вокруг жанров в критике 1 четв 19 в.

("3") 7. Периодизация литературно-критической деятельности

Общепризнанным основателем ее и первопроходцем является Виссарион Григорьевич Белинский (1811–1848), начинавший свою литературно-критическую деятельность в изданиях, редактируемых , – журнале «Телескоп» и газете «Молва». Ее менее чем пятнадцатилетнюю историю исследователи поделили на три периода в соответствии с идейно-эстетической эволюцией критика и его сотрудничеством с определенными изданиями. Первый – 1833–1839 гг. (Москва, «Телескоп», «Молва», «Московский наблюдатель»), второй – 1839– 1846 гг. (Петербург, журнал «Отечественные записки» Краевского), третий – 1847–1848 гг. (Петербург, журнал «Современник» Некрасова).

1) Дебютировал Белинский на литературно-критическом поприще в еженедельной газете «Молва», где его статья «Литературные мечтания. Элегия в прозе» печаталась с продолжением в десяти номерах октября–декабря 1834 года. Лейтмотив ее шокировал читателей: «У нас нет литературы несмотря на обилие имен – от Ломоносова до Кукольника». И если нынешний издатель «Молвы», утверждая то же самое в 1828 году, связывал бедственное положение русской словесности с засильем в ней романтизма, то его молодой сотрудник в 1834-м – с тем, что «народ, или, лучше сказать, масса народа и общество пошли у нас врозь». Исходя из критерия подлинной народности, Белинский в этой статье выстраивает и новую иерархию художественных ценностей в русской литературе: «Державин, Пушкин, Крылов, Грибоедов – вот и все, других покуда нет». Таков итог его исторического обзора русской словесности, начиная от Ломоносова...

В других статьях этого периода при оценке современных ему авторов и их произведений молодой критик руководствовался тем же критерием, попутно уточняя и развивая его. Оригинальное и глубокое понимание природы таланта Гоголя с этой позиции он показал в статье «О русской повести и повестях Гоголя» (1835). «Его талант состоит в удивительной верности изображения жизни … в умении видеть вещи в их настоящем виде… Он поэт жизни действительной». Высоко оценил он и творчество А. Кольцова, имея в виду его истинную народность: «Величайшая заслуга его – введение в литературу тем и образов из крестьянского быта. Вот такую народность мы высоко ценим: у Кольцова она благородна, не оскорбляет чувства ни цинизмом, ни грубостию, … не натянута и истинна» («Стихотворения Кольцова», 1835).

После «Литературных мечтаний» редакцию «Телескопа» покинули Шевырев и Погодин, основавшие затем собственный журнал «Московский наблюдатель», с которым Белинский активно полемизировал в статьях «Ничто о ничем» и «О критике и литературных мнениях «Московского наблюдателя». И продолжал отстаивать принципы народности литературы как он их понимал. Новое в учении Белинского о народности состояло в том, что он дал конкретное ее определение: «народность – это реализм, правдивое изображение жизни как она есть». Идея реализма как основы современного искусства противопоставлена здесь немецкой романтической эстетике, утверждавшей, что цель искусства – идеализация жизни, изображение «вечной идеи прекрасного». В рецензиях и статьях по конкретным явлениям литературы он стремился объединить эстетические требования реализма с критикой тогдашней российской действительности, в частности, разрыва между так называемым образованным обществом и народом. Между тем как литература может существовать лишь при условии, что она является отражением «внутренней жизни народа». «Литература есть народное самосознание, и там, где нет этого самосознания, там литература есть или скороспелый плод, или средство к жизни» («Ничто о ничём», 1836)

После запрещения осенью 1836 года журнала «Телескоп» Белинский вернется к журнальной деятельности почти два года спустя в качестве редактора и критика (какова ирония судьбы!) журнала «Московский наблюдатель». За год, что он редактировал своего недавнего оппонента, напечатал здесь несколько рецензий в отделе «Литературная хроника», который строился как целостный обзор наиболее примечательных литературных явлений. Именно здесь Белинский дает первую и чрезвычайно высокую оценку стихов и прозы еще мало известного Лермонтова, отмечая его «высокое поэтическое дарование».