Придворное общество Франции по мемуарам герцога Сен-Симона (стр. 3 )

Король был прекрасным наездником и обожал охоту, что так же стало частью придворной жизни с его подачи. «Страстно любил всякого рода пышность при своём дворе, особенно в торжественных случаях».44 Он при любом моменте танцевал, ценил театр и придворные праздники, но, к сожалению, у него отсутствовали достоинства солдата и военачальника, хотя в ситуациях, связанных с опасностью для его личности, он выказывал замечательное бесстрашие.

Сен-Симон дал ещё одну, а скорее – очередную великолепную характеристику короля в одной из глав: «Как я был прав в своём давнишнем мнении, что король никого не любит и не считается ни с кем, и сам для себя является последней целью существования»45 по отношению к смертям при дворе, о которых мы поговорим чуть позже. И хотя мы уже знали, откуда исходить корень всего зла автора и всё же каждый раз, видя такого рода характеристику, невольно удивляешься, как может быть в человеке столько злобы. Вроде бы не от хорошей жизни, скажете вы, но она у него не была такой уж плохой, по сравнению с жизнью остальных в государстве. Но своя ноша не тянет и всегда хорошо там, где нас нет, а точнее – все хуже тех, кто не мы.

«Обладая большей светскостью, чем умом, и никакой начитанностью, хотя широко и точно знакомый с историей знатных домов, их генеалогии и родственных связей, он не способен был ни на что»46– так характеризует Сен-Симон герцога Орлеанского и в этой характеристике так много от короля, что даже страшно становиться (кроме истории, конечно). Глаза красивые, умные, вдумчивые, одного не хватает…

("11") По словам Сен-Симона, король всю жизнь ограждал себя в делах от всего света, особенно в делах религиозных, он кичился всего более тем, «что управляет совершенно самостоятельно»47, но на деле всё обстояло совсем не так – он был под каблуком у госпожи де Ментенон, царствование которой было полно «постоянных ухищрений, а царствование короля – постоянных обманов»48 – в принципе, они стояли друг друга. Король думал, что всё находиться в его единоличной власти и его распоряжении, «между тем как в действительности он распоряжался только ничтожной частью всех дел, и то случайно, за теми исключениями, когда ему приходила фантазия непременно назначить кого-нибудь»49 или же другие мусли того же рода, что являлось ещё одни доказательством власти госпожи де Ментенон, которая во внутренней жизни двора пользовалась всеми преимуществами королевы – «таковы были обращения к ней, право сидеть в кресле в присутствии короля» и кого бы-то ни было50. Сен-Симон замечает, что она следила за каждым шагом Людовика и особенно большое значение придавала его врачам. Сен-Симон, упорно подвергавший критике Людовика XIV и его близких, считал Ментенон женщиной «амбициозной, ненасытной и скрытной», стремившейся все захватить, все взять в свои руки: дела государства и церкви, выбор генералов и адмиралов, назначения епископов, послов и придворных. Сен-Симон называл Ментенон интриганкой, любыми средствами добивавшейся влияния не только на короля, но и на его брата, на наследника престола, на других членов королевской семьи. Идеал Ментенон - всеобщее обожание ее персоны. «Все хорошо, если это связано с ней; все отвергается, если делается без нее. Люди, дела, назначения, правосудие, помилования, религия - все без исключения в ее руках; король и государство являются ее жертвами». Эти слова Сен-Симон дополнил выводом: «В одном только она не изменяла себе: в страсти к господству и властвованию».

Теперь мы видим Людовика XIV совсем в другом свете – как ребёнка, которого посадили играть с машинками, сказав, что это игры взрослых. Он искренне верил в свою власть, в силу своего слова и в самого себя, покуда за его спиной вершились судьбы людей и государства: «Король действительно так всю жизнь и держал себя с министрами, они всегда управляли им, даже самые молодые и непосредственные, - и вместе с тем он всегда остерегался, как бы ни попасть в такое положение, и был вполне уверен, что ему удалось его избежать»51. Вы говорите, что выбирать надо из двух зол?! Тоже мне — ассортимент! Я король и буду делать что захочу! – вот как надо было играть в такие игры.

Параллельно с анализированием личности короля перейдём ко двору, не отрываясь и от «солнца»: двор служил королю инструментом контроля над мощной и влиятельной частью дворянства, «великих» страны, которые могли в своих провинциях мобилизовать значительные силы. Это высшее дворянство различными методами, в том числе раздачей прибыльных доходных мест и пепсин, привлекалось ко двору, где оно, учитывая высокие расходы на представительство и соответствующий их рангу образ жизни, все больше и больше зависело от короля. А эта зависимость даже радовала его. Потому что так он ощущал свою важность и значимость. Замкнутый круг: они хотят его, а он машет ручкой, делая вид, что болит голова, но так или иначе они зависят друг от друга. Комедия, не иначе. «Неоправданная, слепая покорность власти приводит к массовому принятию пагубных последствий её деятельности»52.

Ещё одной задачей двора являлось включения высшего дворянства (по возможности) в сферу влияния короля, тем самым привязывая его к личности короля через этикет, придворную жизнь и обусловленный ими контроль (что абсолютно не удивительно – не позолотишь ручку не получишь кусочек сахара).

Королевский двор служил демонстрацией власти и благополучия, авторитета короля всему миру (вспомним, хотя бы, Версаль с его ансамблями, обширными и ухоженными садами или хотя бы ту же самую «лестницу послов» - это уже зрелище!).

Вокруг себя король стремился собирать «лучших» мира сего – художников, писателей, актеров, словом – он хотел, чтобы все таланты Франции сидели вокруг него на маленьких стульчиках и смотрели ему в глаза преданным взглядом. Как банально. Он «был окружен выдающимися людьми всякого рода»53. Талантливые полководцы, министры - Тюренн, Конде, Ле Теллье, Лионн, Кольбер и многие другие - составляли для него такую свиту, которая не имела ничего себе подобного в Европе.

А если учитывать публичность жизни короля, его постоянное нахождение «у всех на виду», то его одежда, внешний вид, речь играли первостепенное значение. Поворот головы, взгляд порой решали судьбы людей.

Но и королю не чуждо было развлекаться – поэтому в придворной жизни важное место заняли разного рода развлечения, театры, лотереи, представления, охота, походы, смотр войск и принятия гостей и т. п. Но так как король – лицо государства, то ему нужно было проявлять сдержанность даже в развлечениях, хотя не будем его жалеть – сам виноват. Главное то, как ты себя позиционируешь.

Должно отметить особое внимание Людовика к дворцовым интригам – они были для него сродни хорошему роману или романтической комедии с элементами боевика и мелодрамы. Вспомним хотя бы маркизу Помпадур – уж как Людовик веселился! Вкусы его фавориток откладывали отпечаток на Версале и его придворной жизни, что так же надо учитывать – ведь Людовик, как и любой мужчина, по большинству являлся головой, а не шеей. «...никто не мог равняться с ним в обхождении с женщинами. Никогда не проходил он мимо любого чепца, не приподняв шляпы; я имею в виду горничных, и он знал, что это горничные, — как это часто бывало в Марли. Перед дамами он снимал шляпу, но то издали, то на более близком расстоянии; перед титулованными лицами он снимал ее наполовину и держал ее несколько мгновений (иногда больше, иногда меньше) в воздухе или возле уха. По отношению к нетитулованным он довольствовался прикосновением руки к шляпе. Для принцев крови снимал ее, как для дам. Если вступал с дамами в разговор, то надевал шляпу, только отойдя от них»54.

Вся высшая аристократия домогалась придворных должностей, так как жить вдали от двора для дворянина являлось признаком фрондерства или королевской опалы. Этот культ Короля-Солнца, который будет разобран чуть позже, при котором способные люди все более оттеснялись куртизанами и интриганами, неминуемо должен был вести к постепенному упадку всего здания монархии. Что ожидаемо было задолго до этого, к слову. "Абсолютный без возражения Людовик уничтожал и искоренял любую другую власть во Франции, кроме тех, которые исходили от него: ссылки на закон, на право считались преступными"55.

«Уничтожив по возможности всякий церемониал, все отличия, сохранив лишь тень их и те, какие слишком укоренились, для того, чтобы упразднить их, но и тут засорял он все плевелами, которые сделали эти отличия отчасти тягостными, отчасти смешными»56 – так, к примеру, Сен-Симон рассказывает нам о перереформировании армии, чинов, должностей и прочих отличительных черт, в результате чего «родовитые люди попали в гущу офицеров всякого происхождения» и произошло постепенное забвение различий, личных и родовых. Чего король, собственно говоря, и добивался57. Всё это было сделано под предлогом почета всякой службы, и что сначала надо научиться повиноваться прежде чем командовать – так король обязал всех, кроме принцев крови, начинать с низших чинов и нести службу в качестве простых солдат.

За этими изменениями последовало введения специального надзора за людьми, не принадлежавши ко двору, табель о рангах и далее вниз по тексту. В итоге, «введённый королём порядок производства окончательно всё исказил», запутал всё в конец – и выдающиеся заслуги и деяния, и происхождение58. И так было везде во Франции – «всё смешалось в доме Облонских».

А возвеличивание побочных!? Король довёл его до неслыханной высоты и идиотизма – это было «несчастьем его жизни и постепенно усиливающейся язвой Франции»59, особенно последние годы жизни короля, которые он посвятил «укреплению величия побочных, которых он делал всё более могущественными и опасными»60.

Сен-Симон потрясающе суммирует всё вышесказанное лаконичным абзацем, которое я не могу не передать дословно: «Такое смешение самой чистой крови наших королей и, можно смело сказать, самой чистой крови всего мира с зловонной грязью двойного прелюбодеяния было, поистине, делом всей жизни короля. Он получил ужасающее удовлетворение в том. Что обессилил и ту и другую и довёл до последней крайности смешение, неслыханное от века, после того как он, первый из всех людей во всех нациях. Извлек из безвестности плоды двойного прелюбодеяния и создал им такое существование, перед которым содрогнулся весь мир, и народы просвещенные и варвары, но к которому король в конце концом сумел приучить. Между тем как счастье всегда освещало путь побочных и покровительствовало им, судьба принцев крови, начиная с месье, неизменно препятствовала счастью»61, как говориться – за двумя зайцами погонишься от каждого пинок получишь. В данном пассаже можно уловить всю истинную гениальность мемуариста и преклонить перед ним колено – он в своей желчи превзошел сам себя и, начав поедать короля и закусывать его деяниями, даже не побоялся подавиться какой-нибудь косточкой невзначай. Только надо бы вспомнить один прекрасный факт – дворянские идеологи вместе с Сен-Симоном не возражали, когда вешали крестьян, они считали это жизненным циклом и естественным веянием ветра, но когда начали лететь на право и на лево головы дворян, то им стало казаться, что злейшего тиранства и вообразить себе нельзя, быть может это и является ещё одной из тысяч предыдущих причин высказывании такого рода?

«Долгое царствование Людовика XIV на самом деле было очень малым его собственным царствованием, но постоянно и последовательно являлось царствованием кого-нибудь другого»62.

Чем же ещё обладал Людовик по словам Сен-Симона? Сен-Симон говорит, что «Эта посредственность сводилась к тому, что король был одарен преимущественно здравым смыслом. Он говорил своему сыну, что «обязанности королей заключаются главным образом в том, чтоб подчиняться требованиям здравого смысла», то есть здраво смотреть не вещи и на людей и для этого изучать их.

По наблюдению Элиаса, Людовик XIV был человеком целеустремленным и дисциплинированным: он согласовывал все свои поступки и склонности, чтобы расширить и укрепить свою власть. Надо отдать ему должное: "ремесло короля" - "трудное дело", это служение идее, а не удовлетворение личных прихотей. (Ошибаются авторы исторических романов, подробно расписывая всевозможные приключения "короля-солнце".) "Необходима ловкость канатоходца, чтобы при всех искушениях так направлять свои шаги, чтобы власть, имеющаяся в распоряжении монарха, не уменьшалась". Это слова Элиаса.

«Я всем приказываю: если вы заметите, что женщина, кто бы она ни была, забирает власть надо мной и мною управляет, вы должны меня об этом предупредить. Мне понадобится не более 24 часов для того, чтобы от нее избавиться и дать вам удовлетворение». Так говорил Людовик XIV своим придворным. Он любил подчеркивать, что государственные интересы для него всегда выше личных. «Время, которое мы отдаем нашей любви, никогда не должно наносить вреда нашим делам». Высказав в "Мемуарах" эту мысль, король заметил: «Как только вы дадите свободу женщине говорить с вами о важных вещах, она заставит вас совершать ошибки»63.

Смесь правды и лжи! Истинно редкий случай в истории: трудолюбивый король. Плохо ли, хорошо ли, но государственными делами Людовик XIV занимался ежедневно, всю свою жизнь (после смерти Мазарини, разумеется). Правда, и для женщин у него оставалось время. Они играли в жизни монарха большую и важную роль. В молодости король часто менял свои привязанности. И каждая из его фавориток имела официальное положение при дворе.

В процессе правления король всегда внимательно прислушивался к мнениям и советам близких ему женщин. Но играли ли дамы сердца короля политическую роль? На этот вопрос трудно дать однозначный ответ. Все они с помощью короля получали выгодные должности, титулы и звания для своих родственников и друзей, возвышали одних, изгоняли других. Но реальное и многолетнее влияние на внутреннюю и внешнюю политику страны оказывала лишь вторая, хотя и официально непризнанная, жена Людовика XIV - Франсуаза де Ментенон, о которой уже говорилось выше.

("12") В чем же был секрет успеха Людовика? Наверное, в том, что он каким-то задним чувством понимал, что окружение и правителя, элиту страны создают не приказы и распоряжения, а привычки, навыки, общая культура, в которых достоинства короля были, конечно же, неоспоримы.

А потом – последняя болезнь и смерть короля, траур и борьба за власть. «Удрученный самыми горькими превратностями судьбы после столь долгой привычки господства над нею, он ещё в гораздо большей степени был отягощен домашними несчастиями»64, король боялся, что его постигнет участь его детей, которых отравили, в то время как госпожа де Ментенон на пару с герцогом Манским поставили перед собой задачу максимально воспользоваться оставшимся временем и начали ещё больше воздействовать на короля. К слову, под воздействие король всю жизнь попадал очень быстро. Поэтому герцогу и герцогине это не составило труда – «они хотели захватить в свои руки все величие престола и обеспечить за собой власть»65, опираясь на поддержку внутренних слуг и мнения общества, настроение которого передалось всему Парижу.

Везде говорили про заговор против короля, который стал единственным предметом разговора, особенно из уст графа Тулузского, который про заговор-то на деле и не знал ничего. Но постепенно всё замолкло и даже внутренние слуги решили замолчать дабы не накликать на себя чего-нибудь страшное. «Время шло, и в обоих покоях, где была сосредоточена лчная жизнь короля, тоска всё усиливалась»66. С корабля на бал, от веселья к тоске – это так характерно для общества Людовика.

Большинство лиц при дворе надеялись на почести и чрезвычайные милости после смерти короля, т. е. на его завещание, в то время как король в последний раз напоминал им о себе и о своём величие, будто бы оправдывая себя в последний раз: «Вы этого хотели, но знайте, что сколько бы я вас ни вознёс,, ваше величие продлиться только пока я жив, после меня вы ничто…»67 – это можно было бы записать в мировую копилку цитат, только бы если всё не было бы так грустно.

Во время составления завещания Двор находился в Версале, об искусственном виде которого мы поговорим чуть позднее. По мере распространения этой вести двор начинал впадать в уныние, между тем как весь Париж и всевозможные льстецы из кожи вон лезли, прославляя столь замечательного государя.

По мере ухудшения здоровья аппетит, «обыкновенно очень хороший и всегда ровный, значительно уменьшился. Если у нас при дворе на это было обращено большое внимание, то и иностранные дворы так же не менее тщательно следили за его здоровьем. В Англии многие начали держать пари, проживёт ли король или нет до 1 сентября»68, – даже смерть при дворе перерастала в развлечение. Что же можно ещё сказать, дабы понять, что эти люди не отличались большой духовностью? Больше и нечего.

В итоге в завещании король подчинил всё дворцовое ведомство и королевскую гвардию герцогу Манскому, который в итоге стал во главе всей гвардии, всей дворцовой службы, бедовавшей покоями, гардеробами, дворцовой церковью и столом короля и конюшнями. Что ж, зато теперь мы знаем, кто всем этим управлял.

Заведовал же распределением помещений в королевском дворце Кавуа [Cavoye], по крайней мере до смерти короля, как же дела обстояли после сведений не имеется.

В виде заключения, дабы перейти непосредственно к придворному обществу, можно с уверенностью сказать, что у кормила власти оказался человек с недалекими интеллектуальными способностями, считающий, что он лучше всех знает «как надо», сильно ударенный по голове Церковью. Мы видим, от странице к странице, как абсолютная власть способная и развратить человека абсолютно.

У абсолютной монархии есть рамки. Они, в общем, у всего есть. Король ограничен то собственными законами, то традицией, а слово короля нехорошо нарушать, не поймут!

Да и что уж тут рассуждать – абсолютную власть в мире имеет лишь время, поэтому я отрицаю такое понятие как абсолютная монархия и считаю Людовика лишь не слишком искушенным правителем не совсем своего времени. Если абсолютная власть развращает абсолютно, то как же быть Господом Богом? Но так или иначе, нашу власть критикую – не критикуй, а всё равно не получишь, это, думаю, Людовик и понял под конец.

«Мужчина – всегда ребёнок, даже если это большой ребёнок, - ребёнок, который держит в руках власть»© Жорж Санд.

Б) Общая картина двора до и после Людовика XIV

«– И кто виноват? – сердито сказал я.
 – Никто, конечно же. Все, что взрослый человек делает с собой, со своей жизнью и смертью, он делает сам.
 – Зато расхлебывать все это обычно приходится большой компанией.»

Макс Фрай «Горе господина Гро»

Уже перейдя к характеристике двора и воссозданию его общей картины, надобно обозначить, что конкретно это картина отражает для меня лично, а именно – двор в его трёх стадия, или же – проявлениях: двор до Людовика, двор при Людовике и после его смерти со всеми вытекающими, а так же двор до и после смерти монсеньера. Каждая из этих стадий развития двора наполнена множеством моментов, главными из которых всегда являются люди, контингент этого общества и лишь оно неизменно «сквозь время» - во всех трех фазах всё те же самые лица. играющие те же самые роли. но не будем забегать в перёд.

Во втором томе мемуаров Сен-Симон отводит специальную главу, посвященную происхождению Версаля и росту деспотизма, который мы частично опустим.

Известно, что лишь благодаря двору королевы-матери, «которая изумительно умела его держать, наложила на короля отпечаток изысканной вежливости, важности даже в ухаживаниями за дамами, достоинства, величия всегда и повсюду, которые он сохранял всю жизнь, даже перед концом, когда он предоставил двор запустению»69. Именно этот двор и являлся базой, зародышем из которого появился двор Людовика – комедия XVIII века с элементами трагедии. Людовик постарался уничтожить весь церемониал, оставив лишь ту его часть, которую искоренить просто не удалось.

В течение всего повествования мы можем проследить динамику развития двора – до, во время и после смерти Людовика, а так же до и после смерти монсеньёра, что так же является важной частью общей «картины нравов», которая похожа на пирамиду – сначала, восхождение вверх, т. е. период расцвета, затем медленный, но верный спад вниз, т. е. период упадка и забвения, связанного со смертью короля и периодом регентства, а так же игра чувств и маскарад эмоций, связанные со смертью монсеньёра.

Двор, как живой организм, очень остро реагировал на перемены в настроении короля, на его болезни и горести, а так же на смерти его близких, надевая на себя подобие траура, хотя так и не распространившийся на кулуары и задворки. Двор менялся вместе с упадком в стране монархии. За глаза, как говориться, там царил покой и безмятежность, но на деле разруха и апатия поглощала двор по происшествии чего-нибудь крайне важного для продвижения одного или смещения другого.

("13") Двор стал ареной деспотической политики, включив в свои границы всю Францию, в которой король стремился ведать не только самыми отдалёнными уголками своей страны, но и всего мира и каждой семьи, так до конца и, не поняв, что он то, может, и видит, но сделать ему ничего не удастся.

При дворе царила теснота и грязь, отличительной чертой придворных было обжорство и изощрённые вкусы, а любимыми персонажами придворной жизни были шуты, карлики и подальщики, в какой-то степени играя роль отражения всего этого ужаса и низости. Главной забавой была картёжная игра, неотъемлемо связанная шулерством, которое царило и в повседневной жизни его членов, а кровосмешения, отравления и убийства были обыденностью этого прекрасного общества и высокими нравами. Что говорить о справедливости, когда само это слово поросло таким слоем пыли, что его можно было услышать лишь в сказке на ночь?

По многим причинам двор покинул Париж и находился за городом. Это объяснялось отвращением к Парижу из-за смут короля и его многочисленных любовных похождения, которые отягчали ему жизнь. И там он начал завлекать свет всевозможными празднествами, блеском и роскошью, дабы дать всем понять и самому себе почувствовать, что это общество ему приятно. И общество, как ни странно, но это повелось, даже улыбнулось своей щербатой улыбкой и дало поцеловать свою ручку. Королю нравилось внимание к себе общества, а он делал вид, что даже угодить ему становиться приятным времяпрепровождением, эдакая пиар-акция XVIII века.

Если попытаться проследить местопребывание двора, ориентируясь на даты, то можно увидеть, что при Людовике XIV двор вначале не имел постоянного местопребывания: сначала Фонтенбло в 1661 и 1679, затем Лувр в период с 1662 по 1666 и Тюильри, а с 1666 по 1671 двор уже находился в Париже, где он проводил зиму, переезд в Сен-Жермен-о-Лэ состоялся в 1666 и по1673 с остановкой в 1676 и и, наконец, Версаль (1674, 1675, 1677), который с 1682 г. стал постоянной резиденцией двора и правительства. Кроме того, двор пребывал до этого и в Шамборе на Луаре и в Винсенне. Примечательно, что Людовик XIV между апрелем 1682 г. и днем своей смерти был в Париже в общем сложности 16 раз с короткими визитами.

Появление многочисленных строений было вызвано постоянными поездками Людовика в Версаль, который до этого являлся «игрушечным домиком, построенным по приказу Людовика XIII»70, а незадолго до смерти королевы в 1682 году король перенёс в Версаль своё постоянное местопребывание для большего удобства двора. Он устроил во дворце бесчисленное количество помещений, в свете чего все придворные угождали ему, дабы заполучить себе долгожданное место под солнцем, а король в свою очередь ещё долго раздумывал. Что усиливало желание придворных ему угодить.

Вообще это желание угодить королю всеми возможными способами явилось опорным пунктом всего общества, чему король и не препятствовал, а лишь поощрял. Ему приятно было видеть на какие ухищрения идут его подчиненные, дабы увидеть улыбку на его лице, или же какой-либо жест.

Двор кишел соглядатаями разного рода и доносчиками. Почта вскрывалась и зачитывалась королю – так называемая «почта на откупе», что позволяло королю быть в курсе всех событий.

Управителем Версаля был Бонтан, который так же занимал должность главного слуги короля [premier valet du chambre].

Все обитатели двора и король были погружены в глубокое невежество во всех областях, в котором они так же старательно пытались оставаться ни смотря ни на что. К слову, им это ничуть не мешало, ведь незнание истории или географии не помещает играть в карты или забавляться с гончими на прогулке, особенно когда рядом всегда есть кто-то кто шепнёт на ушко нужный факт или фразу, гаджет XVIII века.

Если сравнить или просто постараться выделить категории людей, из которых состоял двор до и после смерти короля, то можно с уверенностью утверждать – мало что изменилось. Изменились лишь рамки и условия, в которые они вписывались, но смысл же остался одинаковым. Практически те же люди играющие в те же игры. Например, после смерти короля «двор состоял из людей двух сортов: один, в надежде выдвинуться, вмешаться в дела, были в восторге, что окончилось царствование, от которого им было нечего ожидать; другие, утомленные тяжелым и непрерывным гнетом, были рады, почувствовав себя на свободе»71. При короле дела обстояли примерно так же: одна группа людей пыталась пробиться поближе к королю (например, и сам автор), другая вела паразитическое существования при дворе, а третья делала поскорее сбросить оковы царствующего деспотизма и желала сама им стать. В принципе, всё было гораздо проще, чем казалось на самом деле.

После смерти генерала Мазарини местопребыванием двора был дом графини Суассонской – Туильрийский дворец, которая в качестве суперинтендантки короля обитала в Париже. Царила она во дворе благодаря покойному Мазарини, своему дяде, хотя и не без собственного ума ловкости рук. Она сделала этот дом центром придворного общества, и притом весьма избранного. «Там ежедневно собирались все наиболее выдающиеся мужчины и женщины, превратившие её дом в центр придворной галантности, интриг и происков честолюбия, на которое сильно влияли родственные связи. В те времена настолько же чтимые и уважаемые, насколько теперь они в небрежении».72

На протяжении всего повествования мы видим множество маленьких дворов внутри одного большого – королевского, который сочетал в себе их всех, возвеличивая, к сожалению, до невозможности не самые лучшие их стороны. «В этот блестящий вихрь честолюбия король и бросился прежде всего, там он приобрёл ту галантность и утонченную любезность, которые сохранил на всю жизнь. Умея отлично сочетать их со скромностью и величием»73. Двор внутри двора, как государства в государстве играли роль мини-отражения всего состояния и положения вещей, царивших во Франции. и хотя в конце концов все они сливались в один поток, эта сатира с замашкой на что-то большее не может не веселить.

Вокруг графини Суассонской постоянно кружился вихрь интриг и приключений, в который так неудачно попал король и который произвел на него такое сильное впечатление, в последствие, оказавшееся пагубным, ибо оно было сильнее него. Отсюда и идёт его ненависть и неприятия ума в любом проявлении, благородства чувств и крайняя самоуверенность и самоуважение. А с возрастом это отвращение лишь увеличивалось – он хотел быть единственным и царствовать самостоятельно, не до конца понимая, что процесс царствования как код ДНК, в котором переплетаются множество частиц, благодаря которым всё существует. Он наивно полагал, что своими силами сможет быть Францией. Его подозрительность приняла болезненные обороты, хотя в малом он действительно царствовал, в то время как в большом он совершал непростительные ошибки, так или иначе подчиняясь чужой воле, даже в мелочах. О чём мы говорили выше.

Похвала и лесть в любых проявлениях нравилась королю до такой степени, что он охотно принимал самую грубую, смаковав сильнее самую низкую. А между тем он упивался мнимым успехом. Тут и проявился во всей красе его недалекий ум и нежелание открыть глаза на реальное положение вещей – всегда проще и приятнее упиваться вином в бокале, не зная, из какой бутылки оно налито.

Любивший во всём пышность король превратил это в предлог для угождения ему. «Чтобы понравиться королю, надо было роскошествовать в столе, в одежде, в экипажах, в обстановке, в игре. Основной целью было стремление таким способом истощить средства придворных (он достигал этого, превратив роскошь в дело чести, в некоторых отношениях необходимость). Кроме того, его гордость удовлетворяла двор, во всех отношениях великолепный, и всё большее и большее смешение придворных. Которое сглаживало все природные отличия»74. Это была своего рода язва, поглотившая Париж, захватившая провинции и армию, глее люди оценивались лишь в зависимости от их стола и роскоши. это был рынок, где торговали людьми, цена которых варьировалась в самых разных последовательностях. До Людовика не знали такого размаха и расточительства празднеств и охот.

Но, не смотря на все капиталовложения и вливания финансов, Версаль Людовика так и остался незаконченным, каким-то незавершенным. Большие перестроечные работы ил новые сооружения начали приобретать форму лишь со второй половины 60-х г. и находились под непосредственным и постоянным контролем короля. «Сен-Жермен представляет единственное в своём роде место, где собраны вместе все чудеса пейзажа. Король покинул его дл Версаля, самого унылого и неблагоприятного места, без вида, без леса, без воды, без земли, - стало быть, без воздуха, который не может быть там хорош.»75 Королю просто нравилось властвовать и покорять природу деньгами и властью его мнимого слова и он стал застраивать это обширное пространство чередой зданий, в которых в итоге стало сочетаться красота и безобразие, обширное пространство и теснота. Сады его, сначала поражавшие глаз, затем просто стали надоедать и символизировать урной вкус. Щебневые дорожки жгли ноги и прогулки становились не в радость. Словом, насилие над природой не прошло бесследно и картина перед глазами в итоге стояла не совсем радостная. «Но, не смотря на все старания, недоставало воды, фонтаны – чудеса искусства – высыхали, что повторяется постоянно и до сих пор, не смотря на целые моря резервуаров и на миллионы, потраченные на то, чтобы вырыть их и провести в них воду по сыпучему песку и топи. Кто бы мог подумать! Недостаток воды сокрушил нашу пехоту»76. так не проще ли было оставить двор на его прежнем месте? Это загадка для нас.

Но Версаль постепенно превращался в обманчивый, внешний фасад, потому что двор начал все больше отгораживаться от внешнего мира. Из Версаля по внешний мир поступало все меньше импульсов, он перестал задавать тон. После 1690 г. меценатство короля практически уже не имело значения. Жизнь из Версаля уходила, чтобы переместиться в Париж и провинциальные города. Причинами изменений были финансовые трудности из-за войн и экономических проблем, старение короля и не в последнюю очередь растущее влияние мадам де Ментенон.

Герцог и герцогиня Бургонские держали открытый двор, который был похож «на первые лучи рассвета»77, где собирался весь Париж и весь двор вместе со всем Медоном, «так как скромность и осторожность не являются французскими добродетелями»78. обширные покои едва вмещали всю толпу, гостившую там, занимавшиеся прогулками и ужинами с дамами, одеваниями и раздеваниями и часовыми разговорами после стола, а так как всё это было приурочено к болезни монсеньера, то каждые четверть часа ко двору прибывали различного рода курьеры с донесениями о состоянии здоровья оного и каждый в это время думал о грядущих переменах, стараясь заранее к ним приспособиться.

Как мы видим, не зависимо от обстоятельств, состояние двора можно было, как и его обитателей, подразделить на группы, в данном смысле на две: внутреннее и внешнее. Внутри двор полыхал и негодовал, гадая и пытаясь понять, что будет завтра и как лучше к этому завтра подготовиться, дабы занять наиболее выгодные позиции. А внешне двор напоминал беспечного ребёнка, наслаждающегося жизнью, проводящего часы за игрой в карты и разговорами. Ярмарка тщеславия в лучших её проявлениях, не так ли?

И вот монсеньер умер, и двор резко переменился (эти перемены во многом были похожи на перемены после смерти короля, потому что в нём действовали одни и те же, практически, персонажи и царили равные настроения): «В то время, как Медон полон был ужаса, в Версале всё было спокойно.»79 Весь Версаль, прибывающий и прибывший, можно было найти у герцогини Бургонской. «Все дамы в спальных костюмах, двери раскрыты, все в смятении.»80 Церемония раздевания происходила при новых обстоятельствах. а именно – в присутствии толпы людей, полной смущения. «Все присутствующие представляли собой фигуры по истине выразительные. Надо было только иметь глаза, ничего даже не зная о жизни двора, чтобы различать заинтересованность, написанную на одних лицах, или равнодушие – на лицах других, которые не были затронуты событием; одни оставались спокойными, другие были проникнуты скорбью или принимали скорбный или сосредоточенный вид, чтобы скрыть чувства освобождения и радости»81 – ничего не напоминает? Конечно напоминает – состояние двора после смерти короля. Только масштабы варьируются. Монсеньера больше не было – это факт: «об этом знали, об этом говорили, никто больше не чувствовал никакого стеснения по отношению к нему»82 – люди и их мелкие душонки стали свободны от политики и просто тревожно бегали из угла в угол дабы создать картину хоть какого-то движения. Лакеи «хныкали» по господину в дальних углах в то время как другие «бежали за новостями и всем видом показывали, чью лавку они сметут»83. Другие стонали и хвалили монсеньёра на все лады, третьи уже начинали беспокоиться о здоровье короля, четвёртые были довольны собой и своей игрой, а пятые уже «погрузились в раздумье о последствиях неожиданного события и больше всего о собственной судьбе»84. Нельзя более детально описать состояние и вообще всю картину двора чем посмотреть на всех этих членов так называемого общества в такие минуты и моменты – здесь открывается как раз-таки вся подноготная придворного общества в самых мельчайших подробностях. Если бы Людовик только мог увидеть всё это и если бы только у него хватило смелость постараться понять её, эту картину, то, возможно, он бы понял что и кто находиться вокруг него день и ночь. Но, увы, это не произошло.

("14") И, будто бы читая мысли читателя, Сен-Симон замечает далее: «надо признаться, что для тех, кто хорошо знаком с интимной картой какого-нибудь двора, первые впечатления от редких события такого порядка представляют чрезвычайный интерес. Каждое лицо напоминает вам заботы, интриги, пот, пролитый для продвижения карьеры, для создания и организации заговоров; молочность, низости всякого рода; чрезвычайные и неожиданные достижения одних (и я был в числе таких!), бешенство, какое от этого испытывают другие, их досада и необычайные трудности это скрыть»85. Все они смущены из-за расстроенных замыслов и планов, в растерянности, что же делать дальше и что ожидать теперь, когда всё вроде бы рушиться прямо у них на глазах, - «вся эта груда живых картин и важных происшествий дает огромное удовольствие тому, кто умеет охватить их, удовольствие, которое, - как бы ни было оно непрочно, - самое сильное из тех, какими можно насладиться, наблюдая за жизнью какого-нибудь двора»86. И тому удовольствию Сен-Симон предавался долго и упоительно, смакуя каждое по отдельности.