Придворное общество Франции по мемуарам герцога Сен-Симона (стр. 1 )

Московский государственный университет

им.

Исторический ф-т

Курсовая работа по новой истории

на тему:

«Придворное общество Франции

по мемуарам герцога Сен-Симона»

Выполнил:

студентка III курса

д/о кафедры ННИ Греции

Научный руководитель:

Москва

2010

Содержание

Введение

Историографический очерк

1. Жизненный путь Сен-Симона

2. «Мемуары» Сен-Симона как творческий итог его жизни

("1") 2.1. Характеристика источника

2.2. Из истории создания «Мемуаров»

3. Придворное общество в видении Сен-Симона

3.1. Анализ придворного общества

3.2. Людовик XIV глазами автора

3.3 Общая картина двора до и после Людовика XIV

3.4 Внешняя атрибутика

3.5 Смена поколений, борьба за власть

4. Общие пояснения к докладу

Заключение

Список литературы

Введение

«Никаких особенных искусств не имеется:

не следует давать имя искусства тому,

что называется не так; для того,

чтобы создавать произведения искусства,

надо уметь это делать»

А. Блок «О назначении поэта»

Дабы понять саму суть придворного общества и процессов, его наполняющих, обратимся всего-лишь на мгновение ко времени правления Людовика XIII, явившееся важным моментом становления французского абсолютизма, королевский двор которого был одним, а по сути дела и главнейшим, институтом () во всем этом лицемерии. Роль двора как культурного и социально-политического центра Франции усиливалась по мере его экспансии, постепенно охватывавшей все французское дворянство, «главнейший нерв государства». В целом, «общество двора» эпохи Людовика ХIII и кардинала Ришелье мало изучено в литературе, хотя историки неоднократно обращались к характеристике социального положения и структуры различных слоев французской элиты, связанных с двором1. Но не будем зацикливаться на данной личности, как велики не были его поступки и деяния и продвинемся дальше, ко времени, когда родился Людовик XIV – старший из двух сыновей Людовика XIII и Анны Австрийской - на 23 году их весьма недружного брака, когда надежд на наследника, казалось, уже не было.

Ему не исполнилось и пяти лет, когда в 1643 умер отец, и маленький Людовик стал королем Франции (как всегда это было в истории – маленького Людовика пожалели пол часика и решили огородить государство, в кавычках ребёнка, от глупостей маленькой головки с такими же маленькими мыслями – дали в руки игрушку и посадили в уголок играться). Государственную власть мать-регентша передала Мазарини. Первый министр обучал мальчика «королевскому мастерству», и тот платил ему доверием: даже достигнув совершеннолетия, он сохранил за кардиналом всю полноту власти (ну а как же по-иному: если бы Людовик решил отстранить доброго дядечку Мазарини, то он навлёк бы на себя как минимум пару отравленных кубков вина, а как максимум – покушения и заговоры, а ему этого совсем нужно не было).

("2") Людовик XIV правил с необычным профессионализмом (воздадим должное Мазарини с его уроками, пускай и не прибавившими уму королю, и прямо-таки отеческой заботой). Этот профессионализм основывался на природных способностях и на том практическом опыте, который Мазарини сумел передать ему, целенаправленно привлекая к участию в заседаниях и совещаниях королевского совета, а также многочисленных поездках по стране – ведь не подобает королю сидеть в своём замке и не видеть своих же владений! Путешествуем со всеми удобствами – all inclusive, как говориться.

Королевский двор при Людовике XIV представлял собой сложный социально-политический институт. Все в придворном мире – одежда, темы и тон разговоров, распорядок дня, траты – было строго обусловлено местом в этом хорошо отлаженном механизме, центром которого был сам король, который заказывал музыку, не платя ни копейки. Театр абсурда отдыхает, дамы и господа.

Представляется, что действенным способом реконструкции социального облика дворянской элиты французского общества и выяснения процесса складывания придворных партий и их борьбы является рассмотрение биографических данных главных персонажей двора, с акцентом на их происхождение, родственные связи и карьеру, а также определение места этих лиц в придворной иерархии, но представления - представлениями, а ко всему этому мы добавим ещё и анализ источника, дабы конкретные примеры отразились в данном исследовании, ведь Сен-Симон не просто так написал свои мемуары, а в надежде на долгое и кропотливое их изучение, уж мы-то догадались и раскрыли его «зверски-злостные» планы по завоеванию мира.

Самому же Людовику XIV посвящены целые исторические монографии, однако ни одна из них не уделяет столько внимания к личности короля так, как это удалось герцогу Сен-Симону.

Историческая и мемуарная проза издавна заняла заметное место во французской словесности. Причем границы между историей и воспоминаниями были достаточно зыбкими и легко преодолимыми. Речь идет, конечно, о прозе с элементами художественности, без чего, по сути дела, не могло быть ни широких исторических обобщений, ни увлекательного рассказа о событиях прошлого, ни повышенного внимания к личности автора, без которой в нашем деле уж никуда.

Именно таким произведением в полной мере являются мемуары видного придворного деятеля эпохи «Короля Солнца» сына одного из фаворитов Людовика XIII, герцога Луи де Рувруа Сен-Симона.

Целью данной работы является характеристика придворного общества и его анализ на основе «Мемуаров» герцога Сен-Симона.

Для достижения указанной цели необходимо решение следующих задач:

- изучить биографию Сен-Симона, оказавшую непосредственное влияние на его произведение;

- дать общую характеристику «Мемуарам»;

- проанализировать портрет Людовика XIV в видении Сен-Симона

- на основе анализа источника составить наиболее подробную картину придворного общества и сделать соответствующие выводы.

Историографический очерк.

«Цель творчества – самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех»

Б. Пастернак – Быть знаменитым некрасиво.

О «Мемуарах» герцога Сен-Симона существует обширная литература, эта книга изучалась с разных точек зрения — как исторический источник, как памятник эпохи, как художественное произведение, но с какой сторон бы ни подходили авторы – результат оставался одним и тем же: восхваление Сен-Симона, передача основного содержания источника и акцентирование на биографиях автора и Людовика, т. е. в принципе, ничего более или менее не относящееся к нашей теме или помогающее её раскрыть. Что ж, переплывать болото как всегда нужно самому, ведь все байдарочники «на своей волне» и их не переубедить. Помимо этого, «Мемуары» рассматривались и в плане проблем понимания и изображения характера, где автор выступает в качестве портретиста.

Первые читатели "Мемуаров", знакомившиеся с ними еще в рукописи в конце XVIII в., при всем увлечении «колоритными» рассказами Сен-Симона, как утверждает в одной из своих статей , приходили в ужас от его стиля. Они привыкли к языку ясному, классически прозрачному синтаксису Фенелона и Вольтера. Вместо этого - длинные, запутанные фразы, через которые читателю приходится продираться, как сквозь чащу, путаясь в связях между местоимениями и существительными; смесь языковой архаики и грубо простонародных выражений. Подчас автор начинает и бросает одну тему, переходит к другой, возвращается обратно, не берет в расчет, что знает и чего не знает читатель2.

, в свою очередь, в своем труде «О психологической прозе», предполагает, что стиль Сен-Симона не случаен, что это «сознательно выбранное орудие больших художественных задач»3. Неоднородность, подчас сумбурность стиля «Мемуаров» действительно находится в определенном адекватном соответствии со сложностью, пестротой описываемой в них жизни. Именно так решили этот вопрос романтики, в частности автор предисловия к изданию гг. французский литературный критик Сент- Он сравнивал Сен-Симона с Рубенсом и Шекспиром, назвал его «Тацитом, несущимся во весь опор»4. «Любая эпоха, — писал Сент-Бёв, — у которой нет своего Сен-Симона, сначала кажется пустынной, и безмолвной, и бесцветной; что-то в ней есть нежилое»5.

В целом, о творчестве герцога Сен-Симона, в особенности, удивительно остром сен-симоновском видении деталей писали много. Но самые большие писатели, историки, литературоведы, даже предвосхищая будущее, выражают все же сознание своего времени. В этом их ограниченность и их сила. И ничего, что самое забавное, про общество они не говорили конкретного. «Догадывайтесь обо всем сами, дорогие читатели, вам зачтётся!»

В литературе о Сен-Симоне давно уже обращено внимание на особую, почти театральную наглядность нескольких больших сцен с многочисленными, подробно изображенными персонажами: двор после смерти старшего дофина, захват власти герцогом Орлеанским на заседании парламента 1715 года, королевское заседание парламента 1718 года и другие. Эти вопросы рассматривали в своих работах («Поэзия и правда истории»)6, («Сен-Симон, его жизнь и мемуары»)7 и другие.

("3") Как о талантливом портретисте, о Сен-Симоне говорили такие исследователи, как («Художественный портрет в «Мемуарах» Сен-Симона»)8, («Русская мемуаристика XVIII - первой половины XIX в.»)9 и мн. др. Ученые отмечают, что Сен-Симон в своих «Мемуарах» сделал ставку на конкретизацию вместо обобщения, литературный портрет - вместо литературного характера.

Конкретность как яркую черту произведений Сен-Симона отмечал задолго до этого и Ипполит Тэн в своем объемном произведении «Происхождение общественного строя современной Франции», утверждавший, что Сен-Симон познал индивида и противопоставлял его современной ему классической литературе, оперировавшей общими идеями и абстракциями10.

Таким образом, характерными особенностями сен-симоновского творения, по признанию большинства литературоведов, историков и других исследователей, является «непохожесть» «Мемуаров» на произведения той эпохи. «Мемуары» написаны языком по стилю, абсолютно непохожим на тот классический стиль, характерный для начала XVIII века; но все же стиль этот, весьма сочный и живописный, рождает в сознании читателя яркие и детальные картины придворной жизни. Однако несмотря на то, что анализу «Мемуаров» Сен-Симона посвящены многочисленные материалы в книжных изданиях, периодике и монографиях, данный аспект до сих пор остается малоизученным.

1. Жизненный путь Сен-Симона

«Страшно, когда человек, не желая осознавать своей неспособности угнаться за временем,

выносит приговор времени, а не себе»

А. Макаревич «Сам овца»

Если мы вдруг решим узнать или просто полюбопытствовать насколько фамилия «Сен-Симон» известна во Франции, то можно даже не вставать со стула, а набрать в любом французском поисковике и увидеть, что однозначно, знают, а ещё уважают и помнят, и знают очень многие и для большинства французов она в первую очередь ассоциируется именно с Луи де Рувруа, герцогом Сен-Симоном, известным мемуаристом, автор подробнейшей хроники событий и интриг версальского двора Людовика XIV. Был у него конечно и брат, но это не нашла история, хотя и он оставил в ней заметный след.

Родившись 16 января 1675 г. в семье Версальского вельможи, Сен-Симон получил своё родовое имя, известное нам как «де Рувруа», а заодно и оказался сыном дальнего родственника Конде, одного из фаворитов выше упоминаемого Людовика XIII – уж ли не совпадение ли это?

Возможно, но более забавным и интересным с точки зрения его дальнейшей «придворной» судьбы является то, что его крёстными родителями стали король и королева – вот уж поистине удача для маленького Луи, который уже в пелёнках был обречён (или же всё-таки балован) на проведение всей своей жизни при дворе, Версале и всех этих «чарах» и «соблазнах», которыми так богат королевских двор (а точнее сказать – пронизан вдоль и поперёк). Так что нет ничего удивительного в том, что Сен-Симон тяготел ко всей этой королевской атмосфере, так называемой жизни, окружению, оболочке красоты и состоятельности, к которым он и стремился так неудержимо.

Есть много способов сделать карьеру, но самый верный из них – родиться в нужной семье, как и сделал Луи, но даже это ему не помогло, как видно из последующей истории его жизни.

Двор для него стал смыслом жизни, что и не удивительно – путь ему был заказан, положение забронировано, а мягкая постель заранее застелена – оставалось лишь протянуть руку и взять, да только не уронить ненароком, о Боже.

Вот было бы ему горе, родись он в семье прислуги – он бы умер от разрыва сердца, жадно поглощая лишь глазами всю эту придворную метафизику, до которой его бы никогда не допустили. Так что воздадим хвалу, как всегда поступают счастливые детки-баловни судьбы, дорогим родителям, вовремя оказавшимся в нужном месте и в нужное время в нужной жизни, или, скажем, в судьбе, и двинемся дальше – у Луи де Рувруа ещё много идей на уме (что не удивительно – дворец, двор, вельможи – ну как же тут не подсуетишься и не примкнешь ко всему этому великолепию?)

Успехи при дворе были его постоянной заботой, даже в какой-то мере смыслом жизни, ибо смысл жизни при дворе было найти так же сложно, как и изменить – что уж тут говорить об индивидуальности и оригинальности? Воздадим должное герцогу, который сумел-таки найти свою нишу и смог, как мы увидим в дальнейшем, в ней удержаться. И пускай это не та ниша, в какой бы он хотел оказаться, ведь главное – это её занять.

Он и провел почти всю жизнь при дворе, знал его досконально, изучил его сложную структуру, в основу которой был положен строгий иерархический принцип, эту структуру всячески оберегал, ополчаясь на любые посягательства на нее, и ею восхищался11. Искренне печалился, когда замечал, что заведенный издавна придворный этикет дает трещины, искренне веря в непоколебимость его принципов и его же бессмертность, не зная, наверное, что ничто не вечно под луной. Хотя так всегда и получается в мире: и масло было раньше жирнее, и квас слаще.

И, как и следовало ожидать, Клод де Рувруа сразу же решил ввести сына в королевское окружение, исходя из принципа – чем быстрее тем лучше. Авось и приживётся парнишка. Но вот незадача – Людовик не воспылал горячими чувствами к Луи – слишком уж молод, не удался ростом и слабовато выглядит, хотя все эти отговорки были чрезвычайно банальны – проще было бы открыто сказать о нежелании принимать в своё общество непонятное дитя, пускай и хороших родителей – Луи по праву можно было называть «чужаком», потому что никто и никогда во все времена не любил сыновей отцов - дочерей матерей, которых за ручку приводили в покои и представляли влиятельным лицам, ища их благословления и любви.

Про болезненный вид Сен-Симон мог бы возразить – родители постарались дать сыну то воспитание, какое полагалось тогда дворянину. Отец кормил Луи сказками о том, что во времена Людовика XIII «и масло было жирнее, и хлеб вкуснее» (и уж простите за повторение, но как уж тут удержаться, прямо-таки ирония судьбы), когда честь была синонимом знати и каждый знал своё место, словом – воспитывал сына на добрых старых сказках, которые вроде бы и не испортили психику ребёнка, но зато даровали ему глупую веру в лучшее в людях и справедливость в обществе, чего не было и быть не могла в те времена во Франции, да и не будет никогда, как ни крути.

Мать всячески поддерживала честолюбивые замыслы сына, она хотела и даже требовала от него, чтобы он непременно добился заметного положения в свете, стал «кем-нибудь», создал «нечто не совсем заурядное»12. Шарлотта, как и свойственно любой матери, считала своего сына самым лучшим и самым умным, достойным только лучшего – возможно благодаря этому и бежит самомнение Сен-Симона впереди него самого, сообщая за километр: «Сен-Симон идёт, посторонись!». Как раз-таки она-то и ориентировала его на то, чтобы продвигаться в жизни самому, рассчитывая только на свои силы, а в сторонке любила замолвить словечко за любимого сына, прося снисхождения и лучшего отношения.

Отец же пошёл в своих надеждах ещё дальше – считал, что его сын обладает всеми возможными качествами, ведь он герцог, а там и до пера недалеко.

Так что не сложно догадаться, откуда у Сен-Симона все эти «великие идеи» - герцог и пэр, он должен был подтвердить свое право носить эти высокие титулы (через все писания Сен-Симона проходит мысль, что высшее дворянство сдает свои позиции, именно сдает, то есть недостаточно противостоит упорному натиску буржуазных выдвиженцев). Герцог и пэр, ведь это звучит так красиво и громко – мама с папой будут довольны, а большего и не надо благодарному сыну.

("4") Образование у Луи де Рувруа было, естественно, домашнее, да вот только внимания он большого ему не уделяет – это и понятно, ведь зачем образование человеку, который уже уяснил себе цели своей жизни – рядышком с королём, в тепле и покое? Пер, герцог – больше только в короли. И лишь истории он сделал исключение – это ведь не формулы. Не растворы. Историю можно сделать самому, а лучше – быть её частью. Собственно, именно историей Сен-Симон в идеале и хотел стать – тогда бы его эго успокоилось и вязало бы носочки и шарфики внукам, хотя это тоже вряд ли. Эго у таких людей никогда не успокаивается и не уходит на пенсию, у неё лишь один конец, всем известный.

И вот, после роты королевских мушкетёров, командиром которой конечно же был друг отца (ну куда уж без тётей-дядей-родствеников-друзей в нашем мире, кишащем правдой и честью? «Я успешен и популярен. Я всего добался сам» - как знакомо, не правда ли?), после звания рядового (в окружении множества слуг, конечно же) и после своего первого похода он, наконец, в 1693 г. наследовал титул герцога и пэра и был произведён в бригадные генералы. Овации и звон кубков – вот она, слава! Да вот только он не получил ожидаемого повышения в компаниях Людовика XIV и, пристегнув своё ущемлённое достоинство к пряжке, подаёт в отставку, да вот только король принял это на свой счёт, как оскорбление (вот незадача – не этого добивался бедный герцог, всячески стараясь угодить королю). И вот она, кульминация – вражда Сен-Симона с Людовиком становиться неприкрытой, к огромному негодованию и сожалению желаемого лица (как мама с папой постарались – такой и результат вышел, слишком они понадеялись на мозговитость многообожаемого дитяти).

И Людовик был отчасти прав - какой смысл убивать противника? Ведь тогда он никогда не узнает, что он проиграл, а стать настоящим победителем можно только при наличии противника, который побит тобой и признаёт это.

Так вот рухнули все мечты и надежды идеального сына своих идеальных родителей. «Мемуарист» постоянно кричал Вселенной: «Это нечестно!» и слышал в ответ: «Правда? Ну что ж..»

Автор будущих «Мемуаров» добился лишь одного действительно почетного назначения – он возглавил в 1721 году пышное французское посольство в Мадрид (правда, политическое значение этого посольства было минимальным)13, но, как говориться, один рвётся до ветра, другой – до бури.

Бывали у Сен-Симона приступы раздражения, и он не раз хотел было оставить двор, но друзья и жена всякий раз его отговаривали. Ведь, на самом деле, Сен-Симону не хватало минимума, чтобы достичь максимума. Да он и сам не мог существовать без двора, без придворной жизни, такой насыщенной и одновременно пустой14, которая была как раз по нему, ведь всем нам достаётся именно то, чего мы заслуживаем. Вот почему он купил домик в Версале, вот почему был так рад, когда получил, наконец, (в 1710 году) более чем скромные апартаменты в Версальском дворце, хотя сам он, на самом-то деле, уже и мечтать не мог ни о чём, кроме кола-двора-жены-стряпни.

Смерть в 1723 г. Филиппа Орлеанского, регента при малолетнем Людовике XV, положила конец дипломатической карьере Сен-Симона и надеждам восстановить влияние своей семьи на государственные дела, влияние, которое никогда и не было настолько большим, как Луи хотел бы. Все эти мечты и надежды на положение в обществе с родителями и родственниками за спиной рано или поздно бы обрушились на него, но вот – получилось рано, как и следовало ожидать. И засунув свою нереализованную карьеру далеко и надолго, Сен-Симон завершает восхождение по придворной лестнице (которое остановилось, так и не начавшись) в общем-то, потому что наблюдать торжество врагов во время падения с пьедестала, который был хоть и не высоким, но был – было слишком больно для седалищного нерва бедного герцога. А ведь изменить своё отношение, своё восприятие самого себя было бы намного проще и действеннее, чем потом падать с высоты воробьиного полёта в небытие и семейный быт в имении Лаферте-Видам, хотя, не буду спорить: лучше алиби – быть жертвой, каковой и изображает себя Сен-Симон на страницах своих мемуаров.

Именно в имении Сен-Симон и посвятил себя изливанию своей желчи и несбывшихся надежд в мемуары, ну а затем его не удавшаяся жизнь так же неудачно закончилась, оставшись лишь на страницах мемуаров и доске с его именем, в Париже, 2 марта 1755 г. Уронив своё достоинство, Сен-Симон сделал вид, что оно не его. В принципе, это подтверждает изречение – «Каждому воздастся по делам его».

После смерти Сен-Симона многочисленные его бумаги были конфискованы по распоряжению двора и сданы в государственный архив, тем самым заперев под замком ещё одно напоминание о данной личности. Как мило, не правда ли? Всю жизнь Сен-Симон доказывал, что он достоин быть частью жизни государства, а под конец его и вовсе изолировали от общества. Бедняга.

В своих мемуарах Сен-Симон раздаёт меткие характеристики и не лезет в карман за острым словом, в полной мере отыгрываясь на других за свои же ошибки (Сен-Симон – людоед-гурман: предпочитает людей с изюминкой). Они стали появляться в печати только с 1784 года, а первое полное издание (хотя и смягчённое) увидело свет в 1818 году, вызвав фурор в стане романтиков, которые, не зная самой личности Сен-Симона, с восторгом и упоением внимали его козням и обидам.

"Мемуары" Сен-Симона не всегда объективны и точны, но, тем не менее, они представляют собой весьма важный и ценный материал для людей, которые не могут и не хотят открыть глаза на реальное положение вещей и на настоящие лица людей, надежда умирает последней, зависть – никогда. Эти записки обнимают собою век Людовика XIV и эпоху Регентства. Сен-Симон умело раскрывает не только придворные интриги, но и политическую обстановку в стране, в которой ему так и не удалось принять участия. Сатирически описывает придворную жизнь, новую знать, критикуя Людовика XIV за ущемление прав родовитой знати, Сен-Симон, как и Гитлер, обиженный в детстве всем миром, в сознательные годы всему этому миру мстит. Надо отдать ему должное – месть, злоба и нереализованный карьеризм его были настолько мощны, что их хватило на 11 томов и столь долгосрочны, что изучаются и по сей день.

Сен-Симон работал над мемуарами более тридцати лет (и не было же других целей в жизни!) – пням ещё долго слышится шелест листьев. Благодаря дружеским отношениям со многими влиятельными людьми и долголетнему постоянному пребыванию при дворе он имел возможность получать информацию из первых рук, а острая проницательность позволяла ему угадывать скрытые мотивы человеческих поступков и бережно скрывать свои истинные мотивы от других. Невзирая на поддержку высоких покровителей, карьера его не задалась (чего и следовало ожидать – рыбак рыбака видит из далека, а Людовик был не полным дураком по части разгадывания загадок человеческих личностей) - поэтому он часто пристрастен, искажает факты и судит людей в зависимости от своего к ним отношения, воспроизводя в своей голове свои нереализованные амбиции ( и карьеризм, который до конца его дней не давал Сен-Симону спокойно жить).

Его сочинение изобилует грамматическими ошибками (нам, сливкам общества, не до грамотности) и стилистическими погрешностями, что позволяет читателю ещё раз убедиться в «гениальности» и умственном потенциале автора. Правильно говорят – искусство говорить вредит умению думать.

В своих мемуарах автор выступает как представитель гибнущего феодального дворянства. Сен-Симон резко осуждает Людовика XIV, умалившего значение дворянства и поощрявшего возвышение буржуазного чиновничества, ещё раз напоминая всем какой он бедный-несчастный и что жизнь чертовски несправедлива. (Да и вообще: «Как страшно жить!»)

В отношении языка Сен-Симон является таким же «запоздалым человеком», как и по мировоззрению: его язык — скорее язык начала XVII в., чем начала XVIII; он лишен классической стройности, изобилует устаревшими словами и оборотами; однако стиль его все же сочен, живописен15, если можно так назвать неимоверное количество страниц обличения и обиды на всех, кроме себя самого.

Таким образом, различные периоды жизни герцога Сен-Симона, его знакомства и отношения наложили непосредственный отпечаток на содержание «Мемуаров». В них автор пытался угадывать скрытые пружины поступков тех или иных исторических личностей, но вместе с тем на первый план часто выступала его пристрастность и личная неприязнь, без которых Сен-Симон не был бы тем, кем он в итоге стал, а точнее – никем особенным.

«Сен-Симон рассказывает мне важно важные пустяки двора важного Лудвига XIV», — иронически подметил ещё 16.

Стоит ли напрягать зрение, если можно смотреть на мир чужими глазами? – так давайте же изучать мемуары Сен-Симона дальше! Но нужно запомнить раз и на всегда, что не всё так точно запоминают ученики, как ошибки своих учителей.

2. «Мемуары» Сен-Симона как творческий итог его жизни

2.1. Характеристика источника

("5") «Настоящая литература может быть только там,

где ее делают не исполнительные,

благонадежные чиновники,

а безумцы, еретики, отшельники, мечтатели,

бунтари, скептики.

А если писатель должен быть благоразумным,

должен быть сегодня – полезным,

не может хлестать всех как Свифт,

не может улыбаться над всеми как Анатоль Франс,

- тогда нет литературы бронзовой,

а есть только бумажная,

которую читают сегодня

и в которую завтра завертывают глиняное мыло»

Е. Замятин «Я боюсь»

Луи де Рувруа герцог де Сен-Симон жил в эпоху абсолютизма и тирании, когда «поэзия жизни» была главным пунктом государственной политики17, особенно когда никакие выдающиеся способности не выделяются в человеке, а заниматься чем-то надо.

Своей «истинной» целью Сен-Симон поставил себе написание так называемой «правды» о «ежедневном и ежечасном механизме» придворной жизни. Говорить правду во времена абсолютной лжи уже революционный факт, чего не скажешь о Луи. Для Сен-Симона всегда находилось логическое объяснение происходившим событиям, даже если их приходилось придумывать. Хотя это представляется весьма сомнительным – его целью скорее было ополчение на не принявших его людей, в частности Людовика, как на корень всех зол в его жизни. Но в этом мире лишь оригиналы в ходу, поэтому Сен-Симон противопоставляет себя официальным историкам короля (а всё потому, что таковым у него стать не получилось, хотя очень хотелось, но признать это было ни в коем случае нельзя), пытавшимся создать эпос о «самом порядочном человеке королевства» и «самом блистательном правлении»18 со времён античных героев, хотя кто, скажите мне, безгрешен в этом мире, в особенности во Франции?

Этот его импульс «мемуариста», которым возомнил себя Сен-Симон, легко объясняется личной обидой на Людовика, которую он не сможет забыть в течение всего своего существования (ибо жизнью «это» я назвать никак не могу), на короля, продвигавшего гибкое третье сословие в ущерб непокорной знати, и историческим самосознанием личности, ответственной перед будущими поколениями19. И, как и его предшественники, Сен-Симон обратился к мемуарному жанру с намёком на оригинальность.

Двоякая ценность мемуаров может быть объяснена очень просто: исторически – это свидетельство о конце царствования Людовика XIV и периоде Регентства, литературно – это произведение с необычным для того времени стилем, на поверхности которого – вроде бы и описание личностей и судеб, но на деле – скрытые и нереализованные мотивы и желания, довольно приземлённые и предсказуемые (делать открытия – это наука, делать вид, что делаешь открытия – это искусство, которым Сен-Симон под конец своей жизни научился владеть в идеале).

Автор сам становился свидетелем, а зачастую и активным участником описанных им как военных кампаний, так и событий придворной жизни, был лично знаком с подавляющим большинством упоминаемых им монархов, аристократов, священнослужителей, политических деятелей, писателей, художников и других примечательных личностей, игравших хоть сколько-нибудь заметную роль во Франции конца XVII - начала XVIII века, и хоть сколько-нибудь уделявших внимание личности «мемуариста».

В самих мемуарах автор скорее строит казни «неверных», упоение собой сопровождается закусыванием другими, что скрывается под маской так называемого «неповторимого стиля, тонкой иронией и точёными характеристиками», как это теперь принято считать в нашей литературе.

("6") И никто не обращает внимание на то, насколько большое удовольствие получает Сен-Симон (в перерывах между закусыванием), описывая ту или иную личность, умело вставляя в нужные места уколы, упрёки. Свою обиду.

Перед взором читателя раскрываются тайные пружины внутренней и внешней политики французского королевского двора и ряда европейских держав, но опять же всё это происходит в воспалённом сознании Сен-Симона, поэтому всё написанное должно подвергаться жёсткой критике и анализу. Поистине – самое прочное на земле – глупость, её можно вбить даже в чугунную голову.

И вот, дабы внести хоть какое-то разнообразие и отличить своё произведение от миллиона таких же, «мемуарист» решает изобрести шкалу измерений значимости персонажа. Но вот этим автор лишь ещё больше усугубляет своё положение – тут на поверхность по-настоящему всплывают все авторские «грехи» и действительное отношение к людям, а точнее к фигурам, так как человеком Сен-Симон считает лишь себя.

Ценность личности в видении Сен-Симона предстаёт очень банально – чем больше эта личность сливалась с общей картиной, но меньше представляла угрозы для самого Сен-Симона, тем меньше ударов с его стороны на эту личность сыпалось, и наоборот. Не столько ума, сколько острый язык. А если учесть, что при жизни самого «галантного человека в государстве» личность терялась безвозвратно, то оценки Сен-Симона идут тоже очень далеко, а чем сильнее обида, тем изощрённее месть в виде неприглядных характеристик, да и вообще, всю жизнь Сен-Симон засучив рукава, мешал работать другим. Лицемерие, наряду с умением петь, танцевать, охотиться, вести остроумную беседу и ухаживать за дамами, являлось составной частью куртуазности, или порядочности в новом понимании этого слова. Тяжкие смертные грехи с успехом маскировались под светские достоинства. Смерть, которая, казалось бы, должна была высветить правду и фальшь, сама оказалась заложницей этикета – всё это буквально будоражило воображение «мемуариста».

Сочетание трагического и комического в устах Сен-Симона вызывает лёгкую улыбку сочувствия, так как пытаться таким образом показать обратную сторону общества, но на самом деле лишь в очередной раз его поносить на все лады – уже неоригинально и в который раз наводит на мысль о действительно смысле данных мемуаров.

«Но Сен-Симон ведь задался целью сказать всю правду о своей эпохе!» - возразит любой. Конечно, но для каждого человека правда своя и для Сен-Симона правда представляет собой лишь сплав низкого с так называемым высоким, из его уст представляющим собой неумело написанную картину с претензией на шедевр. А ведь всё ещё намного проще – ничего выдающегося Сен-Симон не высказал в своих мемуарах, истинную поднаготную эпохи так и не изобразил, а лишь под конец жизни решил оставить хоть какое-либо воспоминание о себе, нацеленное на неискушённого читателя, которому достаточно едкого слова автора чтобы поверить в изображаемую картину действительности, и пускай это не так – в сущности, правда в этом мире никогда не была по-настоящему востребована.

И пускай авторы многочисленных книг и статей взывают к лучшему в «мемуаристе», утверждая, что Сен-Симон мучительно переживал безбожие под маской порядочности, фарисейство под покровом этикета, но мы-то знаем, что он лишь рьяно хотел стать частью, хотя бы малой, всего этого притворства и коварства, но так как у него этот номер не вышел – пришлось состроить гримасу отвращения и примкнуть к группировке праведников, ратующих за непоколебимость чести и моральных принципов. Совесть, в данном случае – скромная иждивенка: довольствуется угрызениями.

Сен-Симон не скрывает своего личного отношения к историческим личностям и упрекает придворного Данжо, дневники которого он использовал в работе над воспоминаниями, в «трусливом молчании автора о своих мнениях и чувствах» (великие умы сходятся, мелкие – объединяются, как злость и зависть к дневникам Данджо). Суждения самого Сен-Симона отличаются резкостью, суровостью и по своему воздействию похожи на серную кислоту, которой поливают своих соперников. Всякие языки хороши, если на них говорить по-человечески, но Сен-Симону эта вековая мудрость была не знакома – мемуары всему результатом.

И конечно же теперь он в праве утверждать, что притворные придворные не достойны быть героями «высокого» жанра. И, разумеется, их глава – венценосный комедиант Людовик XIV – не заслуживает даже поддельных слёз по поводу своей кончины, но это лишь потому, что сам Луи не в их числе, а если бы вдруг стал, то мемуары наполнились бы дифирамбами в адрес «короля-солнце» и лучшей в мире стране – Франции. Когда нет новых заслуг начинают переоценивать старые. Но жизнь – забавная штука и Сен-Симон под конец становиться никому не нужным стариком в своём имении и парой свечей на письменном столе. Ах да, и дивно – длинным самомнением на поводке у колена. Каждому своё, как написал Гитлер на воротах концлагеря Майданек, списав эту фразу из Библии.

Не столь живой ум, как утверждают многие, сколько длинный язык, познавший грех злословия, поистине отличал Сен-Симона от других его коллег, возможно, поэтому, мемуары его и вошли в число мировых произведений, полежав какое-то время до этого под замком у Людовика.

И, конечно же, именно кончина Людовика XIV, которого оплакивала лишь буржуазия, обязанная ему своим величием, была так приятна Сен-Симону, но его способностей хватило на умение тактично завуалировать свою радость по этому поводу.

В спорах рождаются истины, но умирают они, как известно, в склоках – так, возможная истина Сен-Симона и не увидела свет своей жизни, умерев в продолжительном «союзе» с Людовиком.

Картину мира Сен-Симон так же перестраивает на свой лад в стиле «своё-чужое» где царит «порядок – порядочность». Как это удобно! «Не будем прогибаться под изменчивый мир – пусть лучше он прогнётся под нас» воистину воспринято Луи и претворено в жизнь – умно, что скажешь. Не многим удаётся. Старый порядок для Луи становиться идиллическим феодальным прошлым. Правильным и разумным, а новый – это этикет, абсолютизм и тирания «короля буржуазии»20. Сен-Симон рисует образ умирающей империи и показывает превращение государственной пирамиды в библейский ковчег, готовый пойти ко дну: «cette arche chancelante prête à tomber»21, да только он никак не может понять, что на ковчег его бы ни за что не позвали, а если бы и позвали, то он бы сам его и потопил.