Волга (стр. 2 )

Хотелось бы и впредь рассчитывать на Вашу помощь.

Ваши заслуги перед Отечеством не будут забыты.

Великий князь Георгий Михайлович. Санкт-Петербург».

– Леночка! – взволнованно позвал жену Павел Акимович. – Ты только посмотри, какое письмо я сегодня получил! Какие прекрасные слова! Но ведь я ни черта не смыслю во всех этих картинах! Объясни, что все это значит?

Глава третья

СУМАСБРОДЫ

...Наконец-то вдалеке показался желтый трехэтажный дом дворянской усадьбы Норышкино. Алексей пригладил волосы и еще раз критически оглядел свой костюм, почистил от пыли ботинки.

Всю дорогу от станции он не переставал удивляться красотам здешней природы. Увидев лес с вековыми дубами, Панин сразу же схватился за карандаш и начал делать зарисовки. Хотя трясущаяся на ухабах пролетка не слишком располагала к такому занятию. Но следом перед глазами возникло задумчивое лесное озеро, зеленый холм, на вершине которого словно притаились два облака, ручей с деревянным мостом из тонких жердочек...

И вскоре Панин отложил карандаш в сторону, потому что притомился даже восторгаться. Ему казалось, будто бы он едет прямиком в сказку.

Впрочем, это ощущение немного сбилось, когда пролетка проезжала по селу Норышкину, которое ничем не отличалось от Других российских деревень: те же невзрачные покосившиеся домики, колодцы с журавлями, чумазые крестьянские дети.

Зато барская усадьба с первого взгляда впечатляла ухоженностью и богатством. Даже дорожки в саду на английский манер были посыпаны красивыми белыми камешками, вдоль которых цвели роскошные розы.

Алексей отпустил извозчика и, подхватив чемодан, отправился на поиски хозяев. Но горничная даже не пустила его в дом, а указала на садовую беседку, где в это время дня обычно отдыхала княгиня Лемешева.

В просторной беседке в одиночестве сидела женщина примерно тридцати пяти – сорока лет в белом кисейном платье. Увидев гостя, она поднялась со скамьи и торопливо захлопнула большую лакированную шкатулку.

«Должно быть, прячет свои любовные письма», – почему-то сразу решил Панин.

Он так подумал из-за удивительной красоты княгини Лемешевой: рассыпанные по плечам золотистые волосы, высокая шея, удивленный взгляд зеленых глаз... Она была похожа на Мадонну художника эпохи Возрождения, имени которого от волнения Алексей никак не мог вспомнить.

Но Панин с юных лет побаивался чересчур красивых женщин. На поверку они оказывались капризными, избалованными особами, от которых лучше держаться на расстоянии. И даже Дунечка не стала исключением из этого золотого правила.

Алексей представился и протянул рекомендательную записку. Княгиня бегло ее прочитала и удивленно пожала плечами:

– Евгений Метлицкий? Что-то я такого не припомню. Впрочем, у меня плохая память на фамилии. В любом случае, славно, что вы приехали. Надеюсь, вам у нас понравится.

– Кому я должен давать музыкальные уроки? – деловито осведомился Алексей. – Мне говорили насчет вашей дочери, княгиня. Какого она возраста?

– Лизочке не нужны наставники. Вообще-то я искала учителя музыки, чтобы устроить хор из крестьянских детей. Они такие славные!

«Уже начинается самодурство... Скучающей от безделья барыне, похоже, нечем заняться», – подумал Панин.

Но он постарался не выказать своего разочарования и вежливо сказал:

– Признаться, мне не доводилось заниматься хоровым пением. А сами-то крестьянские дети хотят петь в хоре?

– Некоторые родители уже дали свое согласие, с кем-то вам придется поговорить. Но с неделю, в любом случае, придется подождать. Сейчас самая земляничная пора, и ребятишки целыми днями пропадают в лесу.

«А потом их придется загонять на уроки палкой, – мысленно добавил Алексей. – Ох уж эти народные просветители! И зачем меня сюда занесло?»

– У вас хорошее лицо. И фамилия простая – Панин. Можно я буду называть вас Паном, чтобы не забыть? – спросила вдруг княгиня. – Хотя – нет, на мифического Пана вы совсем не похожи. Лучше так: пан Алеша, в вас есть что-то польское. Терпеть не могу церемоний. У нас здесь все запросто.

«Похоже, она начинает со мной кокетничать. А потом и вовсе будет играть, как кошка с мышкой. Ну уж нет, со мной этот номер не пройдет», – нахмурился Панин. И сухо сказал:

– Называйте, как вам угодно, княгиня.

– Какой вы молодой, серьезный... – весело продолжала хозяйка. – Женаты? Пока нет? Значит, у вас наверняка есть невеста. Как ее зовут?

– Евдокия, – выдавил из себя Алексей без особой охоты.

– Жаль, что вы не женаты, пан Алеша. А то привезли бы сюда и молодую супругу. Мне здесь не хватает женского общества. Кругом – одни мужчины.. .Ну что вы все время молчите? Расскажите что-нибудь о себе. Чем вы еще занимаетесь, кроме музыки?

– Я – художник, – гордо сказал Панин. – Обучался рисованию в художественной частной студии.

– Очень мило. Тогда вы точно попали по адресу. В Норышкине много художников. Но вы из них самый молодой, пан Алеша. Значит, так: жить вы будете во флигеле. Одну комнату там уже занимает господин Мазаев. За завтраком и обедом в любое время сами приходите на кухню. А вот ужинать пожалуйте сюда, в беседку, на закате. Вечером здесь принято собираться за самоваром.

– Именно на закате?

– Хотите знать, почему? Днем все наши гости обычно разбредаются по лесам и забывают следить за временем. Но даже самые рассеянные иногда смотрят на небо. И сразу вспоминают, что их ожидают к чаю.

«Метлицкий говорил, что она – странная особа, но все-таки не до такой же степени! – подумал Панин, прощаясь с хозяйкой. – Нужно постараться держаться от нее подальше».

Впрочем, так случилось, что Панин еще раз лицом к лицу столкнулся с княгиней Лемешевой в безлюдном месте.

Распаковав свои вещи, он взял акварельные краски, листы бумаги и отправился рисовать с натуры. Тропинка вывела Алексея к маленькой реке, больше похожей на ручей. С заросшего осокой берега открывался просто великолепный пейзаж!

Панин заканчивал первый рисунок, когда увидел на тропинке пару, приближающуюся к берегу.

Княгиня Лемешева держала под руку какого-то плотного, низенького блондина с сигарой в зубах и что-то оживленно ему рассказывала. Белое платье и светлая шляпа с широкими полями, украшенная цветами, очень шли ей.

Алексей теперь имел возможность во всех подробностях разглядеть ее лицо и фигуру, которую про себя сразу назвал «статью античной богини».

– О! Уже на пленэрах? Наш художник пан Алеша сразу взялся за карандаш! Разрешите взглянуть? – сказала княгиня весело, подходя ближе.

Спутники молча рассмотрели сырой акварельный рисунок и переглянулись.

– Где вы учились рисунку, пан Алеша? – поинтересовалась Елена Андреевна.

– Я обучался в частной школе Рябинина. И был отличником, – ответил Панин. – Но теперь предпочитаю самостоятельное обучение, по лучшим мировым образцам...

– Да уж, школа! – насмешливо перебил его блондин. – И этот подлец Рябинин имеет наглость называть себя учителем? А если его ученики за портрет портретовичи возьмутся? Представляю, какая получится пакость...

– Жаль, что вы завтра уезжаете, Валентин Александрович. А то я могла бы вас попросить брать с собой пана Алешу на этюды, – как ни в чем не бывало заметила Елена Андреевна.

– Его? На этюды? Нет уж, увольте. Не вижу ни малейших способностей, – мрачно усмехнулся ее спутник. – Вы лучше Репина попросите, уж Илья Ефимович вам точно ни в чем не откажет. Говорят, он обещался на днях заехать в Норышкино.

«Репин? – пронеслось в голове у Панина. – Как... тот самый знаменитый Репин? Он скоро будет здесь?»

Блондин вдруг крякнул, плюнул на палец, повозил им по земле и быстро начертил на мокром рисунке несколько линий.

– Хотя бы так для начала... Чтобы деревья из земли росли, – проворчал он недовольно. – Эхма, Рябинин...

Если бы не княгиня, Панин точно бы не сдержался и отпихнул бы его от своей работы.

– Голубчик, не будьте таким строгим, – улыбнулась княгиня, с нескрываемой нежностью глядя на своего спутника. – Лучше познакомьтесь: это – пан Алеша, наш новый учитель музыки.

– Так бы сразу и сказали, что музыкант, – процедил сквозь зубы блондин. – Что же мы тогда время тратим?

И они пошли по тропинке вглубь леса, продолжая прерванный разговор.

– .. .Пусть будет так, княгиня, хорошо! Пусть считают, что мы – ремесленники, исполняем заказы, как столяры или обойщики... Но если портрет получится лучше, чем даже я сам ожидал? Разве кто-нибудь, да тот же ваш муж, в таком случае догадается прибавить за шедевр?..

Когда они, наконец, скрылись за деревьями, Панин белыми от ненависти глазами уставился в свой рисунок. Жалкая, беспомощная мазня! Среди разноцветных клякс выделялось лишь дерево, нарисованное грязным ногтем.

Оно было мастерски выразительным, живым.

«Я никому не позволю над собой издеваться, никому, ни за что... – прошептал Панин и разорвал в клочья свой шедевр. – Они еще меня узнают!»

К ужину Панин нарядился в свою лучшую рубашку, повязал галстук, который на день ангела подарила ему Дунечка. Он приготовился держаться за столом невозмутимо и подчеркнуто вежливо, как и подобает новому гостю.

Но мужское общество в беседке встретило его гоготом и дурацкими репликами.

– Ну, наконец-то! Твои зайцы тебя заждались!

– Что с рукой? Покусала русалка? – загомонили гости на разные голоса.

Панин удивленно посмотрел на свою руку: неужели по дороге он где-то успел испачкаться? Но потом понял, что люди за столом приветствовали вовсе не его, а бородатого старичка, который вошел в беседку за ним следом.

Нагруженный, как муравей, старичок сгибался под тяжестью этюдника, холщовой сумки и каких-то картонок, зажатых под мышкой. Но при этом весело махал всем рукой, перевязанной грязной цветастой тряпкой.

– Что, зайчата, заждались меня? Сегодня я не заблудился, – воскликнул он, плюхаясь на свободное место возле Панина.– Если бывы знали, господа, какую великолепную глину я сегодня нашел в овраге! Вот только руку проткнул сучком. Эту глину на хлеб можно намазывать к чаю, вместо сливочного масла! Не изволит ли кто-нибудь отведать?

За столом снова весело загоготали, стали наливать старичку чай из самовара. Народу было так много, что из-за всех этих усов, лысин и растрепанных бород Алексей не сразу разглядел за столом улыбающуюся княгиню.

На Панина никто не обращал ни малейшего внимания, словно он был пустым местом. В тихой ярости Алексей тоже придвинул к себе чашку чая и стал ожесточенно грызть бублик.

– А вот пан Алеша сейчас нам наконец-то что-нибудь сыграет, – вдруг громко сказала княгиня Лемешева.

Утром Панин не обратил внимания, что в просторной, увитой диким виноградом беседке стоял рояль, зачем-то разрисованный диковинными узорами.

«Пришел мой час показать, что я тоже на что-то гожусь», – сказал сам себе Алексей, поднимаясь с места и пересаживаясь за инструмент.

Он заиграл громко, с воодушевлением, стараясь вложить в музыку все, что накопилось у него в душе за сегодняшний день: надежду, досаду, вызов, превосходство молодости. Лучше, чем в этот вечер, Панин никогда в жизни не играл!

Когда он сделал последний аккорд, за столом воцарилось молчание. В тишине стало слышно, как в реке квакают лягушки.

Обычно, как только Алексей убирал с клавиатуры руки, супруга купца Пряхина вытирала заплаканные глаза и принималась тихо причитать: «Хорошо-то как, Господи, как хорошо-то! Вот благодать-то какая...»

– Ква-а-а-а... Ква-а-а-а – вдруг по-лягушачьи заквакал старик,

которого за столом все называли Дедом Мазаем. – Послушайте, господа, какая музыка сегодня на реке: настоящая соната! Не под-петь ли нашим местным Шаляпиным? Ква-а-а-а, ква-а-а-а...

Несколько человек за столом тут же с готовностью принялись квакать на разные голоса, хохотать и дурачиться, как малые дети.

Алексей поспешил занять свое прежнее место. Его уши от стыда горели огнем, мысли путались... Он решительно ничего не понимал в этом сумасшедшем доме!

– Я спас вас от позора, вьюнош. Вы играли просто чудовищно! – вдруг шепнул старичок, наклоняясь к его плечу. – Никогда в жизни не слышал такого кошмарного исполнения Дебюсси. Вы по натуре – расчленитель. Хорошо, что сегодня здесь не было никого из консерватории, все только свои...

– И у вас здесь всегда так... весело?

Панин задыхался от бешенства и не мог найти нужных слов.

– Так разве ж это веселье? – простодушно удивился дед Мазай. – Ты еще, вьюнош, настоящего веселья не видел. Вот намедни мы любительский спектакль играли с переодеваниями, вот было дело... Балуа нарядился во врача, княгиня – в сестру милосердия, а я по малости роста дитятю неразумного изображал. Так они меня всего спеленали и по саду на тележке с песнями возили... Вот смеху-то было! Но ты, вьюнош, не печалься. Князя проводим – и снова устроим какое-нибудь представление...

И старичок уважительно кивнул на дорожку, по которой к беседке неспешно приближался хозяин дома. При его появлении постыдное кваканье и хохот мгновенно смолкли.

– Простите, господа, что не составил вам компанию и не ужинаю с вами, – сказал князь Лемешев, раскланиваясь с гостями. – У меня, знаете ли, свой режим... Но я услышал, что вы уже начали петь. Ты мне что-то сегодня обещала, Леночка. Помнишь?

Елена Андреевна послушно села за рояль и запела. Оказалось, что хозяйка дома обладала неповторимым, редким меццо-сопрано.

Князь Лемешев слушал ее пение, облокотясь на перила беседки. Его черные, выразительные глаза блестели от удовольствия, губы время от времени сами собой повторяли знакомые слова романса.

– Слышишь, вьюнош? Вот это, я понимаю, музыка! могла бы и на большой сцене выступать, – слегка под-толкнул Панина в бок дед Мазай. – Потому как училась пению в Париже, в студии знаменитой Матильды Маркези. Ее и в итальянскую оперу петь звали.

– Отчего же не пошла?

– Говорит, ей в нашем обществе больше нравится.

– Да уж... ничего не скажешь.

Алексей усмехнулся, а дед Мазай все не унимался.

– ... А вот там, знаешь, кто рядом с княгиней за столом сидит? . Великая, скажу я тебе, знаменитость, – сказал он, показывая на ненавистного блондина с сигарой в зубах. – После того, как он десять лет назад на выставке в Москве свою «Девочку с персиками» показал, ему все миллионщики норовят свои портреты заказать. А теперь он и княгиню нашу в полный рост рисовать будет, на завтра первый сеанс назначил... А ведь ему тогда всего-то было двадцать три года. Небось, как тебе сейчас, вьюнош.

– Мне пока только двадцать, – буркнул Алексей.

Комары, мошки, ночные бабочки слетались из темного сада в беседку, и Панин наблюдал, как они бестолково теснятся, налипают на абажур, а некоторые и вовсе падают замертво.

– Эх, прожорливая младость... – отчего-то умилился дед Мазай. – Мне бы сейчас твои годочки! Ну а вон тот человек, с черной бородкой, неужели тебе тоже не знаком? Это же из передвижников...

– Отстаньте от меня! – не выдержал и громко взревел Панин. – Да, незнаком. И этого не знаю, и того... И что с того?

Как назло, княгиня только что закончила пение, и все гости за столом, словно по команде, повернулись в его сторону. На Алексея с интересом уставились и Елена Андреевна, и ее супруг, и все эти бородатые, развязные типы...

Панин густо покраснел и сказал сердито:

– Но откуда, скажите на милость, я могу всех знать? В наш город ваши хваленые передвижники сроду не приезжали. У нас и художественного музея в помине не было! Чего вы от меня хотите?

– Лично я вот о чем хочу вас спросить, молодой человек, – вкрадчиво поинтересовался кто-то за столом. – А вот если бы, допустим, выходил журнал по современному искусству? В провинции он вызвал бы интерес? А сами бы вы на него подписались?

– Непременно, – ответил Панин. – У нас в детстве главным развлечением было на кладбище узоры на могильных плитах разглядывать да стишки с посвящениями читать. Такие у нас были современные выставки и литературные вечера.

– Вот видишь, Пашенька, как раз об этом я тебе и говорила, – улыбнулась Елена Андреевна скромно стоящему в сторонке супругу. – Журнал – это ведь как музей, к которому ножки приделали. И он сможет без труда до любого города добежать...

– Хорошо, завтра подробно все обсудим, – сказал Павел Акимович, покидая беседку. – Пусть господин Балуа подойдет ко мне к полудню. Приятного аппетита, господа, но меня комары заедают, если не двигаться. Предпочитаю вечерний моцион. Оставляю вас на попечение хозяйки.

– Ура-а-а! – прокатилось по ночному саду, как только князь Лемешев не спеша скрылся за деревьями. – Хвала искусству!

Алексей тоже поспешно поднялся из-за стола: за один день он трижды был опозорен. Сначала как художник, музыкант, а теперь еще и как полный невежда.

«Ква-а-а, ква-а-а», – надрывались на реке лягушки, когда Панин сломя голову бежал по садовой дорожке во флигель, где ему отвели комнату для ночлега.

Но он еще долго не мог заснуть на новом месте: он приготовился завтра же дать отказ госпоже Лемешевой и вернуться домой.

Глава четвертая

МАЛЕНЬКОЕ ДЕЛЬЦЕ

Утром Панин проснулся оттого, что кто-то громко стучал у него над ухом ложкой. Он приоткрыл один глаз и увидел сидящего за столом деда Мазая, который старательно выскребал из тарелки кашу.

«Княгиня говорила, что во флигеле живет еще какой-то господин Мазаев... – с запозданием вспомнил Алексей. – Так вот кто мой сосед! Час от часу не легче».

– До сегодняшнего утра, вьюнош, я обычно завтракал за столом в этой комнате, привычка, понимаешь ли, – сказал старик, по-детски облизывая с двух сторон ложку. – Здесь с утра солнышко пригревает. Надеюсь, я тебе не помешал?

«Ну, конечно, у них же здесь все запросто. Коммуна жрецов искусства», – вздохнул Панин, переворачиваясь на другой бок.

Он вспомнил вчерашний разговор с княгиней, остервенение, с которым он изорвал в клочки свой акварельный рисунок, ужин, свою игру Дебюсси, надоедливого старика и... снова закрыл глаза.

Вчера ему все, решительно все дали понять, что он – полное ничтожество. Ну и пусть, даже если и так! Он ни к кому не напра-шивался! Нужно дождаться, когда старик доскребет свою кашу, и как можно быстрее упаковать вещи.

Но дед Мазай явно не торопился заканчивать утреннюю трапезу.

– Неужто спать будешь до обеда? У нас здесь, вьюнош, так не принято, – сказал он, с фырканьем прихлебывая чай. – Здесь, в Норышкине, с самого утра все как в котле кипит. В мастерских строгают, режут по дереву, украшают резную мебель камнями, тканями, металлами, девки за вышиванием песни поют... В нашем флигеле муфеля поставили. Я и сам на старости лет научился горшки обжигать. А кто я такой был, спрашивается, вьюнош? Обыкновенный агроном Мазаев. А теперь княгиня, по доброте душевной, собирается три моих горшка показать в Петербурге на осенней выставке. Говорит, во мне тоже таланты есть, да только в землю были закопаны. Так ты мне подсобишь, вьюнош, сегодня с глиной?

«Вот так тихую нору отыскал мне Метлицкий, ничего не скажешь, удружил, – подумал Панин. – И вечно-то он все напутает». А вслух сказал:

– Не могу. Я сегодня уезжаю домой.

– Как домой? Как так домой, вьюнош? – громко воскликнул неугомонный старик. – Да ты в своем ли уме? Другого такого места, как Норышкино, ты во всей России нигде не найдешь. Нам здесь княгинюшка такую привольную жизнь устроила, что и в книжках не бывает. Я бы отсюда не поехал, даже если бы силком гнали... Эх, вьюнош, если бы я в твои годы в Норышкино попал, глядишь, сейчас бы уже знаменитым был, как Рафаэль с Микеланджело! Шучу, конечно, но слез печальных не смываю.

Алексей широко зевнул и пожал плечами: дед Мазай с утра замучил его своими разговорами. Уж лучше встать, пожалуй...

Панин сидел на кровати, свесив ноги, и принялся разглядывать себя в большом настенном зеркале. Первым делом он аккуратно пригладил торчащие на голове волосы.

От вездесущего старика не укрылся его жест.

– Эх, молодость! – вздохнул он добродушно. – Все бы только красоваться... А ведь ты, вьюнош, наверное, уже по уши влюбился в нашу княгинюшку? Это же ангел живой, а не человек. Да ты не смущайся! В твои годы я ведь тоже ни о чем другом, кроме женщин, не думал. Только и вертел головой по сторонам, сравнивал: у этой губы слишком тонкие, целоваться несподручно, а у той – нос длинноват или ростом не вышла. И гадал про себя: кто кому любовник, а кто только авансы друг другу делает? Что, небось, угадал?

– Вовсе нет, – сказал Панин. – Елена Андреевна не в моем вкусе.

– Ох, врешь, лукавишь...

– В ней есть красота, но не хватает содержания.

– Батюшки! Да ты что такое говоришь, вьюнош? – изумленно воскликнул дед Мазай. – В своем ли ты уме? Да я умнее и лучше женщины в жизни не встречал... Да она... она...

– Меня это не касается, – пожал плечами Панин. – Пойдука, искупнусь перед дорогой. Как-нибудь обойдусь без учителей.

Еще вчера он приметил живописный песчаный бережок за рощицей. А день с утра занимался дивный. Ярко светило солнце, пробираясь даже в самые тенистые уголки сада. В воздухе разливался медовый запах полевых цветов и неведомых трав.

Панин с веселым рычанием бросился в воду. А потом с не меньшим удовольствием оделся, разлегся на теплом песке и начал следить за отражением облаков и солнечными бликами в тихой заводи. В какой-то момент ему даже стало жалко покидать такой райский уголок. Но, с другой стороны, будет гораздо обиднее, если в этом Норышкине он утратит свою личность.

Неожиданно Алексей увидел приближающуюся к берегу княгиню Лемешеву. На этот раз она была одна и казалась непривычно задумчивой...

– Как жарко с утра! Можно я посижу рядом с вами у воды, пан Алеша? – сказала она, присаживаясь на пенек под деревом. – приезжает в Норышкино, мне поневоле приходится бездельничать. Почему-то он не любит видеть меня за работой. Я даже за земляникой, ему на радость, выхожу вся в кружевах. Угощайтесь, пан Алеша...

Елена Андреевна протянула Панину лукошко, полное земляники, и грустно улыбнулась. По лицу княгини блуждали солнечные блики, и почему-то сегодня она казалась гораздо старше. По крайней мере, не такой ослепительной, как вчера.

– Ешьте, пан Алеша, не стесняйтесь. Вы заслужили. Я должна поблагодарить вас за вчерашний вечер. От имени всех моих друзей.

– Вы шутите, Елена Андреевна? Опять хотите надо мной посмеяться?

– Вовсе нет! Вы даже представить себе не можете, как помогли нам вчера с журналом. Благодаря вам это дело великолепно и быстро устроилось.

– С каким журналом?

– Разве вы ничего не слышали? Балуа вчера весь вечер только и говорил за столом про новый журнал «Хвала искусству». Ах да! Вы рано ушли спать. Мне даже показалось, вы вчера были чем-то расстроены, пан Алеша. Что-то случилось?

Панин вздохнул и подумал: была не была! Все равно уже через час он будет топать по пыльной дороге из Норышкина. И – прощайте, княгиня, а заодно дед Мазай со всеми своими зайцами!

– Я вчера понял, что ничем не смогу быть вам полезен, – сказал он, помолчав. – Лучше мне сразу уехать.

– Почему?

– Здесь собралось такое общество... А у меня нет никаких особенных талантов, Елена Андреевна.

Если бы княгиня знала, как трудно было говорить ему вслух эти слова!

– Совсем уж никаких?

– Совершенно. Ни единого.

А про себя подумал: «Осел! А кто виноват? Чем ты в последнее время занимался? С Дунечкой пасьянсы раскладывал да на ее фарфоровые ушки любовался? Даже музицировал лишь по необходимости, если Пряхины по праздникам просили...»

– В наше время такое прямодушие тоже можно считать редким талантом, – засмеялась княгиня. – Но в записке было сказано, что вы остались без места и нуждаетесь в средствах.

– Что-нибудь придумаю. Но я не смогу научить пению крестьянских детей. Я и сам-то толком петь не умею.

– Вот как? А если я подыщу вам какую-нибудь другую работу?

– Из жалости? Спасибо, сударыня. Я в подачках не нуждаюсь.

– Какой вы гордый, пан Алеша. Правдивый и гордый. Наверное, вы единственный сын у вашей матушки? Угадала?

– Не угадали. К тому же моей матушки уже нет в живых... Елена Андреевна внимательно на него посмотрела и вдруг сказала:

– Ну а если я сама вас попрошу об одном маленьком дельце? Мне нужно, чтобы кто-нибудь помог составить мне каталог моей коллекции живописи. Не пугайтесь, в этом нет ничего сложного, нужна всего лишь аккуратность: сделать необходимые выписки, сверить некоторые даты. Я покажу вам, как это делается. Мне пора срочно отправлять в музей материалы... Но... Павел Акимович не любит, когда сижу с бумагами. Мой муж считает, что книжная пыль вредит моему здоровью. Вы бы меня очень выручили, пан Алеша.

– Но почему вы не попросите о таком важном деле кого-нибудь из своих друзей-художников?

– Ах, они такие безалаберные! И почти все заняты исключительно собой. Я пригласила их на лето в Норышкино поработать на пленэрах, и не могу обременять подобными просьбами. А вам, пан Алеша, я буду с чистой совестью платить жалование за работу. Вы же сами вчера сказали, что любите учиться по лучшим мировым образцам. Пойдемте, я для начала покажу вам часть моей коллекции, которая хранится в Норышкине.

Елена Андреевна поднялась с места, ласково, как маленького ребенка, взяла Панина за руку и повела по тропинке к дому. Признаться, по дороге Алексей ничего другого не чувствовал, кроме нежного тепла ее руки, запаха волос, сбрызнутых фиалковой водой, и странной пустоты под сердцем...

Княгиня привела его в комнату, все стены которой оказались сплошь, как в музее, завешаны картинами разных размеров. В основном здесь были акварельные работы и рисунки карандашом, но встречались и небольшие живописные полотна. Из мебели в комнате стояли диван, резной столик, изготовленный, по всей видимости, народным умельцем, кресло и высокий книжный шкаф, до потолка заставленный книгами, журналами и альбомами по искусству.

– Я оставлю вас здесь на время в одиночестве, – сказала Елена Андреевна. – Наверное, Павел Акимович уже проснулся к завтраку. Пойду отнесу ему к сливкам свежей земляники. Все, что вас заинтересует из книг и журналов, можете взять к себе во флигель. Лично я обожаю читать перед сном.

Захлопнулась дверь, и Панин остался один на один с домашним музеем княгини. Первым делом он внимательно рассмотрел картины, почему-то переходя от одной к другой на цыпочках. Потом осторожно присел на край атласного дивана и перевел дух, как путник, проделавший бесконечно длинное путешествие...

Спустя много лет Алексей Сергеевич Панин вспоминал, что именно в эти минуты в его сознании совершился настоящий переворот, полностью изменивший всю его дальнейшую жизнь. Но тогда он об этом еще не подозревал.

Панин, наверное, уже с полчаса сидел на диване, листая альбомы по искусству, когда дверь вдруг скрипнула... В комнату забежала маленькая девочка, шмыгнула за кресло и приложила палец к губам:

– Тс-с-с... Не выдавайте меня! Мы с Татой в прятки играем.

В дверь просунулась еще чья-то растрепанная детская голова, но при виде незнакомца исчезла, и в коридоре послышались быстрые шаги. Зато из-за кресла показалась очаровательная глазастая мордашка.

Алексей улыбнулся и невольно перевел взгляд на стену, где висел замечательный карандашный набросок этого же самого личика.

– Вы меня спасли, и теперь я должна выйти за вас замуж. Так всегда в сказках бывает, – важно сообщила девочка и оценивающе оглядела его с ног до головы. – К тому же вы красивый... Вы мне подходите.

– А ты кто такая? Как тебя зовут? – спросил шепотом Алексей.

Хотя светлые кудри и зеленые озорные глаза маленькой незнакомки говорили сами за себя: она была на редкость похожа на княгиню.

– Лиза Лемешева. У вас уже есть невеста? – спросила она.

– Нет, – соврал Панин.

Не рассказывать же этой девчушке про свои сложные чувства к Дунечке!

– Вот и правильно. У человека должна быть только одна невеста. Это – я.

– Но когда ты вырастешь, я уже состарюсь, – сказал Алексей, сделав в уме нехитрые подсчеты.

Если его «невесте» сейчас лет семь – девять, а ему двадцать, то когда она вырастет... Легче застрелиться, чем выходить замуж за такого старика!

– Ау! Сдаюсь! Лиза, где ты? Выходи, – послышался из коридора детский голос. – Я тебя сто лет ищу, так неинтересно...

Лиза на четвереньках выползла из-за кресла, серьезно заглянула Алексею в глаза и выбежала за дверь.

«Какие здесь все забавные. Сама непосредственность!» – подумал Панин.

На следующее утро князь Лемешев нашел возле своей кровати письмо следующего содержания:

«Папа, купи мне скорее новую куклу. Я хочу ее Леной назвать, как маму. А еще я скоро замуж выхожу. Только пока это секрет, никому не говори.

Почему ты снова уезжаешь? Мне уже надоело тебя все время ждать.

Твоя ».

Глава пятая

ФОТО НА ПАМЯТЬ

До отхода поезда оставалось еще примерно полчаса.

Князь Лемешев энергично прохаживался по перрону, искоса поглядывая на сидящих в тени на скамейке жену и дочь. Он любил вокзалы, паровозные гудки и все, что было связано с путешествиями.

Сам он решительно не мог подолгу сидеть на одном месте и не захотел засиживаться даже за столиком вокзального ресторана. Измеряя шагами перрон (князь Лемешев всегда имел исключительную склонность к точным наукам!), Павел Акимович с удовольствием думал о предстоящем путешествии в Лондон. Там хотя бы не так жарко! И, говорят, совершенно нет мух и комаров. Ну, если даже и есть, то точно не такие, как в Норышкине. Скоро они вместе с компаньоном пересекут Европу, сядут на белый пароход... Впрочем, Аркадий хотел задержаться во Франции и оттуда поехать в Италию. Тем лучше! После почти двух недель, проведенных в Норышкине, Павлу Акимовичу хотелось немного побыть одному.

Отбивая тростью шаг, князь делал в уме приблизительные подсчеты сделок с иностранцами, и, на первый взгляд, все складывалось весьма недурно.

Неожиданно к нему подскочил какой-то высокий, запыхавшийся человек:

– Павел Акимович? Слава богу, все-таки застал! Думал, однако, опоздаю к поезду. Уф... Столько срочной работы!

– Чем могу быть обязан? – благодушно, но при этом с достаточной строгостью поинтересовался Павел Акимович.

– Уф... Имею честь... ... Газета «Народное благо»... Всего несколько слов... Каждый день собирался приехать к вам в Норышкино, да так и не добрался... Хотя бы здесь... С таким великодушным, благородным человеком, думающим исключительно о народном благе. Высокая, чувствительная душа! Два слова.

– Но... вы ничего не перепутали, милейший? – спросил князь.

В принципе, его нередко называли в глаза честным, предприимчивым и везучим человеком. Но излишняя чувствительность явно была не по его части.

– Как можно с кем-то спутать самого князя Лемешева? А суть вопроса вот в чем: недавно мне довелось побывать в ремесленной школе, и я был просто изумлен комфортабельными условиями проживания ее воспитанников! Ну, вы меня и сами понимаете... Все эти кровати с чистыми простынями, столовая, картины на стенах... Вы настоящая находка для нашей газеты, Павел Акимович! Скажите, сколько времени понадобилось, чтобы устроить такое образцовое заведение, как лемешевское училище?

– Ну, теперь все понятно. С этим вопросом вам, милейший, лучше обратиться к моей супруге, – улыбнулся Павел Акимович, кивая на жену. – Это она, преимущественно, занимается подобными делами.

Обмахиваясь ажурным веером, Елена Андреевна разглядывала с Лизой новые детские книжки с картинками. Она их только что накупила в магазине целый ворох. После того, как книги прочитает дочь, княгиня отсылала их в приют.

Журналист бегло скользнул взглядом по скамейке и снова заглянул в свой блокнот.

– Да, конечно, но с вашей супругой я поговорю позже, сейчас нет времени. Вот что мне хотелось бы уточнить, Павел Акимович. Мне удалось выяснить, что департамент отпускает всего две тысячи на содержание этого заведения, а порядка семи тысяч ежегодно расходуется исключительно из ваших средств.

– Пожалуй, и поболе будет, – подумав, ответил князь Лемешев. – С деньгами ведь всегда так: только открой кошелек, и пошло дело.

– Благодарю вас. А теперь позвольте сделать памятное фото для газеты «Народное благо».

Откуда ни возьмись, на перроне появился фотограф с треногой.

– Но погодите, погодите, милейший... Наверное, вы меня не поняли. Тогда бы уж хоть вместе с семьей.

– Сначала портретик для газеты! Ведь вы же, Павел Акимович, если не ошибаюсь, являетесь уроженцем здешних мест? Наша публика любит читать про известных земляков.

– Не ошибаетесь, вообще-то я родился в Твери. А в Норышкине у моей жены...

Впрочем, Виссарион Мушко все равно его уже не слушал. Отбежав в сторону, журналист крутился возле фотографа, давая ему какие-то ценные указания.

Павел Акимович поджал живот, который на всех фотографиях получался неприлично заметным, пригладил бородку клинышком, подстриженную по последней моде, и, не моргая, уставился в камеру. У него сегодня было слишком хорошее настроение, чтобы кому-то отказывать в таких пустяках.

Как там выразился этот журналист: «уроженец здешних мест»? Полная чушь! На самом деле князь Лемешев считал себя в душе гражданином мира и тяготился мелкими подробностями. Его буквально пьянили мысли об экзотических странах, дальних путешествиях, бескрайних просторах.

Была бы его воля, он бы всю жизнь только и кочевал по свету, переезжая из одной гостиницы в другую. Только чтобы номера в них были высшего разряда, со всеми удобствами, где шампанское к ужину подают исключительно в ведерке со льдом.

И почему Леночка стала такой домоседкой? Ее и в Париж-то теперь нелегко вытащить...

Уроженец здешних мест! Да Павел Акимович с детства играл только в пиратов и мечтал поскорее вырваться из этой дыры. Неделя в Норышкине – предел его возможностей! Дальше он умирал со скуки и начинал тихо на всех рычать.

Князь Лемешев, в прямом смысле, и глазом моргнуть не успел, как представители газеты «Народное благо» уже скрылись с перрона.

Елена Андреевна поднялась со скамейки и подошла к мужу:

– Мы отойдем ненадолго, Пашенька, – сказала она. – Ну, ты сам понимаешь. И... прости, дорогой, что я заставила тебя таскаться с нами по магазинам. Если бы мы поехали прямиком к поезду, могли бы лучше рассчитать время.

– Ну, что ты, Леночка... Я только рад... Наоборот, мне хотелось доставить тебе хоть какое-то удовольствие. Скорее бы Лиза подросла. Мы могли бы больше вместе путешествовать.

И глаза князя Лемешева слегка увлажнились от жалости к жене, которой приходилось снова на все лето закопать себя в Норышкине. Но что тут поделаешь?

Лиза – единственный и поздний, долгожданный ребенок, а Леночка оказалась примерной матерью. Хотя такая женщина могла бы блистать в свете, выступать на сцене, служить украшением самого изысканного общества.

Хорошо еще, что его жена обладала способностью придумывать себе какие-то бесконечные нелепые занятия. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось... Другая женщина на ее месте закатывала бы мужу беспрерывные скандалы, истерики и хандрила. И по-своему была бы права.

Князь задумчиво разглядывал носы своих новых лакированных ботинок. Даже в них тускло отражалось нестерпимо жаркое, летнее солнце. Почему Леночка не хочет наконец-то продать это свое норышкинское «родовое гнездо» и купить дачу где-нибудь на берегу Балтийского моря? Это же элементарно!

Кто-то осторожно тронул Павла Акимовича за край сюртука. Перед князем Лемешевым стояла какая-то незнакомая, бедно одетая женщина с узелком в руке.

– Ваше сиятельство, позвольте к вам обратиться, ваше сиятельство, – проговорила она, заискивающе заглядывая в глаза. – Вот ведь какая история... После смерти моего мужа я осталась одна с тремя малолетними детьми, старшей дочери моей в настоящее время десять лет... Но у меня нет никакой возможности, ваше сиятельство. Постоянным трудом приходится добывать средства на пропитание малым детям, которые сами еще не в состоянии...