Волга (стр. 5 )

– Давно? Лет десять, как будто, – подсчитал в уме Панин. – Но у меня такое чувство, что всю жизнь.

– Должно быть, часто видитесь?

– Я бы так не сказал. Если разобраться, всего несколько раз в жизни. Правда, однажды я целое лето прожил в ее имении. Ну и потом... как-то еще один раз встречались.

Девушка остановилась и заглянула Панину в глаза. Она явно ждала, что он скажет ей еще что-нибудь. Несколько важных слов, пока они наедине. Это же так просто! Но Алексей Сергеевич... молчал как чурбан.

– И всего-то одно лето? Тогда я точно ничего не понимаю, – пожала плечами Соня. – У меня каждое лето появляется десятки новых знакомых. И что с того? Нет, здесь явно кроется какая-то тайна. Так вы не приедете?

– Что вы, Соня, я непременно у вас сегодня буду. А вы случайно не знаете, в какой гостинице Лемешевы остановились? Я бы прямо сейчас навестил Елену Андреевну.

– Смотрите, какое нетерпение! И сразу вся работа побоку, да? – засмеялась Соня, но уже без прежней ласки в голосе. – Загадочный вы все-таки человек, Алексей Сергеевич. Никогда не узнаешь, что у вас на уме. Ладно, побегу, мне еще надо зайти по двум адресам. Обещайте мне вечером хотя бы первый танец.

– Обещаю, – сказал Панин, с улыбкой провожая взглядом стройную, ладную фигуру девушки, скрывшейся за углом.

Панин почему-то так разволновался при мыслях о предстоящей встрече с Еленой Андреевной, что сразу передумал идти домой. Он завернул за угол, присел на скамейку, закурил...

Не так давно Панин завел себе точно такие же сигары, как у Валентина Серова, и новая привычка придавала ему солидность, даже некоторую вальяжность.

Но сейчас табачный дым почему-то напомнил кошмарное, пропахшее копченой гарью лето 1905 года, зловещую тишину Норышкина...

Тогда, перед самым отъездом, Елена Андреевна вдруг распорядилась зажечь во всех комнатах свет, включить патефон и плотно задернуть на окнах занавески.

– Пусть думают, что мы здесь празднуем день рождения, веселимся, никого не боимся! – сказала она в каком-то веселом отчаянии.

Панин потом часто видел во сне одну и ту же картину: пустой, ярко освещенный дом, в котором гремит веселая музыка, а на километры вокруг – кромешная темнота, где таятся опасность, смерть, какие-то косматые чудовища. И Норышкино – как маленький остров в бескрайнем океане.

Наконец пришло время идти на ужин к гостеприимным Радовым, где всегда было многолюдно и весело.

Едва перешагнув порог гостиной, Алексей сразу же лицом к лицу столкнулся с князем Лемешевым. Короткая бородка Павла Акимовича, хотя и заметно поседела, по-прежнему торчала бойцовским клином, веселые карие глаза смотрели с детским любопытством. Говорили, благодаря своей «медвежьей хватке» князь Лемешев за последние годы чуть ли не удвоил свое состояние.

Впрочем, в медвежьей хватке Панин и сам мог убедиться, обменявшись с Павлом Акимовичем крепким рукопожатием. Чувствовалось, что князь Лемешев еще полон сил и в ближайшее время сдаваться не намерен.

– Хорошо, что вы пришли, Алексей Сергеевич, – сказал князь. – Леночка велела вас непременно разыскать и даже написала целый список вопросов. Вы же ее знаете! А я все думал: где вас искать? Мы ведь в Москве ненадолго, проездом...

– А где сама Елена Андреевна? Разве ее здесь нет?

– Она у нас сейчас на раскопках, батенька. Увлеклась теперь археологией, пришлось дать денег на экспедицию...

Павел Акимович оглянулся по сторонам, наклонился к Панину и прошептал доверительно:

– Ну, милейший, тут уж я точно решительно ничего не понимаю! Какие-то ржавые железки, поломанные черепки... Вы бы только видели это уродство. Кому все это нужно? Я еще понял, когда она просила у меня деньги на журнал, на все выставки, музей русской старины. Там хотя бы есть на что посмотреть!

– Говорят, вы помогли Балуа с его последней выставкой? вспомни \ Панин.

– Мда-а-а, впечатляет, батенька. А сколько туда пришло всякого народа! Из художников – почти все наши старые знакомые. Но эти ржавые гвозди, подковы! И вы бы только видели, как Леночка трясется над всей этой чепухой... А потом ведь непременно кому-нибудь дарить будет. Попомните мое слово!

– Непременно будет, – улыбнулся Панин. - Кажется, я даже догадываюсь, когда у Елены Андреевны возник интерес к археологии. Значит, она здорова?

– Здорова-то, да не совсем. Хотя бегает по горам, как девочка. И откуда в ней только силы берутся? Мне-то уж и ездить никуда неохота, не то что своими ногами... А хотите знать, зачем я в Тверь еду? Тамошние градоначальники надумали нас с Леночкой в почетные граждане записать. Любят меня все же в родных краях. Поди, и медаль на шею будут вешать. Вот жена и велела, чтобы я за двоих на празднике отметился. Не скрою: чертовски приятно. Да только я-то здесь почти что и ни при чем.

– Даже если бы вы ничего другого не сделали, кроме журнала «Хвала искусству», вам и то, двоим, нужно памятник при жизни поставить.

– Ясное дело: каждый кулик свое болото хвалит, – засмеялся князь. – А другие все больше музеем русской старины восторгаются. Вполне симпатичный получился у нас музейчик. Говорят, в России в провинции нет ничего подобного. Открываем ко Дню города новую экспозицию. Я хоть и видел все вещицы неоднократно, но все равно еще раз с удовольствием взгляну...

– А нет ли там женского портрета из черного бисера? – спросил Панин. – Ну, такой мрачный... сама вышивала.

– Нет, что-то не припомню... да разве ей сейчас до вышивок? Вся в раскопках, батенька. Копаем день и ночь.

– Вот и славно. Значит, у нее все хорошо.

– Но там есть много других вещиц. Эх, какой там старинный кисет! А еще чеканка...

Панин рассеянно слушал князя, а сам шарил глазами по залу. Он все еще никак не мог свыкнуться с мыслью, что встреча с его лучшим другом – Еленой Андреевной – снова откладывалась на неопределенный срок. К тому же...

– Погодите минутку, я сейчас, – не выдержал он все-таки. Быстрыми шагами Алексей направился к окну, где сидела дама,

с которой он давно не спускал глаз: золотистые, распущенные по плечам волосы, знакомый поворот головы... Может быть, Павел Акимович его просто разыгрывает, а сам приготовил сюрприз? Князь Лемешев всегда любил пошутить и потом первый же хохотал над простаками чуть ли не до слез.

Женщина повернула голову, и Панин увидел молодую, да нет – совсем юную княгиню Лемешеву. Только глаза были немного Другие: зеленые, смешливые, похожие на два спелых крыжовника...

– Елена Андреевна? Лиза? Вы?

– Алексей Сергеевич? А мы с папой вместе на пару дней вырвались в Москву. Что вы так на меня смотрите?

– Просто никак не ожидал, – озадаченно пробормотал Панин, разом потеряв все свое красноречие. – Но... вы так сильно изменились.

– Да мы с вами сто лет не виделись? Почему? А помните, как я все время пряталась?

– На этот раз вы...как-то уж слишком хорошо спрятались, Лиза. Можно и не узнать.

За эти годы Лиза Лемешева успела превратиться в красивую, взрослую девушку. Пожалуй, даже чересчур красивую...

Лиза смотрела на него серьезно, испытующе, без тени улыбки. Панин вспомнил, как она впервые посмотрела на него, выглянув из-за кресла, и отчего-то еще больше смутился.

– Так и будете стоять столбом, пан Алеша? – спросила Лиза. – Можно я по-прежнему буду вас так называть? Вы еще не передумали на мне жениться? Открою вам один секрет: папа нарочно взял меня с собой в Москву, чтобы присмотреть жениха. Он все-таки такой у нас смешной, правда? Совсем стал старомодный. Но я потом все равно поеду на раскопки, к маме. Ну, что вы все время молчите?

Панин поднял глаза на зал, по которому передвигались, кружились в пестром вихре какие-то люди.

За колонной мелькнуло недовольное лицо Сони Радовой, затем – крепкая, коренастая фигура князя Лемешева, который отплясывал давно вышедшую из моды польку с какой-то высокой дамой, острый, «мефистофельский» профиль хозяина, яркий галстук художника Коровина...

Но все эти милые, хорошо знакомые люди вдруг показались Панину ненужными и совершенно лишними в этой комнате. Все они были лишь одной большой «живой картиной», фоном к чему-то самому важному...

– Обещаете, да, пан Алеша? – спросила Лиза.

Панин немного отвлекся и прослушал, о чем она еще спрашивала.

Но торопливо ответил: да, да, да.

***

Однажды князь Лемешев получил письмо следующего содержания:

«Здравствуйте, Павел Акимович!

Уже много раз я собирался написать это письмо, но всякий раз откладывал. Кем я был, когда впервые приехал в Норышкино? Глупым, самодовольным болваном, вот кем. Но там у меня словно открылись глаза на себя самого. Простите, что опять пишу о себе.

А ведь я решился написать это письмо, чтобы защитить честь Елены Андреевны.

Признаюсь честно, однажды мне по глупости показалось, будто Елена Андреевна тайно влюблена в меня. А знаете, почему? Никто прежде не обращался со мной так ласково и внимательно, как она. Даже моя мать, которая много болела и рано умерла. Вот у меня и появился в голове всякий вздор.

Но потом я заметил, что не только я, но и другие точно так же думают. И таких людей оказалось очень, очень много. Может быть, просто все мы мало видели настоящей доброты?

И все-таки это не любовь, а что-то совсем другое. Ладно, лучше я буду только о себе говорить. Почему-то всякий раз, встречаясь с княгиней, я еще больше молодел... В юности, оказывается, тоже можно и молодеть, и стареть. Наверное, это странно звучит. Но я пока не могу найти других, более понятных слов.

А однажды я понял, что Елена Андреевна обладает редким даром. Она умеет человеку самого себя подарить. Ведь за каждым новым делом стояли люди, у которых вся жизнь потом менялась. Может быть, это и есть самая главная благотворительность?

Простите, что пишу так сумбурно и нелепо. Она всегда была вам верна и ни в чем не виновата. Пожалуйста, берегите ее и Лизу.

Наверное, это письмо я тоже не смогу отправить. Ведь я вам уже не первый раз пишу, да все никак не осмелюсь...

Ваш преданный друг –

Алексей Панин. Москва».

Саратов, 2006 г.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Наверное, это немного необычный жанр: исторический мини-роман. Он появился из желания рассказать очень многое, но – быстро, и всего на нескольких десятках страниц показать панораму времени. Ведь современный читатель так нетерпелив и тороплив! Мини-роман – это когда в тексте переплетаются реальные исторические факты и выдуманные судьбы, известные имена и нафантазированные ситуации, аромат ушедшей эпохи и трезвый взгляд из сегодняшнего дня. Почему бы и нет?

Однажды меня поразила одна уникальная личность – княгиня Мария Клавдиевна Тенишева. Русская меценатка, художник-эмальер, основательница смоленского Музея русской старины. Она была крупнейшим коллекционером, оставившим нам три коллекции: русской графики (Государственный Русский музей), декоративно-прикладного и народного искусства. А еще – оперной певицей, писательницей, искусствоведом, педагогом, неутомимым общественным деятелем, благотворительницей, субсидировавшей художественный журнал «Мир искусства», археологом...

Николай Рерих назвал эту личность одним емким словом – «созидательница». И таких людей в России было много, на них держалась и строилась великая российская культура.

Сейчас имя Марии Клавдиевны Тенишевой почти забыто. В лучшем случае, его знают только искусствоведы и музейные сотрудники. Она все отдала России, но после революции остаток жизни провела в эмиграции, а похоронена в небольшом имении Вокрессон близ Парижа.

В «Портрете из черного бисера» – лишь слабые отблески этой блестящей, трагичной, жертвенной судьбы. Впрочем, я не пыталась рассказать о жизни Марии Тенишевой – об этом нужно написать большой исторический роман. Но ее образ заставил меня задуматься о русских благотворителях и, может быть, издать вздох восхищения в виде мини-романа.

От автора

ОСТАНЕТСЯ МОЙ ГОЛОС

Наталия МЕДВЕДЕВА

(3.09.1943 – 11.08.2000)

Наталия Медведева родилась в Саратове. После окончания школы с золотой медалью поступила на физический факультет СГУ. В студенческие годы – с молодежным поэтическим театром «ДАНКО» была на гастролях в Сибири и за полярным кругом. Кроме профессионального чтения стихов занималась музыкальным оформлением спектаклей по стихам Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского. После окончания СГУ работала инженером, учителем физики, заведующим учебной частью, преподавателем подготовительных курсов СГУ. В нелегкие девяностые годы была старшим администратором в театре драмы.

С 1963 года участвовала в работе литературных студий при Саратовской писательской организации, публиковалась в областной периодической печати, в сборнике стихов и прозы «Волжские зори», в «Дне волжской поэзии», в журналах «Литературная учеба» и «Москва», в сборнике «Двадцатилетние двухтысячных». Дом Наталии Медведевой был известен своими поэтическими субботами, где бывали многие из известных в настоящее время поэтов и журналистов Саратова.

ТИХИМ СВЕТОМ СИЯЕТ ДУША

[Публикация из архива Николая Куракина]

АКАЦИЯ

Вдоль улочки тихой, короткой

На желтый акации цвет

Мы мчались ватагой неробкой

Из послевоенных лет.

Нам застил склоненья, задачки

Акации солнечный свет:

Ее золотые «собачки»

Нам были вкуснее конфет.

А после – стручки наливались,

И, вылизав мякоть бобков,

Как весело мы заливались

Оркестром стручковых свистков...

С тех пор утекло полстолетья.

Квартал загазован и пуст.

Лишь тихо в душе моей светит

Акации солнечный куст...

***

...Меж пальцев, меж ресниц, а коль угодно –

между листком и кончиком пера –

сквозь тонкую мембрану, сквозь сегодня

уходит наше завтра во вчера.

Меня вчерашней – нет. Сегодня я иная.

Я девочку туманно вспоминаю:

она была, жила и умерла,

родив меня, как колос из зерна.

Умру и я, рождая новый колос...

Но цепи превращений есть предел:

уйду навек, оставив горстку дел.

А что еще? – останется мой голос!

Осуществленья жаждет все, что будет,

мембрана дня вибрирует, как бубен.

Мольбою о любви останься в ней,

мой голос, мой ребенок меж людей...

***

Верните мне любовь,

как боли – исцеленье,

как умершему – боль,

Сальери – вдохновенье.

Слепцу, скопцу вдвойне,

забывшей – вкус и запах,

оглохшей так внезапно,

что в этом мире мне? –

мне, знавшей мир иной:

сплошным сердцебиеньем

он весь, как лес листвой,

дрожал песнетвореньем,

он весь кровоточил

то радостью, то мукой,

он следствий и причин

не поверял наукой...

Молю: ценой любой,

любой ценой, поверьте –

верните мне любовь

хотя б за миг до смерти.

***

Напоите ль насмерть,

Да хмельным винцом,

Уложите ль навзничь,

Да лихим свинцом –

Слово то, заветное,

У меня одно:

Тихо-незаметное,

Словно речки дно.

Как без верна русла –

Нет реки,

Так и мне без Руси –

Ни строки.

Там, где узко-мелко,

И ручей – звончей.

А слова-подделки

Верных слов – звучней.

Промолчу поэтому.

Ты прости меня,

Боль-любовь поэтова,

Русь моя...

***

Ф. Поленову,

Н. Сусяовичу

Пусть Таити или Гаити

Увидать мне пока не пришлось,

Слышу пение солнечных нитей,

Пронизавших березы насквозь.

Словно зерна обронены в пашню,

Где лучи упадают в траву,

К солнцу тянутся блики ромашек

И вплетаются в синеву...

Повидаю далекие страны,

Порт-Антоньо и мыс Хаттерас,

Но вернусь вот на эту поляну,

Лишь почую последний свой час.

И навеки останусь я тут,

На березовом буйном погосте,

И ромашек пушистые гвозди

Сквозь ладони мои прорастут.

Но пока это все нам далече.

Океаном пространств и времен

Мы поэзии теплые свечи

На морях и на суше несем.

МОРЕ

За строкою – две новых строки...

Море долгую песню слагает.

Бесконечно слагает стихи,

и волна на волну набегает.

Наши взлеты и наши грехи,

как толпу зеркала отражают,

море перелагает в стихи –

и волна на волну набегает.

Море вечно, да дни коротки.

Время след наш двойной размывает.

Пара строчек запала в стихи –

и волна на волну набегает.

Кто велики пред ним, кто мелки?

Словно гулкую гальку катает:

Жизнь и Смерть, и Любовь, все –

стихи, и волна на волну набегает.

О бессилие мудрых стихий!

Мы уйдем – и никто не узнает...

И кому прочитает стихи?

Лишь волна на волну набегает...

ВОСХОД

Начало моего рассказа

Укрыто в предрассветной мгле,

В предгорьях Главного Кавказа,

За миг до света на земле.

Как смесь поэзии и прозы,

Несущая высокий вздор,

Белье крахмальное с мороза

Напоминали груды гор.

Оповещало их мерцанье,

Хотя внизу лежала тьма,

Что для великого купанья

Та затевалась кутерьма.

Купали Рыжего Младенца,

Как день – иль сто веков назад.

Зари махровой полотенце

Вселяло утренний азарт.

Пеленки расшвыряв, к купели

Дитя огромное несли,

Изъяв его из колыбели –

Из горизонта там, вдали.

Отфыркиваясь, ерепенясь,

Оно крутило головой,

Так, что разбрызгиваясь, пенясь,

На берег вылезал прибой.

Глаза зажмуривши, орало

На белый свет, как на весь дом,

И мыльнопенное мочало –

Висело облако на нем.

Потом, умытое с восхода,

Играя с синею волной,

К игрушечному пароходу

Тянулось тонкою рукой...

А море, солоно от пота,

Не затихало ни на миг,

И волн упругая работа

Вносила юность в старый мир –

Они с камней, обросших мхами,

Сдирали прочь осклизлый слой

И пляжем гулко громыхали,

Как бы стиральною доской:

Ложась на гальку пенной пленкой,

Смывая пошлость мшистых слов,

Стирали старые пеленки

Для нарождавшихся веков.

И эта яростная чистка,

Клокочущая эта явь

Звала Поэзию включиться

В быт мирового Бытия:

Не брезгуя скрести и чистить,

Стирать, сдирать наносный слой,

Чтобы свободно и лучисто

Всходило солнце над землей.

И сил не тратить, чтоб напрасно

Внимать хвале или хуле,

Но – жить так юно и прекрасно,

Как в миг рассвета на земле.

ЗВЕЗДНЫЕ СОНЕТЫ

I. АТОМЫ ВСЕЛЕННОЙ

О, какие ветра загудели!..

В эту ночь мне уже не уснуть.

Выбираюсь из сонной кудели

В спящий город, мой Млечный Путь.

С неба – помесь дождя и метели,

Небо – желто-молочная муть..,

Поборматывают чуть-чуть

Утомленные звезды в постели.

Я гляжу в ваши черные окна,

Как могло б электронное око,

Одаренное зреньем любви:

Люди, искры бессмертной Вселенной!

Тех же атомов вижу биенье

В дальних солнцах – и в вашей крови.

II. ИСКРЫ ЛЮБВИ

Момент зачатья – вот твой миг рожденья.

Зачатие всегда – момент любви:

На годы ли, на краткое ль мгновенье,

На счастье трудное, на легкое ль забвенье,

Высокий пыл сердец иль жар в крови –

Зачатие – всегда момент любви.

И ты в себе, желай иль не желай,

Несешь огонь, зароненный однажды, –

Ты, утоленье чьей-то краткой жажды,

Иль выплеск страсти, бьющей через край,

Но ты – желай того иль не желай –

Несешь огонь, зароненный однажды.

В горчайший миг о нем не позабудь,

Чтоб эту искру–в чью-то жизнь вдохнуть.

III. СВЕТ РОЖДЕНИЙ

Я верю в бога. Знаю имя бога.

Весь свет Вселенной – ласк его следы:

Мерцает в черном Млечная дорога,

Рождается планета у звезды,

Дитя из материнских недр всплывает,

Былинка прорастает сквозь бетон...

Бесчисленных рождений свет сияет:

В гиганте и в крупинке – всюду он.

Жизнь – сад, где мириадами бутонов

Повелевает свод его законов:

Пульсируют и звездный свет, и кровь

Им в такт. И человечества дорога,

И Млечный Путь – едины.

Верю в бога

С простым всесильным именем –Любовь.

IV. МАТЕРИНСТВО ЗЕМЛИ

Земля моя, дитя звезды недальной,

Ты повзрослела, ты отяжелела.

Всей прошлой жизни, гордой и печальной,

Могила братская–твое большое тело.

Могила, где граница на границе,

А мертвым снятся весны, не бои.

И так боятся вовсе не родиться

Доселе нерожденные твои.

Не тяжела ль беременность грядущим

Тебе, познавшей без числа утрат,

В ракетном веке, яростно ревущем,

Истоптанной подковами солдат?

Колючей проволокой стянут твой живот –

Каким он будет, твой грядущий плод?..

«ТИТАНИК»

Через беды, туман и обман

вновь плывем в непроглядном тумане.

Пьет команда, и пьян капитан,

трюмы полны оборванной пьяни.

А в салонах на палубе VIP

блещут люстры и плещут оркестры.

Фейерверков сверкающий вид

заслоняет зияние бездны.

Потасовка идет у руля:

каждый алчет кто званья, кто чина,

позабыв, что под ним не земля –

Океанская дышит пучина.

Выживаем, а не живем.

И обрыдло глядеть в их «харизмы».

Как меж Сциллою и Харибдой,

мы плывем меж враньем и ворьем.

Нас иная пора – не застанет.

Веселись и бесчинствуй, народ!

Словно айсберг судьбы, на «Титаник»

наплывает двухтысячный год...

БУДЕННОВСК, 1995 ГОД

Пока бессмысленно глазела,

Как черным становился Белый

И как свои в своих палят,

Толпа –

Прилюдно и приденно

Из танка пущенный снаряд,

Года попутав забубенно,

Сквозь Белый дом влетел в Буденновск,

Где белых коек сбился ряд,

Больные стонут обреченно,

И роженицы голосят,

И нашей совести не деться

От крика слабого младенца:

Нам эти дети не простят!

1998

ХРАМ В НОВОМ АФОНЕ

...Есть чистота, которая страшна,

Когда она проглянет, как со дна –

Со дна глубин твоей шальной души,

Со дна небес в полуночной тиши.

Был старый храм. Как били по глазам

Там сурик с позолотой пополам

И множество неведомых, слепых,

Нелепо размалеванных святых.

Но, голову подняв, ты замирал...

Не верящий ни в бога и ни в черта,

Вдруг, каясь и виня себя за что-то,

Ты тихую молитву сотворял.

Там девочка была. Ее черты,

По-детски округленны и чисты,

Оправой были тонкою, не боле,

Для двух озер огромной синей боли.

Так сквозь весенне-юную листву

Глядит в глаза и вопрошает немо

Прощающе-всевидящее небо,

Что стон веков вобрало в синеву,

Что видело и кровь, и грязь, и грех,

В своей огромности беспомощное деться

От них куда-нибудь. И вот прощает всех

С величьем мудрости и бескорыстьем детства.

О, высшего страданья чистота,

О, девочка, пречистая мадонна!

Дай боли, что в душе твоей бездонной,

Мне причаститься. Разомкни уста!

О девочка! О чистоте молю.

Твоей слезой глаза мои залиты.

Не отвергай, молю, прими мою

Последнюю и первую молитву.

О девочка моя! Прости, прости,

Что не дано мне твоего пути,

Что стала я иною, чем была,

Что если и горю – так не дотла.

Прости за то, что как-то не всерьез

Люблю все то, что я люблю до слез.

Прости за то, что в темной тишине

Боюсь бывать с собой наедине.

Прости, что среди мелкой суеты,

В веселье и в печали непросты,

В себе мы душим ту живую боль,

А задушив – любуемся собой!

Бой без потерь, любовь без жертв,

Пустой ли звук, красивый жест –

Прости все то, что напоказ.

И то, что скрыто внутри нас –

Что убиваем, не родив,

Что погребаем, не убив,

И, заживо погребено,

В нас бьется и кричит оно!

О, слух и зрение замкнуть,

Бежать, бежать куда-нибудь

Вперегонки с самим собой...

...Но настигает эта боль,

Как девочки моей глаза,

И скрыться от нее – нельзя.

***

Мне, уставшей от толп, мне, уставшей от дней,

погадай, ночь-цыганка, на двух зеркалах.

Жизнь проходит, уходит... что знаю о ней? –

просто птица на легких крылах.

Ночь стоит, как вода, без тепла и огня.

Не мигая друг в друга глядят зеркала.

В бесконечных ладонях сжимают меня

два блистающих тьмою стекла.

И бездонен тоннель, и глядят зеркала,

и в толпе, что в пустыне, – зови не зови...

Я у смерти прошу, что мне жизнь не дала:

тишины и любви.

ЗЕЛЕНАЯ ЗВЕЗДА

Любимый мой, последняя звезда

глядит на нас и, уплывая, тает.

И ночь стоит, как темная вода,

как пропасть, что мгновенья глотает –

нет, не мгновенья! – капли наших душ.

Останови! – как больно истекает

душа... Разбей же все часы, разрушь

проклятый циферблат небесной сферы,

останови плывущую звезду,

и я навек тогда в тебе взойду

зеленым светом нежности и веры.

И ты – во мне. Вне времени, без меры!

Сплетенье душ и тел, судьбы и рук –

как совершен застывший этот круг

любви... Замри... Я здесь, с тобой...

Но частый стук –

что делать с ним? Спешащим метрономом...

Стучат сердца и мчат нас через ночь

в рассвет, где мы разъяты... В утре новом,

где мы – не мы, как жить? Не превозмочь

нам времени катящейся лавины.

Так крепче обними! Нас на две половины

лишь завтра разобьет. Мы здесь – одно,

пока чернеет сонное окно.

Без сил, без слов... Беспомощной слезою

в моей руке лежит твоя рука.

Я здесь, с тобой... Но времени река

уже разносит нас. О, как я взмою

над горечью разлуки, над бедой,

и ты со мной, во мне, любимый мой!

...Но как лететь, когда немеют крылья,

любовь моя, и сила, и бессилье?..

***

Сколько было обещано,

сколько было потерь...

Я – счастливая женщина:

ты со мною теперь.

Сколько лет покалечено –

ах! – беда не беда...

Я – счастливая женщина,

я тобой молода.

Обогреемся встречами –

что разлуки считать!

Я – счастливая женщина,

я тоскую опять.

Где-то прошлого трещины –

ах! – судьба не судьба...

Я – счастливая женщина,

я в глазах у тебя.

Это все – не навечно нам:

час настанет – уйдем...

Я – счастливая женщина,

мы сегодня вдвоем.

Жизнь сквозяще просвечена,

словно в осень листва.

Я – счастливая женщина,

я тобою жива.

***

Ирине Крайновой

Да пребудешь ты нежно хранима

ненадежною нашей судьбой,

эбонитовая Ирина!

Белый ангел парит над тобой.

Как в стремлении к вечной расправе

жизнь летит, наши планы круша!..

Но, прекрасная в черной оправе,

тихим светом сияет душа.

АКРОСТИХ

Мне снится юным старый друг.

И юность – словно света круг,

Хранимый в памяти подспудно;

Актер в луче прожекторов,

Играющий случайно, вдруг,

Легко, наивно, безрассудно...

Увы! Счастливый дар богов,

Что ж так смущенно умолкаешь,

Едва рассудка взор встречаешь?

Размеренная поступь лет

На все кладет свой тяжкий след;

Изверившийся, ты сникаешь;

Шелка надежд секутся, блекнут...

О, лицедей! Пусть ты повергнут –

Все твои грезы, смех и плачи

Уста забыли – сердце прячет.

1979

ПАМЯТИ ИОСИФА БРОДСКОГО

Что сказать о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но покуда мне рот не забили глиной,

Из него будет раздаваться лишь благодарность.

И. Бродский

Тихо, осиротело

тело – души футляр.

Благословенье телу, несшему

Божий дар

бедной планете – на вынос

в чреве сердца и лба.

«Географии примесь

к времени – есть судьба».

Нашей судьбе единой –

Риму, Нью-Йорку, Москве –

остался тот голос дивный

для постиженья в себе.

Далей пространств безграничных,

Божьего слова в тиши,

слияния душ полунищих

в единстве вселенской души.

Я ЖИВУ

От рожденья до смерти – лишь миг,

а для жизни – открытая вечность:

так места, где бываем, конечны,

а сознанью – распахнут весь мир.

Я живу – и в родную планету

я врастаю узлами корней.

Я живу – и душою своей

я родима вселенскому свету.

Я живу – и злодейство, и гений

дальних пращуров клетки несут.

Я живу – свет грядущих рождений

я храню, как священный сосуд.

Я – лишь краткая вспышка сознанья

в бесконечном кругу бытия.

Но кирпичик в бессмертное зданье

Бог вложил под названием – «я».

***

Как тонкий тянется дубок

в стремленье стать могучим дубом!..

Природа, зная назубок

урок извечный, ходит кругом,

где ни начал и ни концов,

лишь ливень, аромат цветов,

и снег, и смех, и вдохновенье,

рассвета юное рожденье,

и смерть – не горше, чем закат,

и расставанья не грозят

тому, кто в этот хоровод,

как в реку вечности, войдет,

где нет утрат, но вновь и вновь –

жизнь, слезы, память и любовь.

ИЗ ВЕНКА СОНЕТОВ «ЖИЗНЬ»

...Ее беспечность – старцев утешенье.

Ликуй, о Жизнь! Мы будем, мы придем

травой, цветами, проливным дождем:

живому – все живое продолженье.

Зверь, птица, человек и слабое растенье –

пусть беззащитно все перед своим концом,

но мощно братство вечного рожденья,

пока живет земля, пока цветет наш дом.

Прекрасна цепь закатов и рассветов.

Жизнь бесконечна, как венок сонетов,

что разнотравьем пестрым увенчал

историю, где нету послесловья.

Где словно у начала всех начал,

Склонилась жизнь над детским изголовьем...

ДОРОГА К ПУШКИНУ

ПОЭМА

1.

<В ПУТИ>

Едва Варламова звонница

По Пскову шлет рассветный звон,

Сплошь гипсово белеют лица

Во тьме автобусных окон.

Звук, возникающий спросонок,

Как колокол, далек и звонок,

И в сердце тесно сплетены

Рожденье песни и рассвета,

Предощущение Поэта,

Предощущение весны.

Тем временем автобус мчится.

Вот черно-белой чередой

Мелькают скирды, вяз седой,

Сад, пятистенок вереница

И след, оставленный войной:

Солдат с поникшей головой –

Священных мест освободитель

С убитым другом на руках.

И что сильней, чем этот прах,

Чем гордый горестный воитель,

Расскажет о любви в веках

К тебе, поэзии обитель?

Две серебристые ветлы

Печалью чистою светлы:

Под снегом тихо дышат ели,

Предавшись утреннему сну.

Чуть шапки их зарозовели –

Грай галок рушит тишину,

И просыпаются оттенки,

И пробегают в тальнике,

Где красный с сизым впеременку

Зеленым тает вдалеке;

Желтеет зимника пергамент,

Чернеет тонкой речки нить...

Но ганнибалов темперамент,

Но жар души, но жадность жить,

Прорвав и почву, и столетья,

Вдруг воспаляют дух и взор

И солнца пламенною медью

Восходят из окрестных гор.

Навстречу чаши гнезд подъемлют

Дубы, раскидисты, мощны,

И сосен вещие струны

Поют преданья старины

И восславляют эту землю,

И возвещают ход весны.

О, Пушкин! Вечная весна! –

Весна души, весна природы,

Дыханье почвы и народа

И сердца чистая струна.

2.

СОФИКО В МИХАЙЛОВСКОМ

...По магазинам бегала,

Хватала что попало:

«Послушай, что я делала?

Ай, мало, слушай, взяла!»

Так фразы искажались,

Понятные едва,

Что в сердце билась жалость

За русские слова.

И только материлась

Так смачно и легко

Под хохот: «Сделай милость,

Еще раз, Софико!»

Каким же ветром эту

Армянку занесло

К российскому поэту

Во псковское село?..

Но вдруг переменилась,

Полузакрыв глаза,

Как будто что приснилось,

Что высказать нельзя,

И, детство вспомнив словно,

И доброты напев,

Сказала, каждым словом

Картавя нараспев:

«Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя!

Одна в глуши лесов сосновых

Давно, давно ты ждешь меня...»

... Одной тоскою мучась,

Летели вместе вдаль

Армянская певучесть,

Российская печаль,

И не было чудесней

Гортанных этих слов,

Как нет прекрасней песни,

Чем нежность и любовь...

3.

В СВЯТОГОРСКОМ МОНАСТЫРЕ

Здесь нет его. Пуста гробница.

Иначе почему, скажи,

Так весело свистит синица

Без зла, смущения и лжи?

И монастырские постройки

Не колокольный будит звон,

А бубенцы удалой тройки,

Промчавшейся сквозь тьму времен,

Несущейся, сшибая иней,

Пьяня и души, и умы,

Разъезженной дорогой зимней

На новых проводах зимы.

...Года прошли. Уже сто сорок

Три минуло с тех горьких пор,

Но все не замерзает Сороть,

Где жег ее тот взгляд в упор,

Где, влившись в ширь и глубь Кучане,

Сохранна певчая струя –

Та, не замерзшая на грани

Небытия – и Бытия.

Здесь всякая печаль и корысть

Сойдут, как талый лед, с души

Под взглядом, оживившим Сороть

В снегах Михайловской глуши.

Здесь время терпит пораженье,

Здесь пенье сосен, снег и свет,

Здесь длится чудное мгновенье

Все полтораста с лишним лет.

Поет, и высится, и длится,

Что было б без него – пустырь!

Приди, кто в этом усомнится,

Во Святогорский монастырь –

Здесь нет его! Он был лишь ранен.

России певчая струя,

Он влился в нас, вовек на грани

Небытия – и Бытия.

Елизавета МАРТЫНОВА

Елизавета Мартынова родилась в 1978 году в Саратове. Окончила СГУ им. Чернышевского. Аоцент кафедры русского языка и культуры речи в СГАУ им. . Публиковалась в журналах «Волга – XXI век», «Введенская сторона», альманахе «Новые писатели» (Москва, 2007). Член Союза российских писателей.

ГОЛОС ЛЮБВИ

(О ПОЭЗИИ НАТАЛИИ МЕДВЕДЕВОЙ)

Осуществлены жаждет все, что будет,

мембрана дня вибрирует, как бубен.

Мольбою о любви останься в ней,

мой голос, мой ребенок меж людей.

Н. Медведева

1.

...БЛАГОСЛОВЛЯЮ МИЛЫЕ ЧЕРТЫ...

Я не верю в смерть. В смерть поэта тем более. Не потому, что «рукописи не горят». А потому, что истинный поэт пишет только о Жизни, продолжает ее, наделенный даром пророчества в прямом, безо всяких скидок на метафору, смысле.

«Господь вложил в тебя искру Свою. И. дал тебе чтобы искра горела в тебе во славу Его. И это – твой долг перед Господом. Аминь» (Наталия Медведева).

Мне не довелось встретиться с Наталией Медведевой при жизни. Но читаю ее стихи, и появляется ощущение, что знакомство состоялось, хотя и за пределами нашей бренной реальности, в том бессмертном мире, который «весь, как лес листвой, дрожал песнетвореньем».

В воссозданном в начале двухтысячных литературном салоне Бориса Медведева царила атмосфера памяти о ней. Ярком, неординарном человеке и замечательном поэте. Друг Наталии Медведевой, журналист Ирина Крайнова, сумела в своих очерках свести воедино все линии творческой (а иной у поэта и быть не может) биографии. Портреты молодой Наталии Михайловны, стоящие перед книжным рядом, картины и книги – все представлялось мне, приглашенной к Медведеву на святочной неделе 2001 года, овеянным светлым волшебством поэзии. Словно бы я совершала путешествие в страну прошлого, в 80-е годы минувшего века. И теперь собрались многие из тех, кто приходил к Медведевым 20 лет назад: Михаил Муллин, Светлана Кекова, Михаил Лубоцкий, Николай Куракин, Александр Амусин... Было чтение стихов любимого ею Максимилиана Волошина и, конечно, ее собственных стихотворений. Запомнился мне щедрой своей живописью дифирамб выставке цветов, которую поэт видит словно в разных измерениях: цветового спектра, музыки, речи, и цветочный базар превращается в сияющий космос.

И все это – вместе,

И все это – сразу,

И это не вместит

Беспомощный разум –

Подумайте сами! –

А думать легко ли,

Когда чудесами

Пропахли левкои.

И рядом – завораживающая музыка моря и скал, когда различаешь гул гневного прибоя, долго недоумевая потом, как из простых и обыкновенных слов получается такое чудо. «Там гряда высока, / там о море и скалы / рвет и ранит бока / тело грузного вала. / Ограняет гранит, / Вьет упруго и грозно, / острой грани дарит / раны белую розу...» Тогда я для себя открывала неизвестного мне доселе поэта, «иной мир» – «сплошным сердцебиеньем / он весь, как лес листвой, / дрожал песнетвореньем, / он весь кровоточил / то радостью, то мукой, / он следствий и причин / не поверял наукой».