Волга (стр. 9 )

– Что? Горячо? То-то и оно!..

Видно, масленка засорилась, масло не поступало, и подшипник нагрелся. А как Михаил Евгеньевич знал Волгу! Бывало, стоишь на палубе, смотришь вперед и гадаешь, что там за поворотом. А он как бы читает твои мысли и говорит:

– Сейчас из всех деревень деревня покажется: в одну улицу от самого берега – длинная-длинная, и часовня в конце.

И верно.

А уж пароходы он узнавал задолго до встречи. Вот из-за зеленого бора, полуостровом выступавшего в Волгу, вывернулся буксир, ведя за собой караван «железок». За его рубкой над трубой взметнулся белый столб пара и не успел еще растаять в синеве неба, как мощный гудок заполнил гулом воды и берега. Наш ответил. Штурвальный вышел и помахал белым флажком, то есть, как полагалось, дал отмашку.

– Это «Добрыня Никитич», – сказал Михаил Евгеньевич.

– А как вы узнали? – удивился я.

– По гудку, милок, по гудку. Слышу – он!

– У «Ильи Муромца» и «Алеши Поповича» такие же ревуны, – колко вставил Иван Мордвинов.

– Такие, да не эдакие! – Михаил Евгеньевич поднял голову, готовый вступить в спор. – У «Ильи» приземистей, басовитее, а у «Алеши» бархатистее, упружистее, звонче.

«Никитич» прошел по левому борту, натужно отталкивая плицами буруны с белыми гребешками. А впереди – опять встречный и белое облако за трубой. Резкий, с оттяжкой гудок рикошетом отлетел от воды, взмыл ввысь и где-то там в синеве рассыпался серебром.

– Это - «Орел».

– И вы по гудку можете узнать любой пароход?

– Ну что ты, милок, сколько их! Но у знатных гудки отменные, свои, подобранные. Хозяева сочинителей музыки нанимали, мастеров одаривали за секреты. Так-то, милок, так-то... – и Михаил Евгеньевич привычно вытирал бородку клетчатым платком.

С тех пор и я стал прислушиваться к гудкам, особенно пассажирских пароходов. И даже сейчас бы мог узнать, какой гудит, – «Спартак» или «Володарский»...

Гудки не смолкали, день и ночь вели разговор – Волга жила. Из всех гудков самый мощный и отличительный был у самого сильного на Волге парохода «Степан Разин». Он звучал как отдаленный звон колоколов престольных церквей, слившийся в единый, непрерывный гул, и слышался тревожным, призывным вечевым набатом. И как бы нужно было тогда гудкам всех пароходов слиться воедино с гудком «Степана Разина», призывая народ к защите Волги. Не сжималось бы сейчас сердце от боли, видя бескрайние просторы неживой воды...

...Лайнер бороздит водохранилища, под толщей мутной воды покоятся почти двадцать миллионов квадратных гектаров лугов и лесов. А ведь каждый гектар луга давал тридцать – сорок центнеров разнотравья, а гектар лесов за вегетацию выделял миллион кубических метров кислорода. Затоплены тысячи озер, ериков, родников, малых рек, плесов, заливов, островов... Не стало сотен деревень, сел, часовен, церквей и монастырей...

Еще в начале века священнослужители предвидели, к чему приведет зарегулирование равнинных рек. В начале века было создано несколько проектов перекрытия Волги и Камы. Воспротивились главы Самарской и Пермской епархий, в прошениях к царю они утверждали, что плотины погубят всю Божью благодать...

Есть тому документальное подтверждение. В июне 1913 года епископ Самарский и Ставропольский направил графу Орлову-Давыдову следующую депешу: «Ваше сиятельство! Призываю на

Вас Божью милость, прошу принять архипастырское извещение. На Ваших исконных владениях прожектеры Самарского технического общества совместно с безбожным инженером Кржижановским проектируют постройку плотины и большой электростанции. Явите милость своим прибытием восстановить Божий мир в жигулевских владениях и разрушить крамолу в зачатии».

Не вняли мудрому гласу. Первый удар Волге нанесли именно в Жигулях. Академик Бородин писал о Жигулях: «Это такие же уникумы, как, например, картины Рафаэля. Уничтожить их легко, но восстановить нет возможности». Действительно, Жигули – чудо, сказочный уголок на Волге. Американцы, плывшие из Нижнего на строительство Сталинградского тракторного завода, удивлялись: «О! Ваш закат в Жигулях миллион долларов стоит!»

Что такое миллион долларов, я и сейчас не могу себе представить, а вот восход солнца над Барбышиной поляной, Царевым курганом, багряные его лучи, скользящие по верхушкам сосен, елей, дубов, берез и кленов, что взбегают ввысь по взгоркам зеленой лестницей, остались в памяти на всю жизнь.

Жигули начинаются от Самары. Наш лайнер отошел от причала ввечеру. Я вышел на палубу посмотреть на закат, который американцы оценили в миллион долларов. Но что это? Вместо террас зеленого леса – пестрые слоеные стены карьеров, у их подножия дымят высокие трубы... Дым стелется над серыми постройками, слышен грохот камнедробилок, от рукавов транспортеров и ковшей грейферов, нависших над трюмами барж, ветер относит пыль на воду. В высоких стенах карьеров гасли лучи закатного солнца. Уничтожены уникальные леса, не стало когда-то утопающей в зелени могучей дубравы Барбышиной поляны, а легендарный Царев курган, на вершину которого всходил Петр Великий и осматривал окрестность, опираясь на свою знаменитую трость, изгрызен до основания экскаваторами.

Почти до полуночи стоял я на палубе, вглядываясь в белесые проемы карьеров, и радовался, когда они исчезали и вставали оставшиеся от Жигулей величественные вершины гор.

За Тольятти, именовавшимся когда-то Ставрополем-на-Волге, начинается каскад водохранилищ. До самого седого Каспия стремительный бег Волги остановлен железобетоном. Ученые утверждают, что Волга ежегодно «недоливает» в Каспий сотни кубических километров воды. Но вся ли громада воды превращается в энергию? Каждое лето с зеркала Каспия испаряется сто кубических километров воды, а водохранилища по площади почти не уступают ему. Сколько же улетучивается воды безо всякой пользы?..

На Волге дуют все больше восточные ветры, то есть в правый, возвышенный берег, который сейчас подвержен усиленному размыву крутыми волнами. Деревням и селам, перенесенным когда-то вглубь, грозит отступление еще дальше. Так и не увидел я той деревни в одну длинную улицу с часовенкой в конце, запомнившейся по еще первой своей навигации. Вода потеснила обжитые селения, затопила левобережные луга и леса. До сих пор помнятся зеленые луга напротив камского устья. Нивы высоких трав волнами перекатывались от ветра, на них паслись табуны лошадей, вдали были видны два больших двухэтажных дома. То был кумысный санаторий «Красный Ключ». Вода скрыла луга, леса и разлилась почти на сорок километров, даже берега не видно. На поверхности видны какие-то темные полосы – они то возникают, то пропадают. Их разрезает наш лайнер. Пристально вглядываюсь и вижу – сине-зеленые сгустки! Это водоросли. Осевший ил, утопший лес, омертвелые мох и дернина коренным образом изменили структуру дна Волги, создалась благоприятная среда для бурного роста сине-зеленых водорослей. Отмирая, они гниют, выделяют азот и губят все живое. Уж не зачерпнешь, как бывало, пригоршню воды из Волги, чтобы напиться. В стоячей воде обволоклись скользкой слизью берега заливов, островов, видна перевернувшаяся кверху брюхом задохнувшаяся рыба.

Помню, как меня покоробила увиденная в какой-то телепередаче надпись саженными буквами на скалистых берегах неповторимой, суровой красоты: «Ну, Енисей, погоди!».

отмечал, что равнинные реки не только загнали, но и измордовали. А Аксаков предостерегал: «...На обильный край благословенный, хранилище земных богатств, люди набегут толпами. Сомнут луга, порубят лес, взмутят и воды – лик небес...» Смяли природу, вдохновляющую на неустанный труд, красоту, служившую русскому народу оплотом православия и человеколюбия.

Большинство малых рек пересохло или загрязнено. Луга, озера, родники, ерики затоплены, леса вырублены, овраги близ городов превращены в зловонные свалки, воздух летних ночей насыщен гарью, не слышно ни крика куликов, ни плача чибисов. Не стало увековеченных Гончаровым и Левитаном «Обрыва» и «Вечного покоя», столь дорогих для русской души...

Но вернемся к Волге. Какой простор, какое раздолье, кажется, шпарь, теплоход, полным ходом от пристани до пристани, да так, чтобы только прибрежные огоньки мелькали! Ан нет. Нужен глаз да глаз на каждом километре фарватера. Это чувство ответственности никогда не покидает истинных волгарей.

Капитанскую рубку современного волжского лайнера по технической оснащенности можно сравнить с кабиной воздушного корабля. В рубке нет уж того огромного колеса – штурвала с ручками. Два рулевых с большим усилием крутили их, чтобы повернуть. Нет в рубке и белых флажков. Не стало на берегу и домиков бакенщиков с лодкой у берега, скамейкой под кроной деревьев, запасными бакенами, спасательными кругами на крыше, рыбацкой сетью на тыне, когда-то так любовно изображенных художниками. Теперь огни на бакенах, створах и семафорах с темнотой сами зажигаются, а с рассветом гаснут.

Импульсные лампы вместо отмашки: стоит нажать на кнопку, как вспыхивают огоньки. Руль слушается легкого прикосновения, под рукой и дистанционное управление машинами.

Широки просторы водохранилищ, а путь судна проходит по одному и тому же неизменяющемуся коренному руслу Волги, по тому, что был проложен еще до перекрытия плотинами. Для капитана и штурманов каждая вахта – это не просто повторение пройденного, а еще одно испытание чувства ответственности. С первого шлюза канала имени Москвы, что называется, начинается «бег с препятствиями» – узость канала не позволяет идти полным ходом.

А вот и Москва!..

...Собрал все силы, прошелся по палубе, проверил крепость ног и верную опору – палку с дубовой рукояткой. Спустился на нижнюю палубу и по мосткам вышел на причал. Темнело. Дальше, вверх, за вокзал идти не решился.

На теплоходах, стоящих у причалов, загорались огни. Я вернулся на свой лайнер, долго стоял на палубе, глядел на огни Москвы. Там, в зареве, похожем на восход солнца, осталось столько надежд...

Москва... Более шестидесяти лет назад я впервые увидел ее. Приехал в одном пиджачке, потертых штанах и с маленьким сидром с яблоками сдавать экзамены в институт. А когда увидел себя в списках зачисленных, всю ночь, как ошалелый, бродил по Красной площади, вокруг Большого да Малого. Сейчас бы вновь пройтись по тем улицам, площадям, воскресить молодость!.. Нет, нет, все прошло...

Часа за три до отхода из Москвы снова решился сойти на набережную. Мне захотелось близко посмотреть лайнеры, стоявшие во всю длину причалов. А посмотреть есть на что. Какие это трех-четырехпалубные красавцы, построенные в Германии и Чехословакии! Вчитываюсь в имена. А они – гордость России: «Александр Суворов», «Александр Пушкин», «Георгий Жуков», «Юрий Гагарин», «Михаил Шолохов». Их блестящая красота что снаружи, что внутри ослепляет, не говоря уж об удобствах. Но что так режет слух: ни в одной из стоящих у трапов лайнеров кучек людей не слышно русской речи.

Иностранцы, курсируя по Волге, пользуются уютом и удобствами, любуются оставшейся ее красотой и достопримечательностями великих волжских городов. Они могут. А мы нет. Истинному труженику России круизы с полным обеспечением отдыха, как это было при советской власти, недоступны. У них – доллары. У нас – рубли «деревянные», на которые мы не живем, а существуем. Если и есть у кого возможность отдохнуть, проплыв по Волге, то большинство, как сказала директор ресторана, едет со своим хлёбовом.

...Над моими до боли родными лугами, лесами, озерами, заливами теплоход прошел ночью. Чем ближе Балаково, тем больше охватывало волнение. В надвигающейся темноте прошли знаменитые некогда цементные заводы Вольска, горожане которого были прототипами героев романа Федора Гладкова «Цемент». Высокие трубы ярко вырисовывались на еще чуть-чуть светлеющем западном небосклоне. Но только две из них курились прозрачной струйкой дыма. Не слышно было шума вращающихся гигантских печей обжига, у причалов не стояли под погрузкой баржи...

Прошли Вольск. Вглядываюсь в крошечные огоньки за ближним темным мысом. Ведь это Терса, село, где я появился на свет. Огоньки, и ни одного дома не видно. Да и днем бы, наверное, ничего не увидел – даже церковь, в которой меня крестили. Вода оттеснила кровли в лощину под горами. За Терсой вспыхнули яркие огни подстанции ГЭС в сохранившейся маленькой деревеньке с лирическим названием Девичьи Горки. Для меня эта деревенька с бывшей часовенкой незабываема: мой дедушка венчался в ней. Умыкнул девицу у хозяина Игумного хутора на левобережье и на лихой тройке перемахнул Волгу. Шафером и единственным свидетелем был друг его сиротского детства, ямщик из заволжского села Сулак. Но это уже другой рассказ.

Впереди Девичьих Горок – черный увал, обозначенный яркими огнями. Это остров пустынный. Его омывают два рукава – Волга и Волжка. Волжка, пробив глубокое русло, была судоходной до большой воды. Течение в Волжке было такое сильное, что иногда пароход не в силах был вытянуть баржу на фарватер, и ее затягивало на мель левого берега. Так случилось и в ту первую мою навигацию. «Деревяшка» с солью оказалась на мели. Около нее стояли два парохода, такие же, как и наш «Лось». Диспетчер приказал поставить баржу на якорь и присоединиться к двум тягачам, чтобы снять солянку с мели. От тройной тяги баржа даже не качнулась. Диспетчер приказал буксировать свои баржи. К счастью, подходил «Степан Разин», ведя за собой четыре или шесть «железок», как тогда говорили, «целую деревню». Как ни трудно было ему поставить такой караван на якорь, но выручать из беды – первая заповедь волгарей. Впервые я так близко увидел этот легендарный пароход. Его короткие гулкие гудки как бы говорили: «Не мешайте, дайте развернуться». После первой попытки буксирный трос натянулся, как струна, и задрожал. Солянка чуть-чуть накренилась набок.

Раз за разом, раскачиваясь, баржа подавалась вперед. Из-под колес богатыря вырвались огромные волны с пенистыми гребешками – и пошла, пошла на глубину.

...Все это так ярко представилось, как в тогдашний ясный день.

Между тем стало совсем-совсем темно. Скоро полночь. Остров остался позади черным хребтом с обрывистым берегом и завалом подмойника. А впереди яркие и частые огни нового Балакова и редкие огоньки старого города. Их разделяет судоходный шлюз от бывшей луговой речки Линево, прорытый по руслу бывшей степной пересохшей речушки Сазанлей. Старый Балаково оказался на острове и соединился с новым мостом через шлюз. Вот здесь, где светили редкими огнями окна домов, утопавших в зелени садов. А там, за многоэтажками, была улица с памятным для меня домом.

...Летним воскресным утром дедушка, сняв с гвоздя козырку, сказал мне:

– Пойдем.

Бабушка, стукнув ухватом о пол на кухне, сердито проворчала:

– Не замай мальчонку! Иди один слушать дьявола. Дедушка не ответил, взял меня за руку, и мы вышли на улицу. Перед тем домом уже собрался народ. Нас пропустили прямо в

горницу, тогда еще уважали стариков. Но говора почему-то не было слышно. Все смотрели на стоящий на столе большой, примкнутый к стене квадратный ящик. И вдруг он мигнул огоньком, пискнул коротко, потом протяжно что-то забурчал, свистнул, защелкал и... «Говорит Москва! Говорит Москва! Радиостанция имени Коминтерна!..» – раздалось на всю горницу.

Так я впервые услышал радио. Все еще не веря в чудо, мы, мальчишки, подходили к столу, заглядывали за ящик. В тот год на ярмарочной площади и в центре города, напротив райкома партии и райисполкома, на высоких столбах были установлены «черные тарелки» – репродукторы. Город и Волга услышали Москву.

Шлюзовой канал отрезал от старого Балакова большак, уходящий в степь на восемьдесят верст вплоть до Пугачева, бывшего Николаевска, где Чапаев формировал свою дивизию. Когда-то по большаку почти впритык шли обозы с твердой пшеницей, скупленной у крестьян богатейшим хлебопромышленником Мальцевым. Пшеница ссыпалась в деревянные амбары, построенные на берегу Балаковки, через затон выходившей к Волге, в половодье пшеница перегружалась в баржи и расходилась не только по России, но и по Европе. Лучшие итальянские спагетти готовились из муки твердой пшеницы из Заволжья.

Сейчас Балаковка отделена от водохранилища бетонным валом и превратилась в озерцо. Амбары снесли. Первым сломали крайний от Волги амбар. Он был самым большим, его венчал тесовый узор. На его торцевой стороне красным суриком было выведено: «2 м 12 см». Это была историческая отметка: весной 1926 года вода в Волге поднялась на два метра двенадцать сантиметров выше обычного среднего уровня. Помню, из Новичков, окраины Балакова, по Линеву на лодках подплывали к центральной базарной площади. В пойме были залиты все острова, виднелись только верхушки деревьев. Вода залила удаленные от прибрежья долины, лощины, замкнутые овраги. Образовались новые озера и ерики, переполненные рыбой.

Мой однокашник – фэзэушник Сережа Прянишников, сын бакенщика из Алексеевского затона, что выше Балакова, – рассказал о приключении с его отцом. Отец отправился зажигать бакены. Работая веслами, изредка поворачивал голову и смотрел вперед. Было тихо-тихо, на глади воды ни рябинки. И вдруг перед носом лодки появилась ребристая зыбь. Он перестал грести и, повернувшись к носу, вгляделся в воду. Впереди увидел верхушки двух дубков. Но что это?.. Стволы вздрагивали, и от них кругами расходилась зыбь. Подплыв к дубкам, снял весло и ткнул между стволами. Внезапный всплеск – и корму лодки подбросило! Он оказался в воде. Спас его сук, попавший под кор-мовое сиденье и застопоривший лодку. Вынырнув, он вцепился в борт, перебирая руками, схватился за сук, взобрался в лодку и оттолкнулся от дубков.

С рассветом бригада рыбаков опутала дубки неводом. Ничего не оставалось, как ждать спада воды. Белуга потянула аж на шестьдесят два пуда! Она застряла в распоре-рогатке между дубками, росшими из одного корня. Сломать их, чтобы вырваться на простор, ей не хватало силы. Не знаю, сколько весила белуга, которую я видел первый раз в жизни, будучи совсем мальцом, в 1922 году в Саратове. Ее везли с берега по Бабушкиному взвозу на двух счаленных ломовых телегах, запряженных парой битюгов, а хвост тащился по земле. Толпа любопытных шла следом. Вот такие чудо-рыбы водились в Волге!..

Но сегодня я больше вспоминаю о ловле щук, окуней, карасей, линей, что в великом множестве плескались в пойменных водоемах, покрытых сейчас толщей мутной воды, которую бороздит мой лайнер. Так и видятся под днищем дорожки, тропинки от озера к озеру, к полянам, опушкам леса. Стою на палубе, но как бы иду босиком к озерам Канино, Горелая Грива, Липов Рукав... Вдали видны деревни Селитьба, Матвеевка, Малый Красный Яр. На правой стороне, над береговой кручей и широкой лощиной с садами и огородами высятся дома большого села Широкий Буерак. Оно стало знаменито в годы коллективизации, сельчане стали прототипами героев в романе Федора Панферова «Бруски».

Напротив Широкого Буерака Волга круто поворачивает к утесу под названием Лбище. Когда пароход вывертывался из-за него, то был виден храм Успения Богородицы – один из самых красивых храмов в Балакове, он был построен из белого камня. Конечно же, впоследствии порушен. За островом Середыш видны песчаные отмели, которые были пристанищем для тысяч и тысяч перелетных гусей и уток. А дальше показывался простор озера Лебяжьего со множеством впадающих в него ериков. И вот уже близки Алексеевский затон и села Меровка, Яблоновка, а за ними и город Хвалынск, знаменитый садами и домами отдыха с притягательным названием Черемшаны. Помню, еще до коллективизации дедушка брал меня с собой в Хвалынск покупать яблоки. Тогда мешок яблок на еду стоил восемьдесят копеек, а на мочку, анис, – рубль. Бывало, как рассыплют их в горнице, аромат чуть ли не месяц держался по всей избе...

Раньше пристань от города была в четырех-пяти километрах. Теперь же речной вокзал почти в центре Хвалынска. Но скоростные и малые суда не ходят, стали убыточны, а транзитные пассажирские теплоходы не пристают, проходят мимо – нет ни пассажиров, ни груза. И сколько сейчас таких обездоленных, беззаходных городов на Волге!..

Да, вода пришла большая, а ходить по ней некому. За последние полтора десятка лет былого флота не стало. В десятки раз подорожали топливо и тариф провоза груза и проезда. Это не по карману ни предпринимателям, ни простым людям. Водный транспорт, бывший некогда самым дешевым, стал убыточным...

Для тысяч волжских судов навигация начала девяностых годов стала последней. Они стоят в затонах на приколе. Большинство даже не готовятся к навигации. В одном из крупнейших затонов Волги, «Парижской коммуне», что под Нижним Новгородом, глазом не окинешь стоящих впритык друг к Другу пассажирских лайнеров. Им уготована печальная участь – либо быть проданными за границу под увеселительные отели, либо быть порезанными на металлолом. Они уже больше никогда не возродятся, как возрождаются океанские корабли, сохраняя свое имя. Может быть, среди них ждет своей кончины и лайнер, нареченный именем человека, первым предложившего проект перекрытия Волги: «Глеб Кржижановский». Разве в начале прошлого века он мог предположить, что главная улица России, превращенная в каскад водохранилищ, будет обездвижена, перестанет нести на своей могучей спине красавцы пассажирские и грузовые пароходы, теплоходы и миллионы тонн грузов. Как был прав депутат : «Сегодня очень больно видеть, что родная Волга-труженица пуста. Раньше часа не проходило, чтобы по ней не проплывало несколько груженых барж. А что значило это? Что жизнь кипит, что у людей есть работа, что идет стройка. Сегодня простоишь день – ни одной баржи!»

Сегодняшнее омертвление Волги гнетет. Рынок востребовал только танкеры «Волгонефти», топливо – первейший груз коммерции. Редко идут сухогрузные баржи, да и то большинство из них с металлоломом. Везут раскромсанные корпуса судов, станины станков, рамы машин...

...По коренной волжской традиции пароходы, отработавшие свой век, в конце навигации перед заходом в затон давали последний гудок. Это был самый драматичный момент в жизни волгарей, но вполне естественный. Годы уходили, старели и люди, и пароходы. Но как противожизненно, когда тысячи судов в полной готовности, многие с полпути своей жизни, без звука вынуждены были встать на прикол. Они обречены на продажу за «бугор», ржавление и лом, а люди – на безработицу. Громаднейший материальный потенциал в экономике страны – омертвлен.

Даже пословицы перестали играть – не скажешь ведь уже: «Из песни слова не выкинешь». Да и не надо выкидывать, они сами блекнут и стираются. Сейчас уж не услышишь, да и не представишь, как «на Волге широкой, на Стрелке далекой гудки, не смолкая, ведут разговор...» Или: «Вся земля в цветном наряде, и гудки над Волгою поют». Нет, не слышны эти песни, умолкли звуки чудных гудков, одухотворенных самой жизнью, – то бархатистых, то задорных, то печальных, напевных, громовых, призывных...

ЛИТЕРАТУРНОЕ СЕГОДНЯ

Вера АГАФОНОВА

ЖУРНАЛ О КРАСОТЕ И НЕ ТОЛЬКО

Гимназический взвоз. 2008. № 2.

«Гимназический взвоз»... Это, в общем-то, говорящее название, и вот по каким причинам.

Во-первых, журнал адресован прежде всего детям, ученикам начальных классов. Также он будет полезен и их родителям, которые найдут здесь своеобразные педагогические «подсказки», как увлечь ребенка, занять его время с интересом и пользой. Замечательно конструирование красочной поделки под названием «Масленица», в котором, по наблюдениям авторов материала, не только дети – взрослые принимают самое активное участие. А если учесть, что советы по изготовлению игрушки сопровождаются описанием народных традиций, связанных с праздником Масленицы, то здесь и совмещение приятного с полезным.

Во-вторых, огромное значение придается патриотическому воспитанию детей, формированию их внутренней культуры и духовности. Один из номеров журнала, приуроченный к ряду весенних праздников, посвящен двум основным темам: Дню Победы и христианской Пасхе. Живые, теплые рассказы фронтовиков дают ощущение непрерывной связи поколений: каждый ребенок может представить на месте героя своего деда, прадеда, бабушку или прабабушку. А представив, уже не будет воспринимать события далекой войны как нечто нереальное, из мира фантастики, а примет их как историю своего рода и, выходит, свою собственную.

К слову о собственной истории: на страницах журнала можно найти занимательные повествования о переплетениях древних родов, судьбе знаменитых фамилий. Ребята узнают, что такое генеалогическое древо, и, возможно, захотят проследить историю своей собственной фамилии, познакомятся – пусть даже и заочно – с предками, далекими и не очень.

В весеннем номере, в преддверии Пасхи, ваши дети находили пересказ библейских событий, написанный доступно и красочно.

Небольшой по объему, журнал вмещает в себя и полосы интересного чтения, и рисунки юных читателей, и образцы классической поэзии.

Не обойдена вниманием тема бережного отношения к природе, вместе с экскурсом в основы этикета. Сказка «Люди-шары» впечатляет читателя карикатурным изображением «врагов красоты», будто и вправду стремящихся превратить свой город в большое «серое царство». Вряд ли кто-то захочет быть похожим на них!

И особенно трогательно выглядит рассказ о художнике, спасающем покалеченных птиц. Словом, Красота, Доброта и Духовность – вот что объединяет все материалы издания.

Светлана ПОЛЕТАЕВА-ЧЕРКАССКАЯ

РУССКИЙ МЕЧ И НЕЧИСТАЯ СИЛА

Я, Всеслав.

Избранное из цикла / Ник Перумов: – М.: Эксмо, 2008.

В новую книгу популярного фантаста вошли три небольших произведения: «Русский Меч», «Выпарь железо из крови» и «Рассказ пса». «Избранное» принципиально отличается от «Кольца Тьмы», «Хроник Хьерварда», «Летописей Разлома» и других романных циклов. Действие разворачивается отнюдь не в фантастическом Мире, созданном лично Ником Перумовым или «позаимствованном» им у другого автора (как в «Кольце Тьмы»), а в России, в начале XXI века. В повести «Выпарь железо из крови», датированной 1997 годом, нарисовано гипотетическое будущее России.

Что же виделось Н. Перумову в не столь отдаленном будущем? Миротворческие войска НАТО – на территории России, молодежные подпольные организации, борющиеся с оккупантами, теракты... А где-то в глуши, в заброшенной деревушке Осташеве, живет бессмертный князь и колдун Всеслав Полоцкий, хранитель волшебного Русского Меча. Этот Меч, наделенный волей и сознанием, способен защитить Россию, когда сочтет нужным; за этим Мечом охотятся «воины Белого Христа»...

Антихристианский настрой, вообще для Перумова свойственный, на этот раз проступает чересчур резко. До того, что, пожалуй, вредит тому патриотическому пафосу, который автор, несомненно, стремился придать своему творению. Ведь как ни крути, а вера во Христа долгие века имела огромное значение для русского человека, поддерживала его и в битвах, и в делах повседневных. Я ни в коей мере не хочу нападать на убеждения самого Ника Перумова. Каждый имеет право верить, во что хочет, или не верить ни во что. Просто не совсем понятно, зачем воинствующие апостолы Христа так жаждут добраться до магического Русского Меча, этакого Эскалибура, с тою лишь разницей, что воткнут он не в камень, а в мох.

Конечно, у новых произведений Перумова есть и несомненные достоинства. Писателю удалось передать атмосферу заброшенной русской деревни. С большой теплотой упоминает он о домовых, леших и прочей мелкой «нечисти». Оказывается, это вовсе не вредоносные «бесы», а довольно милые, по-своему беззащитные существа, которые поддерживают порядок в деревне, даже когда люди ее бросили. В самом деле, в легендах многих народов подобные существа имеют две ипостаси – коварную и доброжелательную. Но почему-то воинствующие христиане Перумова ополчаются на этих безобидных духов. А ведь известно, что русские люди и после принятия христианства продолжали верить в нечистую силу. Существовал даже день, когда в избе для домового на ночь специально оставляли кашу. То есть христианство и многие языческие верования мирно сосуществовали на Руси – но только не в фантастической России Перумова.

Что касается главного героя, то его магические таланты прорисованы не совсем отчетливо. Понятно, что раз Всеслав почти бессмертен, выстоял в магическом поединке со Святой Ольгой, да, сверх того, является ветераном Ледового побоища, Куликовской и Курской битв и многих других, столь же прославленных сражений, то он, несомненно, личность незаурядная. Однако о том, что рядовым «воинам Белого Христа» против него не выстоять, мы узнаем лишь из скромных откровений самого Всеслава. Что ж, приходится верить, раз невозможно проверить...

Образ Софьи Корабельниковой, командира небольшого отряда подпольщиков-террористов, получился удачнее. С одной стороны, она – «гламурная девчонка», с другой убежденный борец с натовскими оккупантами. Трагедия Сони – в том, что она борется за дело, безразличное большинству ее земляков. «...Человек прежде всего хочет жить», как мудро замечает Всеслав, который наблюдал за человеческой природой чуть больше 1000 лет. А при натовских временных правительствах русским людям в книге Перумова живется намного лучше, чем, скажем, при Иосифе Виссарионовиче или Иоанне Грозном. Так что неведомо когда еще будет выкован гвоздь из железа, выпаренного из человеческой крови, чтобы подковать скакуна древнего бога войны, Черного Перуна...

Хочется отметить, что у повести «Выпарь железо из крови» довольно удачная, многозначная концовка. Можно решить, что герои доблестно погибают и железа, добытого из их крови, как раз хватает на то, чтобы сделать сакраментальный гвоздь – а может быть, удача на этот раз окажется на их стороне?..

Финал «Рассказа пса» тоже оказывается гораздо удачнее сюжета – пес Бертран, которого уже затягивает коридор смерти, чудом возвращается, чтобы вернуть домой заблудившегося крольчонка. Но пока дочитаешь до конца, станет ясно, что в целом в рассказе творится что-то несусветное. Хотя говорящая собака не называет имени Хозяина, по некоторым признакам складывается впечатление, что это все тот же славный князь Всеслав.

Конечно, читатели смогут порадоваться за него и за Соню (ее имя пес Бертран называет), что они стали одной семьей, да к тому еще и многодетной. Но вот куда девалась способность Всеслава – если это все же он – к общению с разнообразными волшебными существами? Конечно, что пес об этом мог и не знать – но автору-то это должно быть хорошо известно! Непонятно и то, зачем какие-то зловредные существа – хорошо хоть, что уже не многострадальные «воины Белого Христа» – так рвутся похитить дочку Хозяина и Хозяйки пса Бертрана. Что за выкуп эти непонятные сущности хотят потребовать? Неужели опять сакраментальный Русский Меч?..

Остается надеяться на полное издание цикла о Всеславе – может быть, хоть тогда прольется свет на тьму, которая то и дело клубится в произведениях Ника Перумова.

Михаил ЦАРТ

В ЗАКОЛДОВАННОЙ СТРАНЕ

Каришнев-

Искатели злоключений / -Лубоцкий;

ил. Л. Орловой. – М.: ACT: Астрель, 2008.

На долю сказочного романа Михаила Каришнева-Лубоцкого «Искатели злоключений» выпала необыкновенная удача: выпущенная в Саратове в 2006 году, эта книга переиздана в Москве с сохранением многих элементов первоначального оформления, с теми же иллюстрациями художницы Л. Орловой.

Думается, причин у такого успеха несколько. И первая из них заключается в читабельности текста. Роман написан доступно, хорошим языком. Причем читабельность достигается не только за счет динамичности сюжета, но и благодаря гармонии между ним и «игровым» авторским стилем. Любимый литературный прием М. Каришнева-Лубоцкого – языковая игра, переосмысление разнообразных речевых клише, стертых от векового употребления метафор, разрушение и переосмысление фразеологизмов. И происходит это переосмысление словно бы случайно, в непринужденных диалогах, оговорках персонажей. Скажем, известное выражение «в скелет превратиться» выводит сюжет романа на новый виток: «...Вам это только пойдет на пользу, – прошептал Пип, шмыгая носом. – А вот мы с Тупсиком можем и в скелеты превратиться!» – В скелеты? – переспросил его Лангет. – А что, это идея!»

А все приключения, связанные с превращениями, кроме того, имеют иронический подтекст, обусловленный игрой слов: «– Бедные крошки! – всплеснула руками Элиза Мария фон Кекуок. – Вас разыскивает полиция! (...)»

И тут же мы с Пипом превратились из двух мальчишек-пуппетроллей, наряженных в девчоночьи платья, в две небольшие хлебные крошки. Хихикая и приговаривая: «Бедные крошки, вас ищет полиция? Она вас не найдет!», старая баронесса взяла нас в кулачок и бережно опустила на край тарелки...»

Подобные сюжетные повороты оказываются неожиданными для взрослого человека, но предсказуемо, что мысль о прямом значении фразеологизма появится у ребенка, в сознании которого штампы не «затвердели». В любом случае такая игра-переосмысление развивает, заставляет размышлять, а не просто бездумно следить за сюжетными перипетиями.

Впрочем, и за ними наблюдать тоже увлекательно. Сказочные человечки, пуппетролли Тупсифокс и Кракофакс, попадают во всевозможные переделки. Чего только не происходит с героями: Тупсифокс умудряется побывать и в пуппетролльском пансионе, напоминающем скорее казарму, чем школу, и в Мерхенштайне, заколдованной стране, в которой полно злых волшебников, великанов, водяных и прочих чудищ. В Тролльбурге маленький пуппетролль успевает столкнуться нос к носу с настоящим вампиром, а чуть позже он уже гостит в средневековом замке, в сказке про Спящую красавицу.

Такое сочетание разнообразных исторических и сказочных пространств и времен не отдает эклектикой. И связано это не только с игровым стилем, а – и в этом вторая причина успеха-в выбранном М. Каришневым-Лубоцким повествовательном ракурсе: «...пусть обо всем нам расскажет сам герой: ведь он не поленился написать мемуары!»

Рассказ ведется от лица самого юного Тупсифокса, «пуппетролля и джентльмена», как он сам себя называет. Это делает роман живым, динамичным (он по большей части состоит из диалогов, из остроумных размышлений юного мемуариста).

Благодаря такому изложению все герои получились яркими, наделенными оригинальными характерами, запоминающейся внешностью. Конечно, имена «Тупсифокс» и «Кракофакс» не особенно благозвучны, но вполне соответствуют сущности героев – и тому времени-пространству, в котором живут сказочные человечки.

В основе хронотопа «Искателей...» – умное, ироничное прочтение европейских сказок об эльфах, троллях, великанах. И, как всегда, герои Лубоцкого добрее, чем в творениях фольклора, а мир мозаичен: не сегодняшний, но и не прошлых веков. В нем все возвращается на круги своя – в конце сказки. Зло, как то и положено, оказывается посрамленным, добро торжествует, но каждая повесть Тупсифокса, как сама жизнь, остается с открытым финалом. Приключения могут продолжаться дальше, уже неведомые читателю, и «продленный призрак бытия синеет за чертой страницы». Это тем более кажется вероятным, что специального нагнетания сказочной обстановки в романе не ощущается. Интонация рассказа естественная, почти обыденная: «Все началось в дождливый сентябрьский понедельник, когда мой дядюшка, побродив вечерок по лужам в дырявых ботинках, вернулся домой и слег с ужасной простудой в постель. У него поднялась температура, появился сильный кашель, а тщедушное тело стала сотрясать такая дрожь, что я невольно испугался, как бы наш хилый диван не рассыпался в щепки...»

Герои живут в сказке, но не замечают этого. А для читателя сказка рождается из абсурда и словесной игры. Все как надо: сказка должна быть страшной, а абсурд жизни - непредсказуемым.

В МИРЕ ИСКУССТВА

СИМВОЛ ЖЕНСТВЕННОСТИ

[заметки о творчестве художника Ольги Вахониной]

Дело не в том, чтобы научиться рисовать, а в том, чтобы научиться мыслить...

Стендаль