Волга (стр. 7 )

Мимо окон твоих зашторенных,

Мимо окон моих пустынных.

Только – главное, только – важно,

Что не зябнуть в мороз треклятый

Лошадям – вороной, как сажа,

И еще одной, непонятной.

***

В непроглядную зелень

Кромешных бесовских глаз

Убегает улыбка,

Как заяц в лесную чашу.

Открывай мне все двери

И радуйся – я пришла!

Будет хлеб тебе мягче

И мед тебе будет слаще.

И твой дом я согрею,

Немой очаг растопив;

От зари до зари

Буду светом твоим, и – слышишь! –

С золотым опереньем

Есть жаворонок в степи;

Если хочешь – бери,

Пусть живет у тебя под крышей.

Если тенью безликой

Тебе доведется стать

И ударят навылет

Шаги за закрытой дверью,

Упадет он без крика

В мохнатую сень куста,

И покроются пылью

Его золотые перья.

А когда возродится

И будет опять дышать,

То забудет пустое гнездо

И очаг разбитый.

Золотистая птица –

Степная моя душа –

Не найдет божества,

Не услышавшего молитвы.

В непроглядную зелень

Кромешных бесовских глаз

Проникает улыбка,

Как в сердце уходит песня.

Открывай же мне двери

И радуйся – я пришла.

Не губи мою птицу

Из синего поднебесья.

***

Осталась у нас – надежда,

Что будет нам счастье свыше,

Что каждый из нас – не лишний,

Что где-то нас боги слышат.

Надежда еще осталась,

И нет ей конца вовеки,

Покуда смеются реки

И ветер встречают веки.

И будет ей имя – запад,

Тоскующий о рассвете,

И будем мы жить на свете

С мечтой, что не будет смерти.

И будем мы жить на свете,

А это уже – награда,

И будем ломать преграды,

Поддерживать тех, кто рядом.

Осталась у нас – надежда,

Что будет нам счастье свыше,

Что каждый из нас – не лишний,

Что где-то нас боги слышат.

В САДАХ ЛИЦЕЯ

Елена БОРЗЫХ

Елена Борзых родилась в 1989 г. в Саратове. Учится в Саратовском государственном социально-экономическом университете на гуманитарном факультете, специальность «История». Стихи публиковались в журнале «Волга–XXI век». Финалист Первого Всероссийского фестиваля детского литературного творчества, апрель 2007 г.

НЕОБРАТИМАЯ ВЕСНА

КРАСНЫЙ СВЕТ

Люблю нахально улыбаться,

Переходя на красный свет.

И вот однажды папарацци

Ворвутся в грязный наш подъезд.

Менты из рук роняют жезлы

И долго мне глазеют вслед.

Меня окрикнуть – бесполезно,

Когда иду на красный свет.

И все в Саратове боятся,

Машины сразу тормозят.

Люблю нахально улыбаться!

А на зеленый мне нельзя.

Я обнаглела не напрасно,

Иначе кто же вам споет?!

Цвет жизни – яркий, значит – красный.

Он загорелся – и вперед!

***

Хожу по улицам – разутой,

Где дождь по мокрым головам.

В уме пишу письмо кому-то,

И снова – Вам.

По деревням и по проспектам

Иду по радуге листвы.

И дальше жить мешает некто,

И снова – Вы.

Я ухожу под звон погоды,

Не слыша чьих-то важных фраз.

Еще больней люблю кого-то,

И снова – Вас.

***

Если я по аллеям брожу,

То боюсь, что спугну голубей я.

Ведь что может быть, правда, глупее,

Чем пройти и спугнуть голубей.

Если я на скамейке сижу,

То крошу им осколочки хлеба.

А глаза устремляю на небо,

Чтобы стали еще голубей.

***

Ненаглядный, солнце! Здравствуй!

Василечек в поле синий!

Мой проспект Энтузиастов

Стал не адрес мне отныне.

Но письмо ты напиши мне –

И его, как заказное,

Не отправят на машине,

А раскрасят в летнем зное.

И доставит прямо в руки

Лебедь белый, снежный словно.

Или в радуге-подруге

Твой ответ прочту дословно.

Ветерок прольется песней,

Подмигнут кусты сирени.

Ты подпишешь: «В сад чудесный.

До востребованья. Лене».

НЕОБРАТИМАЯ ВЕСНА

М. А.

Из дома выскочив поспешно,

Чихну на солнце раза два,

Где в мысли пролит воздух вешний,

А в чувства – неба синева.

Ищу средь моря луж – не сушу,

А отраженный облик сна.

Необратимо ранит душу

Необратимая весна.

Заныло сердце без причины,

Круговорот ручьев журчит.

Иду на ощупь. Различимы

Лишь только яркие лучи.

Смотрю безумно. Шторм эмоций.

И речь прохожих неясна.

Весна аукнется, вернется...

Необратимая весна.

ВЕСНОЙ СОРОК ПЯТОГО

Я хотела, чтоб это случилось со мной:

…Чтоб весной сорок пятого встретилась с ним,

С тем мужчиной, которого перед войной

Я, прощаясь, спасла бы рыданьем своим.

Он вернулся б, и с нами заплакал перрон,

В унисон, словно в честь всемогущей любви.

И по полю, раскосому с разных сторон,

Нас бы в кузове тряс небольшой грузовик.

Мы бы ехали, счастье увидев во всем,

Бороздя километры родной целины.

Грузовик, как в атаку, по полю несет.

Только небо спокойное после войны.

***

Не думать о смерти. Лежать под дубами,

Под сложными формами крон.

А вдруг я смогла бы, поспоривши с вами,

Сбежать со своих похорон?

Сбежала душа бы, не выдержав слушать

Рыдания чьи-то и стон.

Поверьте мне, мама, что там будет лучше,

Что манит не зря горизонт.

Какие-то дуры сбегают со свадеб,

Считают на небе ворон.

А я бы хотела, безумия ради,

Сбежать со своих похорон.

Пожалуйста, красьте пасхальные яйца,

Пеките вкуснее кулич!

Не думать о смерти. Ничуть не бояться.

А после – Бессмертья достичь.

ДЕСЯТАЯ ПЛАНЕТА

Татьяна НАЯНОВА

Татьяна Наянова родилась в 1965 году. Живет в Саратове. Пишет стихи и прозу. Стихи публиковались в журнале «Волга – XXI век».

КОГДА ВСЕЛЕННАЯ ГОВОРИТ

[Рассказы]

ДЕРЕВО

Екатерина Семеновна с трудом поднялась на пятый этаж. Ее двоюродный брат жил в хрущевке, и лифта здесь не было. Потом она долго выжимала кнопку звонка. Было слышно, как он дребезжит в квартире, но никто не открывал.

Вообще-то подозрительно. Именно сегодня, в среду, она должна была прийти, убрать квартиру, обревизовать холодильник, сварить щи. С кузеном отношения у нее были прохладные, но изо всей семьи они остались вдвоем, и потому, оба старики, старались не забывать друг друга. Екатерине Семеновне было за шестьдесят, брату, Виктору Андреевичу, стукнуло семьдесят.

Подозрительно. Хотя, возможно, он совсем забыл, что они договорились. Уехал в город, на какой-нибудь концерт или на заседание своего литературного клуба. «Ненормальный,– подумала Екатерина Семеновна, – самому пора в могилу, а все кропает стишки, рассуждает о литературе».

На другой день ей было некогда, а в пятницу она опять не застала брата дома. Все что угодно можно подумать. Инфаркт, сердечная недостаточность. Екатерина Семеновна позвонила к соседям, попросила взломать дверь. Сосед, молодой мужик, выслушав, в чем дело, согласился. Достал слесарный инструмент и принялся за дело. Замок в квартире Виктора Андреевича был немудрящий, и сосед с ним легко справился.

В доме было пусто. Везде чистота, порядок, книжные шкафы, старое пианино в зале. Дверь на балкон открыта. Здесь стояли домашние тапочки Виктора Андреевича, рядом скомканное трико, в котором он ходил. На перилах висела рубашка. Его самого не было. Такое впечатление, что человек вышел на балкон, разделся и нырнул. Но куда? Никакого тела под балконом нет. Только, касаясь ветвями перил, шелестит огромный старый тополь.

Виктор Андреевич посадил это дерево тридцать лет назад сам, когда у него сдохла собака, охотничий спаниель. Он похоронил песика в палисаднике за домом и посадил над могилой саженец. С тех пор дерево переросло дом и шелестело по ночам в открытую балконную дверь, как морской прибой, огромное, мощное, зеленое. Виктор Андреевич старел, а дерево набиралось силы и могущества. И порой человеку начинало казаться, что его собственная угасающая жизнь, надежды, силы, радость бытия каким-то образом перетекают в дерево. Потом он стал стариком, начал понимать, что скоро уйдет. Уйдет. А дерево будет зеленеть. Живое, сочное, ядовитое. И он постепенно принялся завидовать тополю.

Вообще зависть была одной из характернейших черт Виктора Андреевича, его постоянной эмоцией. В раннем детстве он завидовал братьям и сестрам, тому, что им покупают лучшие игрушки. В школе – одноклассникам, что им ставят лучшие отметки. В институте зависть приобрела особый оттенок. Виктор Андреевич увлекся литературой. Начал писать. Сначала – стихи, потом – прозу. И он завидовал. Гоголю, Есенину, Достоевскому. И не только классикам. Тем кропалам и бумагомарателям, которых публиковали в местных газетах, он тоже завидовал. Его собственную продукцию никто не брал. И вовсе не потому, что она была плоха. Не было блата, знакомств.

Виктор Андреевич в конструкторском бюро, в которое попал по распределению, продолжал заниматься литературой. Много читал. Увлекся философией. Он не только перечел всех дозволенных в советское время философов, но умудрялся доставать книги Ницше, Шопенгауэра, Шпенглера. Выучил латинский язык и прочел Цицерона в подлиннике.

Но философия не утешала. Годы шли. А вожделенная слава была все так же далека, как и раньше. Потом, в период «потепления», в городе возникли литературные клубы, сообщества. Появилась возможность пробиться в печать. И тут многолетние сдерживаемые притязания Виктора Андреевича нашли, наконец, удовлетворение. Его хвалили за хорошую технику, за знания, за вкус. Но ему было уже 50 лет. А в клуб приходили совсем молодые девушки и парни. И они писали нисколько не хуже. В их произведениях чувствовалось весеннее солнце и запах нагретой земли. Шелест зелени. Той самой, ядовитой зелени, которая так раздражала Виктора Андреевича. И он не скупился на порицания. Особенно в адрес девушек. Нет логики. Вымученные образы. Нет связи между строфами. Нет смысла. И вообще (к этой мысли всегда сводились рассуждения Виктора Андреевича) зачем женщина пишет? Женщина– жена и хозяйка. Научись лучше вязать носки. Я прав. Прочтите Ницше. Или Шопенгауэра.

Публика, люди в основном простые и немудрящие, не возмущалась. Слушали внимательно, иногда соглашались. Но авторитета Виктор Андреевич не приобрел. Когда для тебя все вокруг дураки, когда у тебя злобный взгляд исподлобья, когда от тебя не дождешься ни доброго слова, ни внимания, то какое к тебе может быть отношение? Некоторые студентки радовались, если убеждались, что сегодня вечером окаянный хулитель не придет. А один поэт из провинции, робкий очкастый юноша, необыкновенно талантливый и импульсивный, однажды высказал Виктору Андреевичу горькую истину: «Вы завидуете!» Вот. А как не завидовать?

Виктор Андреевич, выйдя на пенсию, стал постоянным посетителем всех литературных сообществ в городе. Всех концертов и выставочных залов. Сам играл на пианино и писал маслом. На фоне ярко-синего неба – зеленое, ядовитое дерево. Символ. Но чего? Тополь – могучий, зеленый, равнодушный. Он шелестит и не дает покоя. Он зовет. Но куда?

Время уходит. А он, собственно, так ничего и не сделал. Не создал ничего мощного, благородного, великого.

Виктор Андреевич купил в фирменном магазине, в центре, две пачки самой лучшей, белой бумаги для принтера. И четыре – простой, сероватой. Десять черных, дорогих стержней для современной ручки с резиновым держателем. И сел писать.

Это был роман из истории Средневековья. О судьбе великого мыслителя, гуманиста. О его бедах. О его творениях. Но, подспудно, в судьбе страстного, яркого, высокоодаренного человека раскрывалась его собственная, Виктора Андреевича, судьба. Прозаический текст перемежался стихотворными вставками.

Виктор Андреевич писал. А тополь шелестел за окном. Он смеялся. Он шептал: «Чепуха, чепуха, чепуха!» Чепуха. Виктор Андреевич перечел написанное (две главы из первой части). И понял, что тополь прав.

Виктор Андреевич вышел на балкон. Ветки царапали перила. Тополю уже тридцать лет. Но он еще в силе. И проживет еще лет 15–20. А сколько проживет он, Виктор Андреевич?

Внизу, на площадке, визжали и резвились дети. Кошка кралась вдоль гаражей. Старая женщина выгуливала на поводке китайского чина. На соседнем балконе полоскалось белье. Жизнь. Она не спрашивает, куда ей расти и зачем. Она растет. Она черпает силы из самой себя и поступает так, как надо. Она рожает и творит. Она вздымает к небу зеленые ветви. Она там, среди звездных скоплений, готовится к долгожданной встрече с земной жизнью. Она везде.

На самой высокой ветке тополя запела птица. Ярко и звонко. Нет, он, Виктор Андреевич, не заслуживает славы в потомстве. И самого потомства у него нет. Он прожил жалкую, серую, никчемную жизнь. Он, в сущности, и не жил, а только завидовал. В нем было так мало жизненной силы. Зато ее много, очень много вокруг. Если бы можно было... Тут мысли его подошли к той черте, за которой Виктору Андреевичу всегда делалось страшно.

Он похоронил там, внизу, собаку. Собака была сильной и веселой, она любила Виктора Андреевича. Заболела чумой и сдохла. Над могилой выросло дерево. Сильное и веселое. И Виктору Андреевичу всегда казалось, что часть существа той собаки каким-то образом перешла в дерево. Возможно, дерево тоже его любит? Может, оно хочет его спасти?

От смерти. От уничтожения. От полного и окончательного исчезновения. От состояния «нигде и никогда»? И Виктор Андреевич, в который раз за последние пять лет, проделал опыт. Он приложил ладони к ветвям. Так, чтобы пальцы уместились на боковых ветках. И застыл, закрыв глаза. Прошло минут 5–10. И Виктор Андреевич почувствовал, как нечто, подобное току, прошло сквозь могучий ствол, через ветку и проникло в его пальцы. Ему сделалось хорошо, так хорошо, что он, в очередной раз, отдернул руки. И вернулся к своей рукописи.

Он проработал еще месяц. А потом сжег написанное. В последний раз его видели в клубе «Литературная сирена». Он сидел в углу, опустив седую голову, и что-то бормотал. Когда спросили его мнение о прочитанном рассказе молодого автора, он ответил: «Плохой стиль. Надо работать. Вообще же я думаю, что из этого ничего путного не выйдет».

...Тела Виктора Андреевича так и не нашли. Сестра, Екатерина Семеновна, унаследовав квартиру, жить в ней не стала. Она сдавала ее квартирантам, в основном студентам. И те, пожив немного, быстро от нее отказывались. Навар получался плохой. Екатерина Семеновна, наконец, нашла покупателя, молодого человека, обремененного семьей (жена, двое детей и старуха-мать).

И здесь опять вышла несуразица. Мать жильца ночью взяла и выбросилась с балкона. Разбилась насмерть. А жена всерьез утверждала, что дерево под окном– нечистое. Его надо спилить. Новый жилец долго противился. Тополь так украшал и затенял квартиру. Да и потом, другие жильцы могут не согласиться. Но шестилетний сын, на спор с сестрой, взобрался по ветвям на ствол. И застрял там на высоте пятого этажа. Его снимали с помощью пожарной лестницы.

Тогда уже, без разговоров, дерево спилили.

МУЗА

Курица на сковородке шкворчала и издавала аппетитный запах. В кабинете мелодично запел телефон. Юрий, ткнув в последний раз вилкой в жирную кожицу американского окорочка, поспешил в кабинет, бурча вполголоса понравившуюся со вчерашнего дня мелодию.

– Алё?

– Юра, это я,– прозвучал робкий, с придыханиями, убитый голос.

– Ага?– полувопросительно-полуодобрительно отозвался Юрий.

– Я приду вечером? – голос в трубке умирал на каждом слове, а на знаке вопроса почудился всхлип.

– Ну, конечно, конечно. Конечно, дорогая. Любимая,– добавил он, как будто вспомнив что надо. – Конечно. Но... Вот Павлик опять придет. И Володя.

В трубке раздался звук, какой издают люди, если у них под рукой нет носового платка.

– Приходи,– заявил Юрий твердо.

В трубке послышались гудки. Он аккуратно положил трубку нового блескучего темно-зеленого аппаратика и длинно, гнусно, изощренно выругался. Да, разумеется. Она придет. И будет сидеть, слушать мужские разговоры и таращить свои бессмысленные, мутные, не поймешь какого цвета зенки. Скромно так сидеть в углу, никому не мешать. Все ведь прекрасно знают, что Борис, ее муж, близкий Друг Юрия. Она обязательно задержится после всех. Абсолютное бесстыдство. Хотя кто виноват? «Я виноват,– твердил себе Юрий. – Надо было сразу дать понять».

Леночка была замужем два года. Мужа не любила, хотя относилась с сочувствием (оба они, пенсионеры по инвалидности, познакомились в областной больнице и решили объединить усилия по борьбе с жизнью). Муж, Борис, химик по образованию, пытался работать по специальности, лаборантом на заводе электротехники. Леночка же писала стихи. Борис как-то вечером сказал:

– Бери свои вирши в охапку, пойдем. Познакомлю с дельным человеком. Даст совет, как и что.

И они пошли. Борис – в резиновых сапогах (была осень), Леночка–в страшнейшей обуви из дерматина и в облупившейся еще в школьные годы дубленке с мехом. Друг Бориса жил на девятом этаже, в хорошем, добротном кирпичном доме. В квартире было тепло и накурено. Хозяин оказался красавцем, к тому же весьма обходительным.

Леночка с Борисом сели в углу в пушистые дорогие кресла (такие она видела впервые). Вся обстановка говорила о достатке. Обои, потолок. Угощение. Гости говорили о литературе. Сам хозяин, статный черноволосый красавец с сизоголубыми глазами и немыслимого благородства длинным носом, в конце вечера читал свои стихи. Леночка от волнения и конфуза не разобрала, о чем речь: то ли гном подавился елочной игрушкой, то ли тролль перепутал заклинания. Но она аплодировала и восхищалась со всеми в унисон.

Борис задержался в дверях, когда усталый хозяин уже не чаял всех выпроводить и отправиться на боковую.

– Тут, вот,– Борис порылся в бездонных карманах своей куртки,– жена у меня балуется. Погляди, а?

– Конечно, конечно,– Юрий, близоруко щурясь, разглядывал кипу хорошей, но изрядно засаленной бумаги. – Разумеется. Приходите.

– А позвонить можно?– вдруг осмелела авторша. – Насчет результатов?

– Простите?

– Ну... что вы скажете.

– А, ну да. Но я, знаете, не специалист... – и назвал номер.

Да. Стихи оказались плохие. И вообще. Главная ошибка состояла не в этом. Пригласить даму одну вечером, побеседовать. Он ничего плохого не имел в виду. Он хотел только оказать услугу приятелю, школьному товарищу, с которым прошло все детство, и который, по окончании института, попал в передрягу – заболел шизофренией. Нужда, болезнь, лекарства. Юрий был незлой человек. Более того, он был человек неглупый. У него был один существенный недостаток – большой интеллект и все связанные с ним последствия: неоправданные поступки, неподобающая уступчивость, неумение сразу взять нужный тон. «А кроме того, что я, импотент? – оправдывал себя Юрий. – Был уже час ночи, женщина осталась, ну, доставил ей удовольствие...»

Леночка не была дурой. Отнюдь. Имела образование (училась на филфаке, не закончила по болезни). С ней интересно было поговорить. Иногда. Пока холодность и отстраненность Юрия не ставили ее на место. Но стоило их отношениям потеплеть, и Леночка сейчас же со всей неистребимой бабской бесцеремонностью влезала во внутренний мир Юрия, пытаясь его переделать на собственный лад, как, вероятно, при случае, сменила бы кафель на кухне, если б ей привалило счастье поселиться в его роскошной трехкомнатной квартире. Когда ей не удавалось достичь заметных результатов, она делала выводы. И не стеснялась высказывать их вслух.

– Ты себя очень любишь, Юра,– заявляла она.

– Да. Люблю. Больше жизни.

Однажды в особенно грустный вечер Юрий вежливо попытался дать понять яростной партнерше по постели горькую истину:

– Понимаешь, Лена, я не выделяю тебя из основной массы человечества.

Леночка ушла, хлопнув дверью.

В основном же их отношения были хорошими, дружескими. Юрий разглагольствовал:

– Что плохого в концлагерях, скажи мне на милость? Ты посмотри вокруг. Что за монстры ходят по улицам. Большая часть человечества не заслуживает не то что права на потомство, права на жизнь. Это безусловно. Генетически неполноценные особи. Да, Сталин был прав. Тысячу раз прав. Русских иначе и не заставишь работать, кроме как в ГУЛАГе.

– Мандельштам не был генетически полноценной особью? – робко вопрошала Леночка.

– Он не был русским,– отвечал Юрий, прихлебывая некрепкий чай из фарфоровой чашки.

– А Вавилов?

– Плевать.

– Ты фашист, Юра, – шепотом констатировала Лена.

– Дадим отпор душителям... – возглашал Юрий насмешливо. Он, может, и не был фашистом, но само присутствие Леночки толкало его на высказывание дерзких гипотез и умопомрачительных выводов. Он постепенно начинал ее ненавидеть. А какой ненавидящий не фашист?

Вообще же у Юрия были причины ненавидеть человечество. В юности ему прочили научную славу. Он защитил кандидатскую на моднейшую тему в области дифференциальной геометрии. Устроился преподавателем в самый престижный в городе экономический вуз. Но годы шли. Юрий преподавал, ел, пил, сидел за компьютером– и мучился. Прежняя тема не волновала его, книги по математике он забросил (насколько это позволяла ему его теперешняя специальность). Мать из-за границы (работала в Америке в секретной лаборатории) присылала деньги. Юрий отремонтировал квартиру, подумывал, не купить ли машину. По ночам иногда кропал стихи. О зомби, оборотнях, троллях и бесах. По словам Сергея, признанного в городе поэта, Юрий давно переплюнул Бодлера и По. Но, невзирая на гениальность, издавать сборник приятель не советовал:

– Не поймут. Обругают. Это не для широкой публики.

Что касается бесов... Юрий отличался потрясающим физическим здоровьем, сложен был атлетически. Как говорится, в здоровом теле здоровый дух. И вот этим-то запасом здоровья он и любил бравировать. Кофе по ночам. Книги маркиза де Сада, Стивена Кинга. Порнографические журналы. Настрой, самовнушение. Опять же, творчество. Юрий старательно копался в собственной душе, пытаясь отыскать пятна гнили, разложения. Сумасшествия. Советовался с Борисом, но тот пожимал плечами. «Тебя, брат, с дури везет, – говорил он. – Чего хорошего?» Нет, сумасшествие ему явно не грозило. А какой гений не сумасшедший? Не сумасшедший, значит, не гений...

Юрий подумывал, не сесть ли на иглу. Но, конечно, так и не решился. Стихи от этого лучше не станут. Да и поздновато. Тридцать лет, как-никак. Раньше надо было. В общем – беспросветное благополучие во всем. И абсолютное бесплодие. А между тем Юрий чувствовал, какая бездна сил пропадает в нем. Ни для чего сокровенного, важного, насущного не было места в этом мире чиновников, торгашей, бледных, гадких, забитых людей, бывших граждан социалистического государства.

Юрий ехал в частном автобусе, уютно развалясь на мягком сиденье. Напротив, через дорогу, над остановкой трамвая не было света. Только витрина магазина излучала мертвенно-голубое сияние. В нем тени людей сливались с тенями деревьев. Они раскачивались в такт ветру, механические, неживые, руки, головы... бред.

«Зомби, зомби»,– констатировал Юрий про себя и отвернулся.

По поводу дальнейших событий Юрий часто вспоминал пошлый советский анекдот: «Купи козла». Леночка перестала к нему ходить. Перестала терроризировать звонками. «Одумалась», – решил Юрий. Настал август, было уже прохладно, тополь внизу под лоджией начал ронять желтые листочки. А потом в разговоре приятель как-то удивился:

– Да ты что, разве не знаешь? Борис жену схоронил. Уже две недели.

– А-а-а.

– Выбросилась из окна,– мрачно пояснил посетитель и перевел разговор на другую тему.

Первое время ему было неприятно. Какой-то мерзкий осадок. Будь Юрий верующим или хотя бы ханжой, он непременно сходил бы в церковь. Но он был убежденным атеистом. Ну, выбросилась и выбросилась. Ее дело. Главное, я здесь при чем? Не любил? Разве это обязанность? Да и как можно полюбить по велению совести.

Абсурд. Бога, и того не полюбишь. А уж больную, неопрятную, навязчивую бабенку– тем более.

Юрий как-то сразу воспрянул духом. Гора с плеч свалилась. Он, между прочим, по врожденной интеллигентности, ни разу не указал Леночке на дверь. Хотя надоела она ему смертельно. Вот. Освободила всех. Сама. Ну и хорошо.

Потом нахлынули заботы. Мать писала из-за границы. Говорила, что выхлопочет Юрию приглашение, что все будет нормально. Только язык. Кроме русского, Юрий ни одного языка не знал. Но мать утверждала, что ускоренные курсы – это действенное средство.

...Юрий начитался досыта и в половине двенадцатого потушил свет. За балконной дверью дико выл ветер. Ноябрь выдался холодным и совершенно недождливым. Сухая земля промерзла. Жаждала снега. Юрий закрыл глаза. Было тихо, тепло. Тикали большие старинные напольные часы в коридоре. Он заснул. Потом у входной двери кто-то позвонил. Робко и, одновременно, настойчиво.

– Господи,– Юрий сморщился от неприятного чувства. Звонок в дверь среди ночи никогда не бывает к добру. Юрий, проходя по коридору, взглянул на часы. Час ночи.

Юрий открыл внутреннюю, утепленную, обитую дерматином дверь и у внешней, железной, строго спросил:

– Кто?

– Юра, открой, это я, – послышался мягкий, теплый Леночкин голос.

Руки его опустились и затряслись мелкой трясучкой. Он машинально захлопнул входную дверь. Потом, так и не сознавая, что делает, вернулся по коридору к себе в спальню. Опять звонок. Юрию захотелось заорать во все горло, завыть. Первая мысль была позвонить в соседнюю квартиру по телефону. Соседка дома, он слышал голоса ее и маленькой дочери еще вечером. Потом он подумал, может, Леночка на самом деле не умерла, что она жива и вот снова явилась к нему... далеко за полночь.

–А-а-а! – Юрий схватился за голову и полез под одеяло. Потом медленно выпростался и уставился выпученными глазами в потолок.

И снова звонок. Робкий, настойчивый. По подбородку Юрия потекла слюна. Он краешком сознания подумал, что ее следует стереть. Но руки тряслись под одеялом собственной, независимой от его воли частотой и были (как и все тело) абсолютно неуправляемы.

Звонили до самого утра. Потом, к пяти часам, прекратили. К шести Юрий каким-то образом умудрился уснуть.

Встал он совершенно разбитый. Уничтоженный. Вот, оказывается, это как. Он и не знал, что сходить с ума так мучительно. Но в том, что события прошедшей ночи не имели отношения к реальному миру, он не сомневался. Это все происходит в его мозгу. И только. И звонки. И голос. Кроме того, Юрий убедился, что сознание его, всегда такое крепкое, трезвое, строго логическое, раскрыто для мира вещей, растворожено, как проникающая рана от кинжала или меча. Он, смотря на паркет, как будто видел его впервые. Эти волокна дерева, эти переходы, узоры. Этот бьющий прямо в мозг свет ноябрьского утра. Это все в целом иное. Его. И не его.

Юрий был убежден: все окружающие видят, что с ним неладно. Все оглядываются, смотрят. Как-то хмуро, настороженно. Особенно женщины. Он ехал в автобусе (сесть не удалось, держался за поручень). Напротив, на скамье, сидела старуха. Нищая, сморщенная. Видимо, собиралась сунуть водителю под нос пенсионное удостоверение. Она подняла мутно-голубые глазки, обведенные желтыми дряблыми веками. Долго, пристально смотрела на него, в его осунувшееся, бледное лицо.

– А-а!– воскликнула она. Ее указующий перст театрально уперся в Юрия. – На тебе кровь!

Пассажиры на это никак не отреагировали. Юрий тоже. Он даже отвернулся. В нашем цивилизованном обществе принято не обращать внимания на проявления сумасшествия так же, как и на неприличные поступки детей.

А потом, постепенно, все нормализовалось. Никто больше в дверь среди ночи не звонил. Отоспавшись, Юрий почувствовал, что больше не бредит, что тополя, небо, книги, люди и вещи встали на свои места. Что логика не хромает. Что мир хорош. Упоительно хорош.

Юрий ехал по предновогоднему городу. Огни, созвездия огней. Фонари. Белое, исходящее снегом небо. Полотнища пухлого снега на больших газонах по обочинам дороги. Старые, черные, занесенные снегом ели возле правительственного здания. Хорошо быть молодым, здоровым, сильным, умственно полноценным. Хорошо надеяться на счастье. Как хорошо, боже, как упоительно быть здоровым!

Юрий не сразу сквозь сон сообразил, что звонят в дверь. Потом воспоминание, острое и горячее, как игла, сразу вывело его мозг из забытья. Звонок. Робкий. Настойчивый. Юрий задышал. Часто, тяжело. Нет. Спрашивать «кто» он не пойдет. И так ясно. Юрий спокойно встал, обул одну тапочку. Вторую его босая ступня не сумела отыскать рядом. Он, как был в одной тапочке, направился к двери на лоджию. Открыл. В распахнутый ворот пижамы хлынул ветер.

Небо гневалось и сорило снегом. Мрачные разорванные тучи неслись над городом. Юрий для чего-то вспомнил пушкинские строки: «И утопленник стучался под окном и у ворот...» Потом плюнул. Нет, его не возьмешь. Нет. Он желает быть здравым и полноценным. Он желает жить в реальном мире. А если нельзя...

Юрий перекинул ногу через перила и зажмурился. Но потом не сдержался и глянул вниз. Там, внизу, чахлый тополь рвало на части ветром. Юрий опять зажмурился и перекинул вторую ногу.

Весь девятиэтажный корпус потряс мучительный, дикий, безысходный вопль самоубийцы. Пожилая женщина на первом этаже, мучимая бессонницей, вышла на лоджию:

– Ах, что же это! Ах, господи! – она поспешила вернуться в комнаты, хлопнув дверью.

Потом из-за угла дома вышла женщина в белом летнем платье. Она приблизилась к трупу. Наклонилась и сколупнула со снега каплю уже начавшей подмерзать крови. Рассмотрела ее в свете фонаря. Потом направилась к железной калитке, к выходу. Двигалась она механически, как будто раскачиваемая ветром в такт теням, избороздившим заснеженный двор.

КОГДА ВСЕЛЕННАЯ ГОВОРИТ...

Над головой в желтых листьях клена зажегся оранжевый фонарь, на мокрый асфальт лег восхитительный, просеянный сквозь желтизну, шафранный свет. Поблескивая в этом свете, что-то ползло наискосок через аллею.

Сергей Владимирович не удивился. Хотя был уже конец октября – и все нормальные насекомые давно залегли в зимнюю спячку. Если бы он даже не был по образованию биологом, он должен был бы удивиться. Но, как уже сказано, он не удивился. Он знал, что «это» ползет к нему.

Сергей Владимирович по всем параметрам был человек нормальный. Средний, серый, холостой обыватель, учитель химии в средней школе. В нем все было серо, обыденно, средне: щуплая фигура, остроносое лицо, серые, выцветшие, какие-то вялые усики.

Все в нем было нормально, средне, серо. За исключением одной детали. Сергей Владимирович был гением. Но эта последняя деталь была так надежно упрятана в глубь его существа, что ее никто не замечал. Ни ученики, ни соседи, ни сослуживцы.

Сергею Владимировичу стукнуло сорок, но примыкать к клану посредственностей он еще не собирался. Он знал, что этого делать не следует. Сергей Владимирович был убежден в собственной гениальности. Гением он почувствовал себя в девятом классе, когда начал писать стихи. Их нигде не публиковали, мало того, их никто даже не читал. Но Сережа ощутил в себе «это» на всю жизнь. Потом, на первом курсе педагогического института, стихи отошли в прошлое. Сергей увлекся проблемой происхождения жизни. И все отодвинулось на второй план, даже учеба. Институт он закончил с дипломом далеко не красным, в аспирантуру поступать даже не пытался. Он устроился учителем по параллельной специальности «химия».

Это была старая, грязная средняя школа, бывшая до революции женской гимназией. терпеть не мог. То есть до омерзения. Хотя среди них попадались способные субъекты, по-своему даже интересовавшиеся химией. Они воровали реактивы из вечно незапертого шкафа в лаборатории рядом с классом, а потом взрывали их на уроках. Особенно пресловутый карбид, отвратительно пахнущий серый порошок, которого в шкафу была целая банка. Кто-то додумался сунуть эту дрянь в вазу с розами, подаренными учительнице литературы... На Сергея Владимировича жаловались директору школы, на его расхлябанность и неаккуратность во вверенных ему химических апартаментах. Но директор школы был мужчина и придерживался того мнения, что учитель-мужчина, а особенно по такому предмету, как химия, чрезвычайно полезен для школы. Так что Сергею Владимировичу не особенно доставалось.

Сергей Владимирович, как и большинство людей на Земле, просыпался утром для существования. Существовал он до шести часов вечера, до окончания занятий в школе. После этого он шел домой и начинал жить. Он доставал из ящика письменного стола кипу исписанной бумаги, брал с полки увесистый том «Генетики» 1984 года издания и раскрывал его на знакомой до боли, гениально исполненной природой и вычисленной людьми таблице. Таблице аминокислотно-нуклеотидного кода. Сергей Владимирович долго смотрел на аккуратные группы аминокислот, на триплеты нуклеотидов, а потом начинал писать. Он никогда не корректировал написанное. Ибо творил он не для того, чтобы отдать свое творение людям, а чтобы самому понять, как возникла жизнь на Земле. Слава его не интересовала, деньги– тоже. Как уже было сказано, Сергей Владимирович был холост, беден и крайне неаккуратен. Однокомнатная квартира его пребывала в состоянии предсарайного захламления.

Именно за этим занятием, за изучением таблицы генетического кода, и заставала его Вселенная. Первое время Сергей Владимирович пугался. Но потом он понял: когда Вселенная говорит с мыслителем, пугаться не следует, нужно только немного потерпеть. После этого голове становится ясно то, что не ясно самой Вселенной.

Это были явления сугубо материальные и объективные, представлявшиеся почему-то именно его, Сергея Владимировича, субъективному сознанию. Причем явления того свойства, что без соответствующего образования понять их сюрреалистичность было бы невозможно. Однажды весной, в выходной день, Сергей Владимирович метался по своей запущенной комнате в поисках очередного прозрения. Вдруг он заметил какое-то движение в углу. Там сплел паутину паук. Пауки относились к тем немногим существам, которых Сергей Владимирович боялся. То есть не просто боялся, а испытывал перед ними физиологический ужас. А теперь ему почему-то приспичило поднять свою руку с тонкими, белыми, исключительно чувствительными пальцами и дотронуться до паутины.

То, что шевелилось в углу, за клочком оторванных обоев, уловив колебание паутины, выползло на добычу. Но это был вовсе не паук, а клоп. Самый обычный серый весенний клоп, Сергей Владимирович его отчетливо видел. Чтобы клопы плели паутину, да еще вели себя в точности, до мельчайших подробностей, как пауки, о таком Сергей Владимирович никогда не слышал. Этот самый клоп, поняв, что дотронулись до паутины, со знанием дела перебирая лапками по тенетам, уполз опять к своему убежищу, а потом, скрываясь за обоями, куда-то вверх и исчез в щели между стеной и потолком.

Сергей Владимирович паутину не уничтожил. Вечером в ней обнаружился самый обычный жирный крестовик, нисколько не похожий на клопа. Сергей Владимирович так и оставил его в углу. Паук наловил тараканов, мух, а однажды поймал осу. Она немилосердно жужжала утром, мешая спать, Сергей Владимирович встал, аккуратно взял ее за крылышки и выбросил в окно...

Да, к таким явлениям он не то чтобы привык, а как-то притерпелся. Вот и теперь что-то ползло по асфальту поздней осенью, направляясь к его скамейке. В парке было безлюдно, тихо. Блестящий в свете фонаря предмет остановился у его ботинка. Сергей Владимирович остановился и поднял его. Это оказался круглый, сантиметр в диаметре, камешек. Галька.

Сергей Владимирович принес камешек домой и положил в банку. Но он почему-то больше не собирался вести себя как насекомое. Сергей Владимирович в очередной раз достал находку и рассмотрел в лупу. Сланец. То есть камень, в общем, интересный, с большой примесью керогена, органики. Другой на месте Сергея Владимировича немедленно побежал бы куда-нибудь, в какой-нибудь НИИ, отдал бы специалистам. Мол, посланец и все такое. Но что он мог сказать? Что камень полз по асфальту? Лечиться надо...