Модели социализма, общественная собственность и демократия (стр. 2 )

Но и в рамках модели 2 Ленин, как известно, категорически и вполне справедливо возражал в тот период против передачи управления промышленностью «съезду производителей» или профсоюзам как организациям, в которых не было необходимого для этого политического единства. Он также возражал в рамках модели 2 и против полной свободы использования обобществленных средств производства коллективами предприятий, которая фактически означала бы «узаконение групповой собственности трудящихся на средства производства».

Когда, ввиду ухудшения международной политической ситуации и одновременного удешевления (вследствие кризиса) средств производства на мировом рынке, в СССР начала осуществляться форсированная индустриализация, когда основным источником средств для инвестиций могли быть только государственные капиталовложения, то и управлять этим стремительно расширяющимся капитальным строительством и освоением фондов могла только высокоцентрализованная государственная система. Это было вторым рождением модели 1. Эта система обеспечила в 30-е и 50-е годы высокие темпы экономического роста, а руководство страны направляло экономические процессы в интересах всего общества, добиваясь не только роста потребления и основных фондов народного хозяйства, но и рост потребления и уровня жизни трудящихся, всего населения, всех слоев, в том числе, и крестьянства, а не только рабочих, ИТР или управленческого аппарата. Как известно, в 60-80-е годы уровень жизни сельского населения очень существенно приблизился к уровню жизни городского населения. В 12-ой пятилетке средняя зарплата в сельском хозяйстве в СССР составляла 92% от средней заработной платы в экономике страны. Все это говорит о вполне социалистическом характере действия модели 1 общественной собственности. И хотя немало авторов говорят о периоде 60-80-х годов как о господстве бюрократии, сколько-нибудь серьезно обосновать эти утверждения доказательством опережающего роста благосостояния руководящих слоев, они не в состоянии[3]. Спорным здесь может быть период 30-х годов, период массовых сталинских репрессий. Но с середины 50-х годов действие экономики страны в интересах всего общества становится бесспорным, что, разумеется, не исключает возможности ошибок в планировании и управлении и постепенной бюрократизации, все большей ориентации управленческого аппарата на формальные количественные показатели, свойственной всякому централизованному иерархическому процессу.

Но и модель 2 не исчезла с прекращением НЭПа. Она была возрождена коммунистической партией Югославии в несколько модифицированном виде, начиная с конца сороковых годов. В ней централизованное руководство экономикой и ее регулирование государством сочеталось с существенной экономической свободой предприятий и трудовых коллективов, свободой, которой нет в модели 1, свободой в выборе ассортимента продукции, в распоряжении ею, в установлении цен на нее, в распоряжении прибылью и в определении величины и распределении фонда заработной платы. Существенные права получал трудовой коллектив предприятий, вплоть до выбора директоров. В результате фактически темпы роста экономики Югославии и темпы роста благосостояния населения были не ниже, а по некоторым оценкам, даже выше, чем в других социалистических странах. Но в СССР, где с начала 30-х годов господствовала модель 1, из-за наследия сталинизма и политического догматизма, не только не сразу признали модель 2 социалистической, но и длительный период предсказывали, что она будет порождать чрезмерно большую дифференциацию доходов, высокую инфляцию и безработицу, низкую заинтересованность в накоплении и модернизации производства. Отчасти эти предсказания оправдывались: «Югославский социализм характеризовался полными прилавками, но значительной инфляцией и безработицей, особенно после реформы 1965 г. (многие югославы уезжали на заработки в ФРГ). В периоды, когда Союз Коммунистов Югославии брал на себя решение кадровых вопросов (напр., в конце 50-х - начале 60-х гг.), темпы экономического роста были значительными; когда же директоров предприятий выбирали трудовые коллективы, темпы падали, так как рабочие выбирали, как правило, тех, кто направлял доход в фонд зарплаты, а не для модернизации производства. В результате качество продукции заметно отставало от мирового уровня[4]».

Тем не менее, опыт показал, что эта модель (модель 2), во-первых, при наличии ядра средств производства в государственной собственности и регулировании в интересах всего общества, обеспечивает не только достаточно быстрое экономическое развитие, но и лучшее, чем в модели 1, приспособление экономики к потребностям и населения, и отраслей, потребляющих средства производства[5]. Политические и экономические проблемы в Югославии стали быстро обостряться, когда ее руководство, реализуя идеи «социалистического самоуправления», с середины 60-х годов начало сужать функции государства. Но с учетом опыта Китая можно уверенно утверждать, что если бы СССР пошел по пути поэтапного перехода от модели 1 к модели 2, сохраняя основы прежней политической системы, то и страна сохранилась бы, и намного более успешно осуществлялась бы модернизация экономики.

Была ли производственная демократия в рамках модели 1 и 2?

И модель 1, и модель 2 были высокоцентрализованными и иерархически управляемыми. Работник нанимался на государственное предприятие, где существовали единоначально управляющий директор и аппарат ИТР. Возможности для воздействия работника на управленческие решения на предприятии были, но они были ограничены профессиональным положением работника в иерархической системе. Решающее слово в модели 1 по поводу планов развития предприятия имело министерство, а в модели 2 – руководство предприятия, а не тот или иной работник или коллектив. Рабочий в первой модели реально влиял на решения, принимаемые на уровне бригады, имел совещательный голос в решениях на уровне цеха. Во второй модели работник мог входить в совет трудового коллектива, тогда он мог влиять на решения, принимаемые на уровне предприятия, в противном случае, его влияние было аналогично влиянию в первой модели.

И, тем не менее, отвечая на вопрос о демократичности этих моделей, целесообразно сопоставить их с той капиталистической моделью, которая функционирует последние 20 лет в России. В советский период работнику любого уровня не просто регулярно предоставлялись возможности обсуждать производственные дела своего предприятия, а его с начала 30-х годов буквально затаскивали на профсоюзные, комсомольские, партийные собрания и совещания различных уровней, включая Постоянно-Действующее Производственное Совещание (ПДПС), начиная от бригады и кончая всем предприятием, где ему была практически гарантирована возможность выступлений, предложений и критики. Причем руководство предприятий относилось вполне позитивно к таким выступлениям, понимая, что они, как правило, правдивы и дают полезную информацию для управленческих решений. Более того, руководство предприятия отчитывалось о регулярности и массовости таких совещаний, о выполнении их решений. Работник, в том числе, рабочий, мог на этих совещаниях спорить с руководителем цеха, мог критиковать действия директора и других представителей администрации, зная, что он защищен и законом, и профсоюзной организацией, уволить его сложно, а в случае увольнения его примут на другом предприятии. Есть ли у рабочего подобные возможности сейчас? Увы – вопрос риторический!

Была и иная, оплачиваемая, форма участия в управлении и в экономике своего предприятия: если работник вносил рационализаторские предложения, то они рассматривались соответствующей комиссией, с участием квалифицированных инженеров, и при положительном решении внедрялись, а их автор получал вознаграждение. Небольшое вознаграждение можно было получить и за невнедренное по объективным причинам рационализаторское предложение, чем весьма успешно пользовались толковые рабочие[6]. Были и особые, в том числе, молодежные формы воздействия на экономику своего предприятия помимо выступлений на собраниях – социалистическое соревнование, «комсомольский прожектор» и т. п. Об этих формах как-то забыли. Критики советского социализма пишут о всевластии бюрократии, об отрыве трудящегося от общественной собственности, но вот об этих явлениях производственной демократии забывают.

Можно задать вопрос о том, можно ли считать участие трудящихся в обсуждении производственной ситуации проявлением производственной демократии, ведь решения на предприятия принимались все-таки руководством предприятия. Ответ на этот вопрос состоит в том, что представление о демократии как о системе институтов, при которой нет иерархичности принятия решений, когда все решения принимаются всеми, это крайне упрощенное, по сути дела, анархически-романтическое представление. Поясним это конкретным примером. Предположим, предприятие разделено на цеха, а цеха – на бригады. На таком предприятии есть решения уровня работника, уровня бригады, уровня цеха и уровня предприятия в целом. На уровне бригады нередко в советское время применялось коллективное принятие решений, в том числе, и решений по распределению доходов, но на уровне цеха собрание его работников имело действительно лишь совещательный голос. Причина в том, что цех – это крупная производственная единица, число работников которой может приближаться к ста и даже существенно превышать сто человек. Вопросы управления производством на уровне цеха весьма сложны, многие параметры функционирования цеха задаются уровнем предприятия. Работники цеха обладают разным уровнем технических и экономических знаний, далеко не все они способны конструктивно рассматривать необходимые решения. Поэтому решать их регулярно на собрании работников просто непродуктивно, хотя, как правило, администрация цеха может убедить в правильности предлагаемых ею решений. Тем более, не может на таких собраниях решаться вопрос о распределении доходов между работниками цеха. Администрация цеха выносит на общее собрание лишь наиболее существенные кадровые решения или мобилизующие внимание коллектива предложения. Но делается это не часто.

Соответственно, собрать общее собрание всего коллектива предприятия для решения производственных вопросов – задача весьма непростая. Но на каждом предприятии в советский период были профком (местком) и партком, различного рода производственные совещания, с которыми директор предприятия (и администрация, то есть, руководители служб и цехов) обсуждали основные производственные решения. Парткомы предприятий, как известно, имели право контроля действий администрации (то есть, имели решающий голос при необходимости), а в целом голос парткомов и профкомов имел очень большое значение. Эти органы, таким образом, занимали важное место в системе советской производственной демократии, но эта система была иерархической. Одна из важных причин такой иерархичности, помимо прочего, состояла в том, что ответственность за производственные результаты цеха и предприятия в рамках советской системы была единоличной.

Обратимся для сравнения к опыту западных кооперативов. И в них есть как учредители, так и наемные работники. Более того, учредители, как правило, не имеют права непосредственно вмешиваться в решение производственных и экономических вопросов, для этого ими назначается исполнительный орган. Еще один пример – это известная испанская сеть кооперативов «Мандрагон». Этот пример ярко иллюстрирует, что надо различать права со-собственника и степень его вовлеченности в управление, что общественная или коллективная собственность неравнозначна коллективному (а не представительному) способу принятия управленческих решений. В этой сети кооперативов, где собственниками предприятий являются их работники, «…Как в большинстве демократических государств, работники осуществляют свою власть через избранных представителей. Самые главные из этих представителей — члены руководящих советов всех первичных кооперативных компаний. Такой совет, как правило, состоящий из 7-10 человек и переизбираемый через четыре года, действует в каждом кооперативе как своеобразный совет директоров. Совет нанимает и увольняет директора-распорядителя (эквивалент генерального директора) своего предприятия, утверждает распределение прибыли и принимает путем голосования другие крупные политические решения. Кроме выборов своих представителей в руководящий совет сотрудники имеют право присутствовать на проходящих дважды в год общих собраниях, где обсуждаются и иногда выносятся на голосование главные вопросы, стоящие перед данной компанией»[7]. То есть, решения всем коллективом предприятия принимаются в системе Мондрагон два раза в год, а распределение прибыли и стратегические решения принимает совет, избираемый на 4 года. На американских предприятиях, находящихся в собственности работников, также избирается совет предприятия, назначающий генерального директора и принимающий стратегические решения[8]. Голосование работников при выборах в совет осуществляется акциями – число голосов равно числу акций. Имеют место и более демократичные формы управления, когда каждый работник имеет один голос, например, на описанной в литературе компании «Вейртон Стил». Но и там управление также осуществляется избранным советом из 12 директоров[9].
Аналогичные, хотя и менее известные у нас формы участия работника в управлении своим предприятием были и модели 2, реализованной в Югославии. Таким образом, при социализме в СССР, в рамках и первой, и второй модели, производственная демократия имела место, будучи к тому же, как известно, образцом, примером для ряда передовых капиталистических стран, например, для Японии.

Да, производственная демократия в СССР была ограниченной – работники, за исключением небольшого периода в конце 80-х годов, не выбирали непосредственно руководителей предприятия, а наблюдательных советов (советов директоров) предприятий, где могли бы участвовать представители коллектива, после завершения НЭПа не было. Но производственная демократия в принципе не может не быть ограниченной. Однако по реальному участию работников в принятии управленческих решений на предприятиях советские предприятия были не менее, а, пожалуй, более демократичны, чем даже кооперативные и коллективные предприятия. И уже тем более, они были намного демократичнее, чем сегодняшние предприятия в России. Ничего подобного производственной демократии мы не имеем сегодня. Лишь руководству фирмы или предприятия дозволено обсуждать производственные проблемы, планы на будущее и т. д. Конечно, при необходимости сагитировать на ускоренное выполнение какого-то задания проводятся производственные совещания, но они носят утилитарный характер, нерегулярны. Системы, дающей возможность работнику предприятия регулярно обсуждать его экономику и производство, предлагать свои решения, такой системы сейчас нет, и именно поэтому стоило бы по-новому отнестись к той системе производственной демократии, которая была и которая сегодня несправедливо забыта. И не забывать об этой стороне демократии, когда мы обсуждаем, был ли и каким был в СССР социализм.

Но обратимся теперь к вопросу о политической демократии – была ли она в СССР?

Была ли в рамках моделей 1 и 2 политическая демократия?

То, что ни СССР, ни в других странах, относимых до начала 90-х годов к социалистическим, ни в рамках модели 1, ни в рамках модели 2, не было реальной многопартийности, не было парламента как многопартийного органа, осуществляющего законодательную власть, не подлежит сомнению. Но исчерпывают ли эти важные атрибуты политической демократии ее содержание?! Над этим стоит задуматься.