Модели социализма, общественная собственность и демократия (стр. 4 )

Кстати говоря, в советский период центральная роль функционирования экономики в интересах всех в самом понятии общественной собственности осознавалась вполне четко. При этом речь шла не о формально-юридических аспектах, не только об управлении или участии в распределении доходов, а обо всей системе отношений коллективного присвоения. Вот определение общественной социалистической собственности из Большой Советской Энциклопедии (3-е издание): «Социалистическая собственность, исторически определённая форма общественной собственности, составляющая экономическую основу социализма. Представляет собой систему социально-экономических отношений по поводу коллективного присвоения трудящимися материальных благ и в первую очередь средств производства в интересах всего общества»[14].

Однако с точки зрения экономической и социальной эффективности той или иной модели, а также с точки зрения ее воспроизводства, вопрос о способах управления и участии собственников в нем, безусловно, важен. Без некоторого верховного, стратегического участия собственников в управлении не гарантировано ее воспроизводство.

Со временем, особенно в рамках первой модели социализма из-за ее чрезмерной централизации, многие работники перестают рассматривать общественную собственность как свою, что ведет к снижению трудовой мотивации, к поискам путей повышения собственной заработной платы без увеличения трудовых усилий и результатов, к воровству и т. п. Возникает как массовое явление отчуждение работника от общественных средств производства, имеющее под собой определенную основу в реальных отношениях и вызванное различиями в характере управленческого и исполнительского труда. Сам феномен отчуждения относится к сфере общественного сознания, но он коренится и проявляет себя в сфере экономических отношений, когда работник предпринимает действия, противоречащие общественным интересам. Возникает парадоксальная ситуация: ассоциированный производитель может, например, не только вполне осознанно плохо использовать свои средства производства, но и воровать их или изготовленную на них продукцию. На самом деле в этом парадоксе нет ничего парадоксального – имеет место не устранимое при социализме противоречие интересов работника как индивидуума, как члена коллектива и как члена общества. Каждая роль, каждая функция работника порождает свою систему интересов, которые взаимодействуют друг с другом, противоречат друг другу, но отнюдь не уничтожают друг друга. Отсюда и противоречивость в системе отношений собственности. Такие противоречия существуют (и будут существовать) в рамках любой модели[15].

Но можно ли на основании того, что имеется данное противоречие, делать вывод, что производственные отношения не имеют общественного характера, что собственность перестала быть общественной? Ведь наличие заинтересованности в функционировании общественной собственности вынуждает работников (если не всех, то наиболее сознательных и социально активных) охранять ее, выступать против ее неэффективного использования, воровства и т. д. Пока средства производства функционируют в главном в интересах всех, сохраняются и отношения общественной собственности, сохраняются, несмотря на наличие противоречий.

В условиях нормальной экономической жизни людей убеждают реальные успехи, реальный и стабильный рост благосостояния каждого. Поэтому, если такой рост есть, при условии, что он носит не случайный, не выборочный, а всеобъемлющий характер, то «закрытость» от работника общественного характера собственности на средства производства существенно снижается, большее их число чувствует, что средства производства функционируют и в его интересах, уменьшается отчуждение. Тем более, если функционируют многочисленные бесплатные блага социального характера (медицина, образование, предоставление жилья и т. п.), которые обеспечиваются именно общественным характером собственности на средства производства.

Но, заметим, отчуждение никогда не может исчезнуть полностью, ибо интересы индивидуума и интересы общества – это категории разные, принципиально не сводимые одна к другой[16]. Поэтому субъективная «закрытость» общественного характера собственности на средства производства от работника не означает отсутствие этого общественного характера, то есть, не означает потерю социалистического характера. Кстати говоря, и коллективное предприятие, особенно, если оно достаточно крупное, судя по опыту Запада, не может обеспечить равного участия всех в управлении, не снимает полностью отчуждения и противоречия между управленцами и рядовыми работниками[17].

Возможна ли модель общественной собственности на средства производства, где решения принимают все со-собственники?

Но, может быть, может все-таки существовать некая модель 3 реализации отношений собственности, в которой каждый член общества, каждый трудящийся НЕПОСРЕДСТВЕННО, то есть, не через выборные органы, не через иерархическую структуру этих органов, будет принимать участие в принятии управленческих решений, касающихся развития экономики во всей стране, в каждой отрасли, и на каждом предприятии, а также лично участвовать в распределении доходов, и такая система будет работоспособной и эффективной!? Это было бы очень хорошо, так как в этом случае, действительно, проблема отчуждения, проблема непонимания взаимосвязи интересов отдельного трудящегося и интересов общества стала бы существенно менее острой! Но эта проблема, тем не менее, не исчезла бы, так как принятие работником участия в решении экономических вопросов не означает, что предлагаемые им решения непременно принимаются. Ведь его голос не единственный, если он не директор предприятия. Тем не менее, многие полагают, что именно такая система, где каждый принимает участие в управлении и в распределении доходов, существенно усилила бы реальный механизм воспроизводства отношений общественной собственности. Можно ли осуществить такую модель и устранит ли она отчуждение?

Сначала возникает впечатление, что особых проблем для создания такой системы при существующем уровне развития ЭВМ нет. Можно в каждом конкретном случае организовывать электронное голосование всех работников и всех сособственников, если предварительно все множество решений по каждой управленческой задаче свести к нескольким укрупненным обозримым вариантам, между которыми осуществляется выбор, как на общегосударственном уровне, так и на уровне предприятий и регионов. Насколько эта система будет управленчески и экономически эффективной, динамичной, полезной, мы сейчас не будем обсуждать. Но изменит ли такая «референдумная» модель отношения работника к общественной собственности, уменьшит ли она отчуждение, породит ли она большую заинтересованность в эффективном функционировании общественной собственности? Это в данном случае – большой вопрос, и я отвечаю, что «скорее нет, чем да». Дело в том, что управление в экономике – это колоссальная по объемам и сложности система повседневных процессов, а «референдумы» всех трудящихся (страны, региона, отрасли, предприятия и т. д.) – процессы эпизодические. Лишь наиболее крупные вопросы, носящие программный характер для данного управленческого уровня, можно будет выдвигать на такие референдумы, причем их надо сопровождать большой комментирующей информацией, так как они, как правило, сложны и не сводятся к выбору между «да» и «нет». К тому же голос одного участника в таких референдумах значит очень мало из-за большого их числа (разве что, на уровне цеха или даже небольшой мастерской он значит действительно много), поэтому многие потенциальные участники, как показывает опыт выборов, предпочтут не тратить время на них, и, значит, для них отчуждение не будет снижаться. В результате, столкнувшись на практике с малой эффективностью применения этих референдумов, их организаторы, скорее всего, вынуждены будут сводить их к довольно редким, по упрощенным вопросам. Таким образом, «референдумная модель» окажется лишь некоторой модификацией модели 1 или 2, но она не избавит целиком от отчуждения, а тем самым не добавит и не убавит на практике их социалистичности. Но, разумеется, это не означает, что нет необходимости в общественном обсуждении альтернатив экономического развития на самых разных уровнях. Наоборот, эти обсуждения для социализма жизненно необходимы, так как дают потенциальную возможность каждому понять проблемы, стоящие перед обществом и тем самым почувствовать себя его неотъемлемой частью.

Бюрократическая или общественная собственность?!

Еще один довод, часто выдвигаемый против понимания отношений собственности в рамках модели 1 и СССР как общественной, состоит в том, что эта была бюрократическая собственность, так как власть в стране уже к концу 1920-х захватила партийно-советская бюрократия, отняв ее у народа. Не свободная ассоциация тружеников, а бюрократия стала ведущей социальной силой. А деваться ей из-за отсталости страны было некуда, нужно было проводить индустриализацию, вот она и делала это за счет рабочего класса и крестьянства, за счет быстро растущего слоя интеллигенции и служащих, при этом лавируя между ними. Но и себя не только не забывала, а, наоборот. Как пишет, , «на бюрократию к середине 30-х годов закапал золотой дождичек отмеренных привилегий одновременно с радикальной кровавой чисткой ее от носителей старых большевистских традиций»[18].

Тезис о бюрократической собственности и о бюрократии как господствующем классе советского общества и стран народной демократии в рамках моделей 1 и 2 выглядит привлекательным, прежде всего, из-за своей простоты и наглядности. Но не слишком ли проста эта «простота»? Кто управлял? – Не народ же - народ трудился на полях и заводах, защищал страну в боях, а управляла, конечно же, бюрократия. Иначе и быть не могло, так как выборов, с помощью которых народ мог прогнать бюрократию и управлять сам, не было. Все выступления жестоко подавлялись. Газеты и печать были под жесточайшей цензурой, а тех, кто осмеливался проявлять недовольство – немедленно сажали…в лучшем случае. Причем, этот взгляд, не делает существенных различий между разными периода советского общества.

Но того, кто знаком с реальными механизмами и институтами советской жизни, в особенности, с середины 50-х годов, того не может не насторожить явная упрощенность, неправдивость этой версии, и, прежде всего, жесткое, противопоставление «бюрократии» и «народа».

Но попробуем проанализировать указанную концепцию более детально, всмотревшись в термин «бюрократия». Этот термин имеет, вообще говоря, как минимум, два значения. Первое – это явление, когда имеется много управленцев, которые плохо, бюрократически управляют, то есть, подменяют реальное дело бумаготворчеством, оторванным от жизни, под различными предлогами затягивают принятие решений, боятся взять на себя ответственность за необходимое действие и т. д. Этот негативный оттенок неотъемлемо присутствует в русском языке в слове «бюрократия». Она по определению не может управлять хорошо, быть близкой народу, выражать его интересы и т. д. Она – зло, поэтому использование термина «бюрократия» сразу же эмоционально окрашивает в черный цвет деятельность органов управления, о которых идет речь. И это важно для оцениваемой концепции господства бюрократии в СССР.

Но есть и иное значение термина «бюрократия», которое подменяется этой концепцией. Речь идет о слое управленцев, работающих в государственном аппарате, состоящем из различных уровней – центральный, областной, районный и т. д. Сюда же в СССР необходимо отнести и освобожденных работников партийного аппарата, так как в рамках первой модели они выполняли важные функции консолидации и контроля. В условиях модели 1 к ним можно отнести и всех руководителей экономики, в том числе, все руководство государственных предприятий, так как они работают в системе жестких плановых заданий и централизованного обеспечения ресурсами – это тоже бюрократия. Можно ограничиться и более узким значением – государственный аппарат, его служащие. Кстати говоря, Троцкий, один из тех, кто первым начал писать о господстве бюрократии в СССР, под бюрократией понимал именно сложившийся государственный аппарат, с включением в него руководителей предприятий и учреждений[19].

Государственный аппарат есть во всех странах и при любом существовавшем и существующем общественном строе, начиная с рабовладельческого. Как правило, он достаточно хорошо оплачивается (в той или иной форме, деньгами, объектами собственности, правом войти в господствующий класс и т. д.), занимает привилегированное положение по отношению к эксплуатируемым классам и слоям, но подчиненное положение по отношению к господствующему классу. Но ни при одном общественном строе мы не встречались с тем, чтобы служащие государственного аппарата стали сами господствующим классом[20].

При феодализме господствующий класс – крупные земельные собственники – частично сами являются частью государственного аппарата, частично нанимают наиболее образованных, грамотных выходцев из других классов и слоев. Свое господствующее положение в государстве при конфликте с другими классами и даже с государственной властью они готовы защищать силой оружия.

При капитализме иная ситуация: лишь очень небольшая часть крупных и средних собственников средств производства непосредственно работают в государственном аппарате (в том числе, и в законодательных органах), его основная масса и даже большинство тех, кто занимают руководящие посты в государстве, являются выходцами из других слоев – представителей свободных профессий, интеллигенции, а также, хотя и не часто, из семей крестьян и рабочих. Но при капитализме никому не приходит в голову государственный аппарат относить к собственникам государственных средств производства и иных объектов государственной собственности (памятников культуры, лесов и парков, музеев и театров, библиотек и научных центров, космических ракет и т. д.) и / или считать его господствующим классом, хотя именно государственный аппарат регулирует экономику и общественную, политическую жизнь, распоряжается государственной собственностью, при необходимости отдает распоряжения армии. Более того, государство в капиталистических странах, как в развитых, относимых к социальным государствам, так и в развивающихся, все в большей степени выступает как представитель и защитник интересов общества в целом, а также арбитром между различными классами, но его аппарат не претендует на роль господствующего слоя. Служащие государственного аппарата, разумеется, имеют свои особые интересы при любом общественном строе, но в досоциалистических обществах они в основном совпадают с интересами господствующего класса. Возможности удовлетворения особых интересов государственного аппарата ограничены законодательством, традицией и интересами господствующего класса.

При капитализме (и, видимо, не только) может возникать ситуация, обозначаемая термином «бонапартизм», то есть, «диктатура, лавирующая между социальными группами в условиях неустойчивого социального равновесия»[21]. Есть и более узкие определения бонапартизма как режима личной власти, опирающегося на поддержку армии и полиции в условиях общественного кризиса и относительного равенства сил противоборствующих общественных классов. Но применим ли этот термин к СССР? Во-первых, термин бонапартизм совершенно не отражает ситуацию в СССР, так как государственный аппарат в СССР, как мы выяснили, никоим образом не лавировал между противоборствующими классами, а напрямую выражал интересы, причем именно долгосрочные интересы трудящихся классов и всего общества (речь идет об интересах быстро растущей и сильной экономики, обороноспособности армии, обеспеченности продовольствием, роста благосостояния и т. д.). Во-вторых, государственный аппарат в условиях бонапартистской диктатуры никто не относит к господствующему классу, к классу - собственнику государственных объектов собственности. Бонапартизм к тому же всегда относительно краткое явление.