Модели социализма, общественная собственность и демократия (стр. 5 )

Стоит, однако, отметить, что уже на весьма ранних стадиях капитализма государство проявляет себя не только как аппарат насилия по отношению к эксплуатируемым, но и как институт обеспечения долгосрочного компромисса интересов различных классов и даже обеспечения общественных интересов, например, интересов охраны здоровья населения, повышения его образовательного уровня и т. д. Иначе невозможно понять, например, введение института фабричных инспекторов в Великобритании в 1833 году, когда рабочее движение было еще очень слабым[22]. Пресса и другие общественные институты оказывали необходимое для принятия соответствующего законодательства давление, но все-таки решения принимались государством (включая в него и парламент). Эти функции государства развиваются тем сильнее, чем сильнее борьба рабочего класса и его союзников за социальное равенство и социальную справедливость, чем больше развиваются демократические институты, но коренятся эти функции в самом положении государства и государственного аппарата как института выражения и проведения интересов общества в целом. Но эти функции государства, разумеется, сочетаются, переплетаются с функциями жесткой охраны общественного строя в условиях классовых и социальных различий, дополняются нарастанием роли распределения и регулирования в период кризисных ситуаций[23].

Невозможность для государственного аппарата при современном капитализме узурпировать власть, стать эксплуатирующим общество классом, присвоить в массовом масштабе объекты государственной собственности обуславливается как существующим законодательством, так и развитой системой институтов представительной демократии, а также формирующейся этими условиями системой выдвижения лиц в аппарат.

На первый взгляд, сказанное выше как раз объясняет, почему превращение госаппарата в эксплуатирующий общество класс трудящихся стало возможным в СССР: в СССР как раз не было развитой системы институтов представительной демократии, вот госаппарат и стал классом – эксплуататором. Но, нельзя не видеть следующих фактов: 1) в СССР в рамках моделей 1 и 2 была господствующей идеология достижения благосостояния всех, 2) система выдвижения в аппарат была поэтапной, многоступенчатой и неизбежно вырабатывающей определенные деловые и этические принципы, препятствующие сколь-нибудь значительному развитию эксплуататорских тенденций, 3) превышение доходов работников госаппарата над доходами других слоев и классов обществе было в несколько раз ниже, чем в капиталистических странах и, в основном, было обусловлено большей сложностью и ответственностью управленческого труда, 4) сами процедуры принятия решений носили многоступенчатый и коллективный характер, 5) выдвигаемые личности проходили проверку в трудовых коллективах и на нижних уровнях, 6) даже те формы демократии, которые существовали в СССР с середины 50-х годов, не позволяли принимать законодательных решений, идущих вразрез с провозглашаемыми принципами сокращения социального неравенства. Все это, разумеется, не значит, что госаппарат в СССР действовал без ошибок и без бюрократизма, не допускал создания для себя определенных привилегий, что его работники были всегда честны, высокоморальны и лишены эгоистических или потребительских устремлений. Но во многом, повторимся, эти привилегии в тех условиях были отражением, как правило, более высокой меры ответственности того или иного работника, напряженности его труда и т. д.[24] Все это опровергает выводы о «господстве (или диктатуре) бюрократии», то есть работниках парт-госаппарата как об эксплуатирующем классе. В рамках понимания своих задач в тот период госаппарат действовал в интересах общества в целом, поэтому характеристика чиновников партгосаппарата советского периода как слоя узурпировавшего власть у народа и эксплуатирующего народ, как господства бюрократии совершенно ложна.

Эта ложная характеристика социализма в СССР привнесена и, к сожалению, прочно привита части левого направления массированной антисоветской критикой советского периода, начавшейся примерно с 1987 года, достигшей максимума, видимо, к середине девяностых годов и не прекращающейся сегодня, хотя в массах она уже не встречает поддержки. Они во все большей степени демонстрируют в социологических опросах позитивное отношение к советскому периоду[25]. Отождествление же модели 1 с господством бюрократии, а общественной собственности как собственности бюрократии у авторов левых взглядов, то есть, у сторонников социализма, вызвано, прежде всего, утопическим пониманием социализма как экономического строя, где нет места существенным различиям в характере, а потому и в оплате труда, где нет различий между управленческим трудом и трудом исполнителя, между умственным и физическим трудом, где все в равной мере управляют общественной собственностью, а потому не нужны ни чиновники, ни профессиональный государственный аппарат, где нет противоречий между общественными и индивидуальными интересами. Это понимание ненаучно и глубоко ошибочно.

Тем самым и критика модели 1 как периода диктатуры партийно-государственной бюрократии и на этом основании как модели несоциалистической является ошибочной.

Утопическое понимание социализма обнаруживало себя, например, и у Троцкого, когда он громит «диктатуру советской бюрократии», противопоставляет ее «диктатуре рабочих», призывает рабочих революционным способом освободиться от «бюрократического абсолютизма»[26], признавая в то же время, что роль государства и бюрократии связана с «материальной скудостью, культурной отсталостью и вытекающим отсюда господством «буржуазного права» / то есть, с распределением по труду – Д. Э./». Но необходимость распределения по труду (и даже более того, необходимость коллективной и частной форм собственности, как теперь вполне понятно), а, следовательно, и определенных форм социального неравенства, сохраняется на весь период социализма и не снимается никаким ростом материального достатка и культуры. А раз так, то сохраняется и необходимость охраны общественных отношений, и роль государства, и необходимость государственных служащих, и их профессионализма, который дополняется, но не отменяется и не заменяется участием масс в управлении. Следовательно, «антибюрократический пафос» Троцкого[27] во многом ложен, он противоречил реальным интересам тех самых рабочих и крестьян, к которым он постоянно апеллировал.

Ирония истории заключается в том, что как только в ходе «перестройки», инициированной , были осуществлены рецепты Троцкого о восстановлении «права критики и действительной свободы выборов…, свободы советских партий…, и возрождение профессиональных союзов…»[28], свободы слова, ликвидации цензуры и монополии одной идеологии, противникам социализма в СССР потребовалось совсем немного времени, чтобы ликвидировать и сам социализм. А бюрократия обрела невиданные при социализме привилегии и, прежде всего, «привилегию» участия в эксплуатации масс буржуазией. Это не значит, что социализм с многопартийностью, свободой слова, со всеми формами представительной демократии невозможен, но это значит, что переход к такому социализму от его ранних стадий не так прост и очевиден, как кажется сегодняшним критикам социализма в СССР.

Экономическая эффективность предприятий в рамках первой модели

Если обратиться к проблемам воспроизводства социалистических производственных отношений в рамках первой модели, то, на первый взгляд, они успешно воспроизводились. Посредством деятельности плановых органов воспроизводились отношения планомерности, через них воспроизводились отношения подчинения производства на уровне общества в целом общественным интересам. Посредством регулирования пропорций распределения общественного продукта и цен обеспечивалось плановое соотношение фондов накопления и потребления, личного потребления и потребления через общественные фонды. С помощью регулирования динамики фонда заработной платы отраслей и тарифных сеток регулировалось распределение заработной платы между отраслями, а через нормативы прироста зарплаты в зависимости от роста производства, численности работников и производительности труда регулировался фонд заработной платы конкретных предприятий. На предприятиях на основе тарифных сеток и ставок, норм выработки, штатных окладов и премиальных систем обеспечивалось распределение по труду. Рост эффективности производства на уровне экономики в целом и отраслей обеспечивался через систему централизованных плановых заданий отраслям и предприятиям, которые включали задания не только по объему производства и всем основным видам ресурсов, но и по внедрению конкретных новых технологий и техники.

Разумеется, эта система не была идеальной, бывали и ошибки планирования (неправильное определение приоритетов и пропорций), и бюрократическое планирование («от достигнутого плюс проценты роста»), и неправильное определение цен и т. д. Но, тем не менее, указанная система отношений (модели 1) обеспечивала расширенное воспроизводство, причем длительный период темпы расширенного воспроизводства в экономике и роста благосостояния всего населения превышали аналогичные показатели многих развитых стран. И все же у этой модели был коренной, неисправимый изъян – она не воспроизводила заинтересованности работника (рабочего, управленца, директора предприятия) в максимальном росте эффективности на данном предприятии, на каждом рабочем месте.

На уровне всей экономики в целом прирост эффективности в модели 1 был обеспечен за счет детального планирования, доводимого до каждого предприятия, которое практически гарантировало ему сбыт, снабжение и заработную плату за выполнение заданий по объемам производства. И для руководства каждого конкретного предприятия уже не вставал вопрос о максимальной эффективности его работы, о высоком качестве изделий, о необходимости производства не запланированных, а совсем других видов продукции, о поиске наиболее эффективных технологий и их внедрении, а лишь о выполнении задания. Точнее говоря, он, возможно, и вставал, но первостепенное значение имело выполнение плана по объемам производства. Тем самым, вся ответственность за экономическую эффективность общественного производства ложилась на плановые органы и правительство страны, отчасти – на министерства, но не на предприятия и, тем более, не на работника. А для действительно эффективной работы экономики необходимо, чтобы о максимальной эффективности каждого предприятия думало его руководство и его коллектив, и чтобы, И ЭТО САМОЕ ГЛАВНОЕ, при этом они имели всю необходимую свободу действий. Если в рамках модели 1 о научно-техническом прогрессе думают и имеют реальную возможность принимать решения тысячи людей, занятых планированием на уровне страны и министерств, то, например, в рамках модели 2, об этом думает и принимает решения, как минимум, руководство каждого предприятия, каждой фирмы, а это уже миллионы. Не удивительно, что экономика, где реальную инициативу могут проявлять миллионы людей, оказывается намного более динамичной и в итоге более эффективной, чем та, где принимают решения и проявляют реальную инициативу тысячи или даже десятки тысяч.

Поначалу, в 50-х – 60-х годах прошлого века советским экономистам казалось, что дело в неправильных показателях, что стоит ввести правильные показатели (прибыль, снижение себестоимости, натуральные, а не валовые стоимостные показатели производства, задания по новой технике и т. д.), а также несколько сократить номенклатуру планирования, и дело кардинально улучшится. Но опыт показал, что этого не происходило. Прежде всего новые предприятия обеспечивали, за счет того, что в них закладывались более эффективные технологии, рост производительности труда в отраслях, но на уже введенных предприятиях, вышедших на проектную мощность, дела обстояли намного хуже. Да и на новых предприятиях были проблемы с обеспечением качества и вымыванием менее выгодных видов продукции.

До сих пор бытует еще среди некоторых экономистов, особенно, старшего поколения, легенда о некоей особо эффективной («сталинской») системе повышения эффективности и управления предприятиями. Она, якобы, и обеспечила очень высокие темпы роста экономики и эффективности в пятидесятые и, частично, в шестидесятые годы[29]. Обычно подчеркивается, что в этой системе были задания по снижению себестоимости и премии за ее снижение, что позволяло снижать в дальнейшем отпускные и розничные цены, а также отдельные шкалы премирования за улучшение отдельных качественных параметров изделий. Это вело к улучшению качества. Особо подчеркивается, что система цен концентрировала основную массу прибыли в потребительских товарах (в форме «налога с оборота»), а рентабельность производства различных видов средств производства была низкой – 4-5% (отношение прибыли к себестоимости). На самом деле, подобная система могла быть эффективной лишь на относительно ранней стадии развития промышленности. Низкие нормативы рентабельности означали, что прибыль концентрируется в руках государства для последующего централизованного распределения в виде капиталовложений в нужные отрасли и предприятия. Сами предприятия не распоряжаются прибылью, не определяют, куда вкладывать средства. На первых этапах развития промышленности, когда основная масса прибыли идет на строительство новых предприятий и массовую закупку нового оборудования – это вполне эффективный вариант. В этом случае рост эффективности обеспечивается за счет новых предприятий и новой техники. Новое предприятие осваивает новые мощности – и тогда имеются большие резервы снижения себестоимости, их надо быстро выявлять и вводить. Или предприятие в ходе реконструкции переходит на освоение новой техники и новых видов продукции. В этом случае также явно задан и вид продукции, и технология, и имеются большие резервы снижения себестоимости и повышения качества изделия. Предприятиям в этом случае не нужны существенные собственные капиталовложения, а если они понадобятся, то они выделяются центром. Если же речь идет об уже освоенных мощностях и видах продукции, то на таких предприятиях, как правило, «сливки» в виде существенного снижения себестоимости уже сняты, ежегодно снижать ее реально без замены техники и технологии становится все более сложно. Денег на реальную замену техники в массовом масштабе они не получают, прибыльность изделий мала, да и не имеют предприятия права на существенные самостоятельные капиталовложения в рамках модели 1. И тогда, как показал опыт СССР, задания по снижению себестоимости ведут к тому, что предприятия начинают изобретать искусственные модификации продукции, чтобы, завысив сначала себестоимость, иметь резервы на несколько лет для ее последующего снижения. В результате реальные затраты на единицу продукции снижаются медленно, де-факто себестоимость с какого-то момента начинает расти, рост производительности труда замедляться. эффективность экономики – снижаться. Все это имело место не только в 60-80х годах, а и в 40-х и 50-х годах. Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с отчетным докладом ЦК ВКП(б) на XIX съезде партии в ноябре 1952 года[30]. Приведем некоторые выдержки из доклада: «Многие министерства определяют мощности предприятий с равнением на «узкие места» производства, при расчете мощностей нередко применяют заниженные нормы производительности оборудования, устанавливают нормы трудоемкости изделий без учета передовой технологии и более совершенных методов организации труда. Вместо того, чтобы увеличивать производство продукции за счет лучшего использования внутренних ресурсов предприятий, министерства нередко требуют от государства капиталовложения на строительство новых предприятий… Некоторые хозяйственные руководители из-за узковедомственных интересов, в ущерб интересам государства, искусственно создают «резервы» в планах по себестоимости продукции путем завышения норм расхода сырья и материалов и необоснованного увеличения показателей трудоемкости изделий»[31]. В этом докладе, а также в директивах этого съезда по пятилетнему плану на годы и в выступлениях на съезде приведено немало критических замечаний, показывающих, что все те недостатки, которые имели место в экономике СССР в 60-80-е годы, были ей свойственны и в сталинский период. Высокие темпы роста экономики в 50-е годы были связаны, во-первых, с большими резервом и, соответственно, большим притоком рабочей силы из сельского хозяйства, где они недоиспользовались, в промышленность и строительство, а во-вторых, с массовым введением в строй новых промышленных предприятий, оборудованных новой техникой, в большой мере закупленной у развитых стран или копируемой у них, в-третьих, с наличием больших резервов на каждом вновь введенном предприятии, в-четвертых, с восстановлением мощностей, разрушенных войной, в-пятых, с массовым притоком более квалифицированных работников, благодаря росту уровня образования в стране, развитию науки. Эти факторы начали с 60-х годов ослабевать. Не надо забывать и о существенном смягчении репрессий и политического режима после смерти Сталина, что вело к определенному снижению требовательности к руководству на всех уровнях.