Гражданское общество как предмет изучения обществознания (стр. 2 )

Мысль, высказанную , развивают в одной из своих работ и . Исследователи ставят знак равенства между понятиями «гражданское общество» и «общество» в целом, замечая при этом, что одним из атрибутов рассматриваемого феномена выступает «правовое государство».[47] По их мнению, различие между гражданским обществом и государством заключается лишь в способе интеграции одной и той же социальной общности.[48]

Однако большинство авторов, занимающихся данной проблематикой, (, , В. Хорос, , ) придерживается иной трактовки соотношения элементов в концептуальной схеме «гражданское общество – государство». Обобщенное определение «гражданского общества» с точки зрения этих исследователей звучит как сфера социальных отношений, не опосредованных государством. Несмотря на общность базового определения среди ученых существуют значительные разногласия по поводу типологии отношений, включаемых в сферу гражданского общества.

Ряд исследователей основной акцент в изучении рассматриваемого феномена ставит на экономической сфере жизни социума. Данная тенденция, концептуальным фундаментом которой в большинстве случаев выступает та или иная модификация марксистской теории, представлена в работах , , . Последний связывает возникновение «гражданского общество» с разделением в индустриальном обществе сфер политической власти и частной собственности.[49] Схожим образом моделирует процесс генезиса гражданского общества . Институт частной собственности, по мнению исследователя, «создает» и «воспроизводит» экономически независимых лиц, взаимодействие которых в качестве равных социальных субъектов порождает систему отношений, характеризуемых как «гражданское общество» и институционализируемых в качестве «правового государства».[50]

Противоположной точки зрения придерживаются и , исключающие экономику из числа сфер функционирования исследуемого феномена. Например, , выделяя основные признаки институтов «гражданского общества», на первое место ставит «социальность», интерпретируемую как «ориентацию на социальные интересы и устремления, выражающие отношения между людьми, а не между людьми и вещами».[51] Очевидна спорность подобного утверждения ввиду того, что отношения частной собственности также концептуализируются в качестве отношений между людьми, но по поводу вещей. В теоретических построениях концепт «гражданское общество» содержательно совпадает с социетальной и духовной подсистемами модели «социума», дистанцируясь от экономики и политики, но взаимодействуя с ними как часть единого «общественного организма».[52]

Сторонниками включения в структуру концепта «гражданское общество» широкого спектра экономических, религиозных, социокультурных ассоциаций выступают и .[53]

С исследовательской интерпретацией соотношения элементов в концептуальной схеме «гражданское общество – государство – экономика», очевидно, связана выделяемая авторами номенклатура структурных элементов феномена гражданского общества. Дискуссии по этому поводу подробно освещены в коллективной монографии «Гражданское общество: структуры и сознание» (М.,1998). [54] Наиболее дебатируемым этой связи остается вопрос о включении в содержание концепта политических структур. Значительная часть авторов признает наличие у феномена гражданского общества политического измерения (, В. Хорос, , ) и считает входящими в его состав политические ассоциации, не обладающие властными функциями.[55] Сдержанной в этом отношении выглядит позиция , выделяющей политический плюрализм лишь как необходимое условие существования гражданского общества.[56]

В общем, основными положениями, характерными для подавляющего большинства исследовательских концепций, бытующих в рамках социологического подхода, являются: 1). признание структурными единицами феномена автономных, добровольных, неиерархичных, горизонтальных ассоциаций, распространенных в той или иной сфере жизни социума (, , );[57] 2). непременное наличие правовых рамок функционирования данных институтов, устанавливаемых государством (, , );[58] 3). «гражданская культура» как фундаментальная характеристика сознания социальных акторов (, ).[59]

Различия в интерпретации характера взаимодействия элементов концептуальной схемы «гражданское общество – государство – экономика», в свою очередь, проистекают, с одной стороны, из разнообразия исходного эмпирического материала (исторических реалий Европы начала Нового времени, XIX и XX столетия, ситуации развития неевропейских обществ), с другой – из ситуации плюрализма общественно-политических позиций исследователей, определяющих не только проективное измерение предлагаемых концепций, но и их структуру. Проективность (явно или неявно подразумевающая нормативность) представляет собой неотъемлемую черту теорий гражданского общества, тесно связанную с противопоставлением эгалитаристского идеала «общего интереса», присущего демократической традиции, и методологического индивидуализма (приоритет «интереса» отдельной личности) либерального направления.

В этой связи ряд отечественных авторов, следуя классической гегелевской концепции, утверждает необходимость преодоления феномена «гражданского общества», чьей системной характеристикой выступает индивидуализм, через его «снятие» феноменом «государства», выступающим в качестве «новой формы коллективной идентичности».[60] Наиболее ярко данная тенденция научной и общественно-политической мысли выражена в сформулированной теории «цивизма» как «нового социально-экономического и государственно-правового строя».[61]

Исследователи, придерживающиеся либеральной традиции, наоборот считают приоритет частного интереса базовой характеристикой функционирования не только «гражданского», но и «общества» в целом. Показательна в этом отношении точка зрения -Голутвиной, концептуализирующей «гражданское общество» как осознание, артикулирование, агрегирование и самоорганизацию отличных от государственных интересов.[62]

Промежуточной в очерченном спектре является позиция и .[63] «Гражданское общество» в теоретической модели исследователей представляет собой элемент, опосредующий взаимовлияния индивида и государства, снижающий репрессивность нисходящих административных импульсов и аккумулирующий, интенсифицирующий импульсы, восходящие от индивидов.[64] Таким образом, феноменально гражданское общество выражает интересы, не попавшие в сферу публичной политики, и, сигнализируя государству об их существовании, образует вместе с ним коммуникативную сферу взаимодействия частного и общего интересов.[65] Согласно позиции и гражданское общество является носителем частного (группового) интереса и не может выражать интерес публичный, то есть общий, идентифицируемый исследователями с концептом «государство».

Представление о гражданском обществе как коммуникативной сфере или сфере диалога по поводу различных групп интересов маркирует принадлежность точки зрения и к политологическому направлению в интерпретации феномена гражданского общества. Данное направление в отечественном обществоведении развивается преимущественно в русле западной либеральной традиции, активно оперирующей методологическим инструментарием элитологических теорий.

Испытав определенное влияние франкфуртской концепции коммуникативной сферы, политологическая интерпретация конституируется на базе представления о гражданском обществе как сфере публичной жизни, свободной в той мере, в какой она перестает быть монополией властных элит ([66], [67], ). В данном случае критерием принадлежности индивида, группы, института к сфере гражданского общества выступает понятие «вовлеченности» или «заинтересованности» в распределении социальной (прежде всего, политической) власти.

Так по определению «гражданин» – это «добровольный политик», а «гражданское общество» – пространство взаимодействия людей по поводу их общих задач и целей, область коллективного действия в публичной сфере. В качестве условий осуществления публичности, исследователь, выделяет наличие у индивида свободного времени, обусловленное высоким социально-экономическим уровнем жизни, право на публичную жизнь и персональную заинтересованность в вопросах власти. Очевидно, что подобная интерпретация подразумевает в качестве субстанциональной основы гражданского общества ряд элитарных общественных групп.

Созвучно данной точке зрения мнение . Концептуализируя «гражданское общество» как механизм влияния и реализации индивидами и группами своих интересов, исследователь редуцирует содержание феномена до совокупности противостоящих друг другу групп интересов[68]. Нацеленность «гражданского общества» на реализацию частного интереса в изменяющихся социокультурных условиях предполагает различные типы его взаимоотношений с «государством» в зависимости от решаемых контрагентами конкретных задач. выделяет три типа таких взаимоотношений: 1). отношения по принципу властвования и подвластности, в которых «государство» и «гражданское общество» выступают выразителями различных групп частных интересов; 2). отношения по принципу управляющих и управляемых, когда «государство» выступает регулятором общественных отношений на макро-уровне, взаимодействуя таким образом с социумом; 3). отношения по клиентурному принципу, согласно которому «гражданское общество» выступает в качестве потребителя, а «государство» - производителя услуг.[69]

Сформулированные три стратегии взаимодействия «гражданского общества» и «государства» предполагают ту или иную степень диалогичности в системе, образуемой данными феноменами. Принцип диалога реализуем лишь при наличии общих и взаимных интересов как между индивидами, составляющими субстанцинальную основу «гражданского общества», так и в системе «гражданское общество – государство». Диалог – онтологическая предпосылка существования публичной сферы как формы реализации феномена «гражданское общество».

Культура диалога в рамках политологического подхода выступает синонимом политической культуры,[70] которая определяет стиль коммуникации граждан с правящим классом и властными институтами.[71] Понятие «политическая культура» в сферу научного и общественно-политического дискурса было введено на рубеже 1950-1960-х гг. американскими политологами Г. Альмондом и С. Вербой, характеризовавшими его: во-первых, как совокупность политических ориентаций, присущих населению в целом или его группам; во-вторых, как комбинацию познавательных, эмоциональных и оценочных компонентов (знаний и верований относительно политической реальности, чувств в отношении политики, приобщенности к политическим ценностям); в-третьих, в качестве результата различных типов социализации индивида (в процессе воспитания, образования, участия в социально-экономической, политической и культурной деятельности); и, наконец, при помощи утверждения о функциональной взаимозависимости между политической культурой и политическими структурами социума.[72]

На основе эмпирических исследований авторами были выделены три идеальных типа: «политическая культура участия» (активистская, партиципативная), «подданническая политическая культура» и «провинциалистская политическая культура» («приходская», патриархальная). Первый тип предполагает, что граждане выступают активными субъектами политической жизни, поскольку они в состоянии реально влиять на политическую систему через участие в выборах, организацию групп давления и/или политических партий для выражения своих интересов. Для подданнической политической культуры характерно пассивное или подчиненное положение граждан по отношению к существующей политической системе, убеждение в невозможности повлиять на текущую политическую ситуацию. Провинциалистская политическая культура отражает «локальность» и партикуляризм индивидуального сознания, отсутствие идентификации с политическими интересами макросообществ.[73]

Проблематика политической культуры, как уже отмечалось, затрагивается не только в политологическом, но и в социологическом, и культурологическом варианте концепции гражданского общества. Для исследований, создаваемых в политологическом ключе, характерна прагматистская (включенная в западную либеральную традицию) интерпретация гражданской политической культуры как осознания общности групповых интересов, идентичности с индивидами, обладающими аналогичными социальными признаками, готовности поддерживать определенную общность, участвовать в ее деятельности, отстаивать групповые интересы, рассматривая их как выражение собственных.[74]

Социологическая и культурологическая перспектива в большей степени несет на себе отпечаток нормативного универсалистского подхода, разработанного в русле франкфуртской демократической традиции. Авторы, придерживающиеся данной точки зрения, склонны интерпретировать соответствующий тип политической культуры как установку на достижение общественного (межгруппового) консенсуса в отношении основных социальных ценностей.[75] Достижение межгруппового социального консенсуса, в свою очередь, возможно лишь в условиях конституирования отдельного индивида в качестве «субъекта родовой [универсальной, общечеловеческой] деятельности».[76] То есть в данном случае подразумевается «идентификация не только с социально «близкими», но и со всем человечеством (родовая, вселенская ориентация в качестве основы для морального сознания как такового), с множеством групп и ассоциаций (плюралистическая ориентация гражданского общества), в которые Лицо вступало по соглашению и добровольно».[77]

Рассматриваемый аспект интересующей нас проблематики вплотную сближает социологический и политический подходы с активно развивающимися в последнее время культурологическими концепциями «гражданского общества», концентрирующими основное внимание на рассмотрении феноменов гражданской культуры и гражданской идентичности.

Примечательно, что для западных исследований характерно «наложение» концептов «политическая» и «гражданская» идентичность ввиду исторической синхронии процессов формирования политической нации-государства и становления самоуправления народа.[78] В отечественном же социально-политическом дискурсе, напротив, преобладает тенденция противопоставления принципов «гражданства» и «подданичества» (самоидентификации типа «властвующий – подвластный»), маркирующая разрыв государственного и гражданского самосознания в отечественной интеллектуальной традиции.[79]

Наиболее полно проблематика гражданской идентичности в отечественном обществознании раскрыта в его статье «Идентичность, толерантность и идея гражданства». Гражданская и политическая самоидентификации, согласно автору, представляют собой групповой тип идентичности,[80] выражающий характер ориентации индивида на публичную (политическую) сферу деятельности. Различие между ними заключается в конкретных объектах индивидуальной самоидентификации: в случае с государственной идентичностью в качестве такого объекта выступает один из полюсов институционализированной иерархической системы властных отношений («правитель – подданный», «управляющий – управляемый»). В случае генезиса гражданской идентичности, напротив, возникает ситуация самоидентификации индивида с эгалитарным «политическим сообществом», предоставляющим каждому из своих членов право и возможность определять собственную судьбу.[81]

Очевидно, что такой подход максимально сближает понятия «гражданской политической культуры» и «гражданской идентичности», сохраняя за последним «добавочное» нормативное значение, предполагающее необходимым для определения «гражданственности» не только ориентацию на политическое действие как таковое, но и систему ценностных установок, выступающих ориентиром для данного действия.

По мнению и , «этика гражданственности», являясь структурным элементом «рациональной морали», сложившейся в Европе на протяжении XVII-XX столетий,[82] содержит следующие фундаментальные ценности: свобода и связанная с ней социальная ответственность; индивидуалистическая ориентация деятельности, уравновешенная солидаристской установкой личности; рационализм мировосприятия, мироощущения и поведения; профессионализм, понимаемый не только как операциональная, но и как мировоззренческая (представления о профессиональном «призвании» и «служении») характеристика индивида; успех, подразумевающий психологический тип «достижительного человека», активного социального актора; корпоративность.[83]

Реализация данных ценностей, как считают исследователи, идет посредством «совершения поступков и понимания поступков Других, использования блага свободы не в ущерб свободы Других, опоры на личную иерархию ценностей, на основе которой производится моральный выбор, личные решения, личная ответственность».[84] Принцип методологического индивидуализма, лежащий в основании рассуждений авторов, позволяет классифицировать позицию и как принадлежащую к либеральной традиции интерпретации гражданского общества.

В свою очередь, наиболее последовательным вариантом рецепции идей демократической традиции в ее франкфуртской интерпретации являются работы . Исследователь, однозначно придерживаясь культурологического подхода, определяет гражданское общество как идеально-реальное образование, структурными элементами которого выступают совокупность представлений, норм, ценностей и структура действий и отношений. [85] Вслед за Ю. Хабермасом автор выделяет «системный» мир социума, куда включены экономическая и политическая сферы, и «жизненный» мир, состоящий из социетальной общности и институтов социализации.

Потенциальная и актуальная конфликтность «системного» и «жизненного» мира, по мнению , провоцирует возникновение феномена гражданского общества как обособленной части социокультурного пространства, в рамках которой возможна гармонизация и взаимодействие двух «миров» с целью реализации «родового предназначения человека», его становления как «Родового Существа».[86]Феномен гражданского общества, согласно антропологической парадигме, функционирует на трех социальных уровнях: субъективном – уровне индивидуального сознания и поведения, – объективном, представленном образцами и ценностями культуры, и интерсубъективном, реализующемся через институциональную структуру социума.[87]

Завершая анализ отечественной литературы, посвященной проблематике «гражданского общества», необходимо отдельно остановится на позиции тех исследователей, кто отказывает данному феномену в онтологическом статусе, интерпретируя его как «элемент социального самоописания» ([88]), «идеологему» ([89]), «идеальный тип» () или эвристический «инструмент» (). Так , отстаивая ценностно-нейтральный подход в понимании «гражданского общества», концептуализирует его в качестве «методологического инструмента исследования конкретных социальных институтов и механизмов».[90] Наиболее радикальной в этом отношении представляется точка зрения , утверждающего, что как выражение реальных процессов концепт «гражданское общество» не определим и аморфен, а в качестве идеального типа излишен ввиду наличия более точного понятия «демократическое общество». [91]

Предложенный анализ не претендует на исчерпывающее освещение всех аспектов литературы, вышедшей из-под пера отечественных ученых-обществоведов и посвященной проблематике «гражданского общества». Нами были выделены наиболее значимые и дискуссионные проблемы, теоретическая разработка которых может способствовать успешному освоению данного концепта в рамках исторической науки.[92]

Анализ зарубежной и отечественной историографии по проблемам формирования гражданского общества в России во второй половине XIX - начале XX вв.

Значительный рост интереса к концепту «гражданское общество» в отечественных общественных и гуманитарных науках, связанных с актуальными проблемами современного социума, в меньшей степени коснулся российской историографии. В основном, данным понятием оперируют западные исследователи, отечественные же историки сравнительно редко рассматривают области своего профессионального интереса в аспекте проблем становления феномена гражданского общества, оставаясь в стороне от концептуальных обновлений теоретического «арсенала».

В западной историографии проблематика генезиса гражданского общества в Российской империи тесно связана с попытками интерпретации отечественной истории с применением элементов классической европейской модели буржуазного общества. Ввиду коренного различия в институциональной истории российского и европейского социумов особую актуальность с этой точки зрения приобретает исследование систем ценностей, связанных с ними норм, способов мышления и поведения, которые могут быть интерпретированы как соответствующие модели гражданского общества. «Носитель» системы гражданских ценностей, норм, способов мышления и поведения определяется учеными различно, однако, доминируют две основные точки зрения: согласно первой, в этой роли выступает так называемый «средний класс», второй – «гражданская общественность», состоящая из «стратегических элит» («образованных слоев» населения).[93]

Западными исследователями не раз предпринимались попытки операционализировать понятие «средний класс» применительно к истории Российской империи. Среди них особого внимания заслуживает вышедшая в 1991 г. под редакцией , и Дж. Л.Уэста коллективная монография «Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public».[94] Во Введении авторы подчеркивают комплиментарность понятий «средний класс» и «гражданское общество». Последнее , и Дж. Л.Уэст определяют как социальное пространство, располагающееся между институтами семьи и государства (частной и публичной сферой) и предполагающее наличие правовых рамок, определенных ценностей, типа идентичности и гражданской культуры.[95]

В качестве структурных элементом гражданского общества, по мнению исследователей, выступают добровольные организации, пресса, профессиональные сообщества, университеты, культурные организации и патронатные связи.[96] В рамках перечисленных социальных структур формируется новый тип идентичности, который в совокупности с отказом использовать «старые» социальные категории (такие как сословие, аристократия и т. д.) маркирует не только процесс генезиса гражданского общества, но и возникновение элементов современной социальной стратификации, то есть среднего класса. [97]

Противники концептуализации истории России в терминах западноевропейской теории «среднего класса» выдвигают на его место «носителя» ценностей гражданского общества и этоса гражданственности социо-образовательную и социально-политическую категорию «образованного общества» или «гражданской общественности». В ряду характерных черт присущих объекту, подразумеваемому под этими понятиями, выделяются 1) рефлексивное отношение к себе и окружающей действительности; 2) ориентация на сферу политики; 3) критически-оппозиционное отношение к государственной власти, нормативное требование соответствия принципов организации публичной сферы принципам «самоопределяющегося разума»; 4) легитимность.[98] Очевидно, что такой способ концептуализации понятия «гражданской общественности» семантически близок социокультурной трактовке феномена интеллигенции как совокупности интеллектуальных модернизационных элит.

Рассматривая общественность не только субстанциально – как совокупность стратегических элит, – но и в качестве «самостоятельно развивающейся, публичной, не требующей самоотверженности, но и не эгоистической деятельности в самых различных объединениях», немецкий историк М. Хильдермайер отводит данному понятию ключевое место в интерпретации процессов становления гражданского общества в России.[99] Основой социальной интеграции в рамках развивающейся общественной сферы, по мнению исследователя, выступает не материальный интерес, а «ценности, представления и желания», формирующие новый тип идентичности участников социального взаимодействия.

В свете предложенной Хильдермайерном интерпретации феномена общественности раскрывается высокий эвристический потенциал таких направлений исторического исследования, как изучение процессов формирования «стратегически» важной образованной элиты и реконцептуализация на этом основании понятия интеллигенции,[100] тенденции секуляризации культуры и становления трудового этоса («парадигмальным» примером здесь являются исследования старообрядчества),[101] работа в русле новой локальной истории.[102]

Размышление о перспективах применения методов новой локальной истории к отечественному «материалу» второй половины XIX – начала XX вв. позволили соотечественнику М. Хильдермайера – Л. Хэфнеру – сформулировать новационный, во многом альтернативный предшествующей историографической традиции, подход к изучению генезиса гражданского общества в Российской империи. Рассматривая гражданское общество как проект, «способный объединить социально гетерогенные слои населения на основе минимальной артикуляции социальных интересов»,[103] немецкий историк отстаивает точку зрения, что данные интеграционные тенденции могут быть адекватно проанализированы лишь на уровне локального сообщества.

Призывая заменить концепт «гражданское общество» понятием «местное общество», Хэфнер делает акцент на процессуальности феномена самоорганизации и, следовательно, большей эвристической эффективности анализа микропроцессов «социации» и локальных общественных практик по сравнению с исследованием «ставших» социальных групп.[104] В программных статьях немецкого историка «местное общество» предстает как «система интерпретации и коммуникации гетерогенных социальных групп, различных дискуссионных пространств и ценностных сообществ».[105] При идеально-типическом развитии эта система «социируется … в единицу социального действия», коллективного социального актора, реализующего «некий контпроект либеральной утопии, направленной против давления монархической системы власти».[106]

Первой русскоязычной публикацией конкретно-проблемного характера, затрагивающей тему генезиса гражданского общества в Российской империи, была статья Э. Кимбэлла в коллективной монографии «Великие реформы в России. 1856-1874», где автор схематически представил имперский социум в качестве «пяти сценических хоров»: государства, крестьянства, поместного дворянства, групп национальных меньшинств и зарождающегося гражданского общества.[107] «Гражданское общество», синонимичное в рассматриваемой работе понятию «общественности», формировалось, по мнению исследователя, вокруг добровольных объединений: социально-экономических (от акционерных обществ до крестьянских кооперативов), профессиональных, религиозных, обществ национальных меньшинств, социокультурных (научных, просветительских, благотворительных, издательств и журналов).[108]

Особый акцент Э. Кимбэлл ставил на процессе формирования на основе легальных организаций российского «подполья», что во многом сближало позицию автора с советской историографией. «История зарождения гражданского общества и история зарождения политической оппозиции в России неразрывно взаимосвязаны», - писал исследователь, - они берут свое начало из политического противостояния между «социальными группами, отдельными лицами» и самодержавным государством. [109]

Попыткой отойти от модели конструирования «гражданского общества» как сферы, системной характеристикой которой является оппозиционность политическому режиму, являются работы Дж. Брэдли. Исследователь концептуализирует данный феномен как «пространство, которое существует между индивидом и государством и состоит из частных учреждений, общественных организаций, рынка и сферы свободного выражения идей и отправления вероисповедания».[110] Безусловно, всех элементов перечисляемых историком в Российской империи не сложилось, однако, как считает Брэдли, «Великие реформы разрушили монополию государства и бюрократии на общественную жизнь»,[111] открыв тем самым пути их развитию.

Исследуя общественные организации, автор акцентирует внимание не на их взаимоотношениях с государством, а на внутреннем механизме функционирования, что позволяет исследователю сделать вывод о формировании в рамках данных объединений нового типа личности и межличностных отношений, типологически присущих западноевропейскому феномену «гражданского общества».[112]

Симптомом и фактором дальнейшего развития частной инициативы и становления «гражданского сознания», по мнению исследователя, стали общероссийские сословные, земские и профессиональные съезды. Они стали свидетельством не только преодоления чувства изолированности и страха перед властью,[113] осознания обще-групповых интересов и повышения квалификации отдельных профессиональных групп, но и «каналами свободного обмена идей».[114] Таким образом, считает Дж. Брэдли, можно констатировать, что в Российской империи сложилась «публичная сфера», в рамках которой общественность могла оказывать влияние на деятельность правительства посредством рекомендательных и критических высказываний.[115]

Непосредственная концептуализация земских инициатив в качестве элементов и преформизмов «гражданского общества» представлена в работах Т. Портера и У. Глисона.[116] Анализируя деятельность Общеземской организации (1904-1914) и Всероссийского земского союза (1914-1917), авторы особо подчеркивают возросшую деловую активность земской интеллигенции, усиление ее связи с сельской и городской средой. Проведенный анализ позволяет исследователям сделать вывод, что «в перспективе история Земского союза иллюстрирует зарождение гражданского общества, которое в свою очередь могло послужить проводником политического и экономического роста страны».[117]

Говоря об исследованиях общественной инициативы в Российской империи второй половины XIX-начала XX вв., нельзя не упомянуть работу Р. Роббинса, освещающую события голода 1891-1892 гг. Исследователь отмечает небывалый подъем легального общественного движения, укрепление позиций земств в этот период и правительственную политику, ориентированную на сотрудничество с общественностью.[118] Действия правительства во время голода 1891-1892 гг., по утверждению Р. Роббинса, инспирировали рост политических надежд российской общественности, а последующий поворот в сторону репрессивной политики лишь усугубили ситуацию отчуждения власти и общества, в условиях которой мифологема голода 1891-1892 гг. стала эффективным оружием борьбы.[119]

Исследование институтов и практик, типологически соотносимых с феноменом гражданского общества, в западной историографии тесно связано с представлением о легальности как неотъемлемом их атрибуте. Понятие «легальности» напрямую отсылает к такой актуальной проблеме в изучении имперского социума, как специфика российской правовой культуры. Социокультурный статус права и правовая культура, являясь ключевыми категориями любой модификации теорий гражданского общества, отражают степень соответствия исследуемых нормативно-ценностных структур идеальной модели «культуры гражданственности» (или гражданской политической культуры).

Рассмотрению правовой культуры различных социальных слоев российской империи посвящены работы Дж. Бэрбанк. Одним из перспективных источников эволюции российского «гражданства», по мнению американской исследовательницы, являлась имперская система «правового плюрализма», суть которой – в интеграции местных (национальных и крестьянских) судов в государственную судебную систему.[120] Сохранение сепаратной юстиции для различных категорий подданных представляется Дж. Бэрбанк позитивным фактором, во-первых, ввиду реальной, а не формальной, как в случае с бессословными судебными учреждениями, включенности населения в систему правосудия, во-вторых, как перспектива эволюции имперского законодательства в сторону прецедентного права. Легализация обычного права общеимперским законодательством, согласно представлениям исследовательницы, закрепляла за судами низшей инстанции статус центров интерпретации и применения правовых норм.[121] Таким образом, по мнению автора, «члены общин (национальных и крестьянских) имели возможность участвовать в интерпретации законов и формализовать свои социальные отношения при помощи судебных учреждений низшей инстанции»[122], что, безусловно, способствовало становлению представлений о главенстве закона и развитию гражданского самосознания.

В отечественной историографии степень разработанности методологической перспективы, предлагаемой теориями гражданского общества, применительно к анализу проблем развития Российской империи значительно ниже, чем на Западе. За исключением небольшого числа работ, проблематизируемых авторами на основе концепций генезиса гражданского общества, на сегодняшний день не существует должного количества не только обобщающих, но и конкретно-проблемных исследований, посвященных данной теме.

Проблема становления гражданского общества в Российской империи в определенной степени затронута в его фундаментальной монографии «Социальная история России периода империи (XVIII-начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства». Автор рассматривает генезис данного феномена в качестве одного из аспектов политической модернизации и ставит его в тесной связи с процессом становления правового государства. Среди элементов «гражданского общества», сложившихся в России, исследователь выделяет «социальные группы, общественные и сословные организации и институты, которые образовывали обособленную самостоятельную идейно-общественную силу, в той или иной степени оппозиционную власти, но в то же время легитимную, то есть признанную государством и обществом, и которые оказывали влияние на официальную власть главным образом посредством общественного мнения»[123].

Временем зарождения гражданского общества в России считает последнюю треть XVIII столетия, то есть период формирования оппозиционной общественности, обозначаемой термином «интеллигенция», и независимого от официальной точки зрения общественного мнения.[124] Развитие российской государственности на протяжении всего XIX в. в сторону правового государства, с точки зрения исследователя, способствует процессу формированию «гражданского общества», который можно считать завершенным к началу XX в.

В числе факторов генезиса гражданского общества называет постоянное увеличение роли права в регулировании социальных отношений и снижения доли насилия в обществе,[125] формирование в среде образованного общества нового политического менталитета,[126] и, наконец, оформление механизмов, обеспечивающих коммуникацию общественных и властных структур и контроль за последними в виде законодательных учреждений и прессы (после 1905 г.).[127]

Однако тезис о наличии в Российской империи в начале XX в. оформившихся структур «гражданского общества» в перспективе событий 1917 года выглядит весьма дискуссионным, вследствие чего автор вынужден признать неразвитость гражданских институтов империи.[128] Подобная противоречивость позиции исследователя, чей труд основан на колоссальном корпусе историографического материала, свидетельствует, на наш взгляд, об отсутствии оформившейся традиции интерпретации российских исторических реалий на базе концепта «гражданское общество».

Другой обобщающей работой, чья проблематика может быть квалифицированна как изучение феномена «гражданского общества», является монография «Русское общество XVIII-XIX веков: традиции и новации». В рамках проводимого анализа автор использует концептуальную схему «государство – общество – народ».[129] Очевидно, что в данном случае понятие «общество» выступает в качестве синонима концепта «общественность», конкретно-историческое содержание которого и является предметом исследования. С точки зрения историка, общественность, «являясь во многом порождением власти», постепенно превращается «в параллельную структуру», вступающую в конфликт с самодержавным государством «в условиях развития идей естественного права, гражданского и правового общества»[130].