Проблема рациональности современной европейской философии (стр. 5 )

- открытость и целостность мышления. Логос не может быть схематизирован без ущерба для самого себя. Его открытость не следует, разумеется, понимать в духе «дурной бесконечности», как незавершенность некоторого познавательного процесса. Открытость логоса предполагает также неведомое человеку движение абсолюта внутри себя, которое не отменяет тождественную с абсолютной бесконечностью определенность;

- обязывающий характер философского знания. Бердяев считает, что человек, претендующий на стремление к истине, не может строить свою реальную жизнь не соотнесения себя – с ней. Истина призвана «ис-целить» человека; что, впрочем, не означает насилия над ним. Исцеление – дело добровольное, т. е. свободное;

- религиозность. Принципиальная парадоксальность как характеристика истины (правда, трудно выносимая для человека), требует от него действительного, живого контакта с ней. Такой контакт возможен, по Бердяеву, только в рамках церковного общения с истиной;

- «литературность». Бердяев разделяет концепцию, согласно которой обыденность слова больше говорит о его действительном потенциале, чем наукообразная терминологическая проработанность. «Ткань» философского рассуждения не должна быть синтетически-искусственной – это вредно для духовного и душевного здоровья. Искусственность - дело науки и искусства, это они – сфера эксперимента, «чистого», насколько позволяют наличные условия. Философия – занятие «естественное» в смысле органичности этой деятельности; философия ничего не ломает, «продираясь» сквозь дебри познания, - она терпеливо ищет заросший, но различимый путь, ведущий к живой (и потому требующей бережного отношения) истине;

- особого рода онтологичность («анти-гносеологизм»). Для Бердяева принципиально важно «что, а не о чем». Философия – не путь познания, разделяющего «познаваемое» и «познающего». Напротив, она призвана их соединить. Поэтому философия – не искусство и тем более не наука, хотя и родственна им обоим. Скорее ее можно назвать деятельностью, освобождающей человека от всех видов страха и зависимости;

- динамизм. Русский философ полагает, что рассмотрение духовного процесса как «стабильного», неизменно-неподвижного, не допустимо даже как некоторая условность познания. Всякая «стабилизация» духовного движения есть его объективация, т. е. искажение. Она должна преодолеваться особым интеллектуальным усилием.

- персонализм, ориентация на личность. Бердяев настаивает на том, что личный характер Абсолюта, его «собранность в себе», делает возможным само существование человека как человека. Человек не может понимать, не будучи в полном смысле личностью, – т. е. не ориентируясь на экзистенциальный центр существования;

- экзистенциальность. Человек в современной жизни все больше теряет «присутствие духа» Он бежит от ущербности своего существования настолько, что уклоняется от существования вообще. В лучшем случае подобное уклонение выражается в уходе в иные временные пласты[22] Данная тенденция, по Бердяеву, должна быть преодолена путем экзистенциального усилия быть;

- вариабельность. Главное для Бердяева – показать канву размышлений, которые связывают человека с экзистенциальным центром. Поэтому частности здесь могут быть разнообразными – все зависит от того, на какой экзистенциальной «ступени» находится человек, вовлекаемый в рассуждение;

- «простота». Заявление Бердяева о том, что его размышления начинаются со свободы, означает, что человек, втянутый в эти размышления, не только может быть «простым», не подготовленным и ничего не знать. Он должен ничего не знать особым образом, последовав за сократовским «я знаю, что я ничего не знаю», - поскольку действие бердяевского философствования будет происходить в принципиально не информативной сфере самосознания, лишенной какой бы то ни было содержательности (и потому предполагающей освобождения сознания от лишнего груза «многознания»). Только тогда есть шанс, что «воронка бытия», свободы, затянет в себя искателя истины;

- «свободная основательность». Свобода – источник, цель и смысл философствования, как и человеческой жизни. Риск свободы должен быть преодолен «логизированием» ее присутствия в человеческом существе. Последнее не означает насилия – свобода выражается, является в Логосе. Это – не натяжка, не попытка разума подменить действительность проекцией самого себя. Согласно Бердяеву, новоевропейские рационалисты в какой-то степени правы, утверждая онтологическое единство разума и свободы: хаотическая неопределенность есть выражение испуга человека перед «неявленным Абсолютом», который вообще никак нельзя познать, – потому что он не явлен. Явленный Абсолют – Логос. Анализ выявленного тождества свободы и логоса – главная находка метода экзистенциальной диалектики. При этом личный способ философского рассуждения раскрывается как «встречное движение» Бога и человека, и даже их определенная взаимозависимость; а сам философский метод выглядит как «пограничная ситуация» мышления. Всегда личное, оно не должно превращаться в субъективистское; а претендуя на общезначимость своих модусов не должно подменять ими атрибуты Истины.

Не удивительно, что вследствие такого подхода структура метода экзистенциальной диалектики» не может определятся иначе, как выявление основных черт, свойственных данному способу рассуждения. Да и само понятие «структуры» здесь применимо лишь условно-метафорически, (иначе нарушается важнейшее для экзистенциальной диалектики требование динамического (а не статического) рассмотрения процессов).

Но отказаться от объективаций, расслаивающий динамику процесса на сумму его статичных срезов, при помощи одной решимости невозможно. Сознание невольно воспроизводит привычные формы деятельности. А они исходно несут на себе печать объективации, - искажения духовного зрения, удваивающего сотворенный мир на 1)экзистенциальную основу (понятую по принципу особого рода «первичной» статики) – и 2)устоявшиеся «результаты» остывания божественной эманации. Однако, полагает Бердяев, духовное противопоставление Бога и мира – результат «травмы» грехопадения. Бог не тождественен тварной природе по своей сущности. Но Он - ее единственная причина, и полагать иначе – значит, допускать существование небытия по типу бытия, «ничего» – по типу «всего». Таким образом, избегая «ереси пантеизма» важно не попадаться на удочку дуализма. Как выражается Бердяев, философски состоятелен может быть только монизм; иначе перед нами не философия, а физика. Физика как наука изучает «многое в едином». Задача философии – увидеть «Единое во многом». Но ее возможно выполнить, полагает Бердяев, только выявив наличие объективации, проследив ее внутреннюю логику, осмыслив несостоятельность. Лишь таким путем возможно духовное освобождение из-под власти объективации, иллюзорно удваивающей мир на свободу и несвободу. Если свобода «онтологична», то несвобода – результат «выбора»; она есть акт ошибочно направленной воли, «вводящей» небытие в оборот существования. Именно поэтому ее преодоление возможно только при помощи специального духовного усилия.

При этом экзистенциальная диалектика, по сути являясь постоянным углублением понимания, внешне выглядит как «кружение мысли» в рамках, по сути, одних и тех же слов и понятий, весьма напоминая «поток сознания». Такое «кружение», видимо, и есть искомый процесс, на который направлено экзистенциально-диалектическое исследование. Соответственно, приемы метода Н. Бердяева имеют не линейную направленность. Его «структура» – парадоксальное «вертикальное погружение», которое имеет смысл только в ситуации интерактивного восприятия. Всякая последующая задача, которая ставится философом, является уточнением предыдущей, хотя выглядит просто – следующей.

Сущность философского познания - экзистенциальное усилие. Однако состоятельность подобного усилия всегда остается под вопросом: будучи возможным лишь в «поле общения», оно зависит от «ответа» со стороны других личностей, включая, по Бердяеву, абсолютную Личность, саму Истину.

Экзистенциальное усилие «наполняет смыслом» слово, которое вне такого усилия в современной экзистенциальной ситуации кажется «пустым». Сила существования «рождает идею» в сознании, вновь возрождает слово. Сознание, поэтому, не «зеркало» истинного бытия. Скорее оно – когерентный энергетический источник, в своем масштабе воспроизводящий (а не просто пассивно – или активно - отражающий) смысл. В таком случае становится понятно, почему в рамках метода экзистенциальной диалектики всякое слово предстает поначалу метафорой самого себя; и почему оно требует специального усилия для того, чтобы преодолеть эту метафоричность.

Ведя речь о духовном усилии, Бердяев занимает весьма характерную уклончивую позицию. Причина странного, на первый взгляд, «умолчания» о сущности столь важного процесса - в том, что о духовном усилии бессмысленно «просто говорить», его нужно «делать».

Основная проблема современной философии, считает Бердяев, может быть представлена как своеобразное редуцирование смысла. Данная редукция наглядно проявляется в попытке сведения философии к формализованному языку мета-уровня (неопозитивистские искания первой половины 20 века). Слово, которое потребовалось «строго научно» определить, терминологизировать, - становится формой защиты от мысли, зеркалом и экраном, который, отражая мысль, скрывает ее, прячет себя за собой же. Обычное воспроизведение рассуждения о сущности какого-либо процесса воспроизводит вместе с ним и искажение, объективацию данной мысли. Соответственно, делает вывод Бердяев, есть смысл перестать говорить о сущности, но попытаться ее показать. Экзистенциальная диалектика здесь предстает как своеобразный диалектический противовес монополии на истину со стороны формальной логики. Разумеется, диалектическая логика, как известно со времен Гегеля, не отменяет правил логики формальной. Она лишь показывает последней ее место, исходя из более широкого интеллектуального контекста. Формализованное рассуждение предстает как частный случай более общей закономерности (как, Эвклидова геометрия – частный случай геометрии Лобачевского).

Однако попытка «выпарить» формальную сторону особого духовного усилия, составляющего содержание метода экзистенциальной диалектики, не приводит к получению «сухого остатка» его содержания: уклоняясь от прямой фиксации, оно всегда остается промежуточным результатом некоего непрерывного процесса понимания, уловить который при помощи поверхностной констатации не представляется возможным.