Методология научного творчества (стр. 19 )

Социальный элемент такой рыночной экономики неправомерно сводить к финансовому и институциональному механизмам социальной политики и к механизмам распределения доходов. В рамках «холистического» порядка экономическому механизму конкуренции и индивидуальных достижений однозначно отводилась служебная функция. Известный коллега и единомышленник Ойкена Мюллер-Армак (в то время секретарь правительства в федеральном министерстве экономики) подчеркивал, что «социальное рыночное хозяйство» — это не только удачное «ключевое слово», но и тщательно разработанная, глубоко продуманная теория всеобъемлющего общественного порядка, интегрирующего порядок жизненный и порядок экономический [4]. Эта концепция основывается на такой антропологии, которая рассматривает человека одновременно и на индивидуально-духовном уровне, и в определенных условиях хозяйства и общества [ 5]. В послевоенной Германии напряженность между индивидуальным и общественным решалась с помощью социальной ориентации личности, не затрагивая ценности индивидуума как такового.

Согласно распространенному мнению, «социальное рыночное хозяйство» лежит в русле той неолиберальной традиций, которую можно обнаружить у Ф. фон Хайека или у других мыслителей-эволюционистов. Такая точка зрения мне кажется слишком узкой. Для социально-политической ориентации экономической теории в 1990-е годы недостаточно полагаться на устаревшее утверждение А. Смита о выравнивании частных пороков и общественных выгод или на устойчивость «социального рыночного хозяйства» в течение последних 50 лет.

Более адекватным определяющим термином для концепции «социального рыночного хозяйства» мне представляется «диалектический либерализм». Здесь оно рассматривается как историческая модель. Однако сегодня все еще преобладает неолиберальная версия трактовки «социального рыночного хозяйства», хотя сами условия существенно изменились. Как и в версии Смита эти изменившиеся исторические условия не учитываются.

Специфическая сила концепции «социального рыночного хозяйства», тем не менее, заключается в интеграции условий социальной истории. Таким образом, для адекватной ее интерпретации необходимо осознавать и учитывать фактор изменения условий и не сводить ее к исторической экстраполяции системных и технических элементов социальной политики.

Характер рынка 1990-х годов значительно изменился по сравнению с послевоенным периодом. Германская экономика больше других подверглась интернационализации, экономическая политика стала высокоиндустриализированной, ориентированной на мировой рынок; появилось богатое общество; влияние экономических механизмов на общество равномерно возрастало. Шла, по словам Ю. Хабермаса, «экономическая колонизация повседневного мира» [6]. Тенденции концентрации экономической мощи, высокий и постоянный уровень безработицы, так же как экологические и социальные «внешние эффекты», создают иную, по сравнению с 40—50-ми годами, картину. Решительно изменились условия и в социально-культурной сфере. На смену свежему и творческому духу первых послевоенных десятилетий все в большей мере приходят пресыщенность, культурный пессимизм и критика способа производства и жизни в коммерциализированном мире.

Политические партии, государство в целом, наука и особенно религия потеряли большую часть своего влияния на формирование общественных ценностей. Социологи проанализировали изменения в нормах и говорят о дуализме между смыслом жизни и работы, с одной стороны, и поведением в трудовой сфере — с другой [7, 8]. Раздающиеся сегодня призывы следовать принципам экономической этики могут быть интерпретированы и как обеспокоенность экономическим развитием, которое кажется автономным по отношению к социальным и экологическим стандартам и направляется механизмом конкуренции, нарастающей в постоянно сужающемся рыночном секторе.

Экономическая этика подразумевает расширение экономической доктрины и ее внедрение в экономическую политику. Преобладающая статическая интерпретация классических либералов и ордолиберальной традиции указывает на социальный вакуум («Ordnungspolitisches Vakuum»), который существует в дискуссиях о структурных изменениях в рыночной экономике. Можно сказать, что основная категория «рынок» была принята без рассмотрения ее смыслообразующих основ и примитивное ее понимание способствует дезинтеграции экономики в период структурных изменений.

Какие же методологические следствия, какие перспективы для политической экономии открывает такой подход? Какие условия следует принимать во внимание? Отвечая на эти вопросы, полезно вспомнить опыт и теоретические изыскания С. Булгакова, свидетельствующие в пользу диалектической интерпретации человеческого существования.

Булгакова упрекали за детерминизм, присущий его социальной космологии. На мой взгляд, напротив, отец Сергий, опираясь на религиозную доктрину, хотел подняться над всяким детерминизмом, с тем чтобы открыть или достичь большей свободы. Таким образом, я использую булгаковский антидетерминизм для критики экономического монизма, и в рамках общего взгляда подчеркивая неэкономические предпосылки рыночной экономики. Как отмечал Ч. Грэйвс, для Булгакова личность человека лежит «в мире как в своей собственной сущностной природе» [9]. Эта мысль не является самоочевидной истиной ни для богословов, ни для экономистов, но, что весьма интересно, она находит отклик в современном феминизме [10—12].

Отталкиваясь от позиции Булгакова, следует поставить целый ряд вопросов, это позволит оттенить анахроничные или внеконтекстные категории «экономике». Что такое свобода в современных условиях? В чем состоит различие между религиозной, экономической и политической свободой? Что представляет собой социальная ориентация цивилизованного общества и какая роль отводится в нем экономике? Каковы социокультурные категории в России, трудовой этос, деловой менталитет, государство? [13].

В соответствии с глубоко укоренившейся патримониальной традицией государство, видимо, должно играть определенную роль в таких сферах, как инфраструктура снабжения транспорт, энергетика, связь, образование, правовая стабильность, социальное страхование и т. д. Но это еще не все. София рынка сама по себе не может обеспечить всеобщее благосостояние. Приписывать рынку такую способность — значит распространять фатальный квазирелигиозный миф.

В этой связи хотелось бы выразить несогласие с точкой зрения, согласно которой главную проблему хозяйственного развития постсоциалистических стран, находящихся в процессе трансформации, ищут на уровне экономики, т. е. сосредоточиваются на системной экономической компоненте процесса, пренебрегая нормативной, этической или духовной компонентой. Учет же последней привел бы к контекстуальной интерпретации переходного процесса, чуждой универсалистской и внеисторической по форме экономической науке, которая, как представляется, до сих пор оказывает решающее воздействие на ход событий.

Если принять во внимание указанный социально-экономический аспект, то для экономической политики выявляются совсем другие перспективы. Серьезный учет социальной космологии, согласно Булгакову, позволяет преодолеть экономический детерминизм и достичь большей свободы. Вероятно, идея космическо-общественного царства, если формулировать ее непосредственно по-булгаковски, не будет адекватной в современных условиях. Но в ней содержится критический потенциал для того, чтобы противостоять квазирелигиозной, экономической интерпретации мира.

«Русское общество, истощенное стрессами и катастрофами прошлого, страдает своеобразным оцепенением, апатией, отсутствием духовного порядка и отчаянием»,— писал Булгаков в 1909 году. Хотелось бы верить, что эти слова не окажутся справедливыми после становления в России либерального рынка, когда мы или наши последователи соберутся, чтобы почтить память отца Сергия в сотую годовщину его кончины.

ЛИТЕРАТУРА

1. Thurow L. Dangerous currents: The state of economics. New York, Toronto, 1983. P. XVI.

2. Hodgson G. M. Economics and institutions. A manifesto for a modern institutional economics.

Cambridge, Oxford, 1988. P. 28.

3. Starbatty J. Ordoliberalismus//Geschichte der Nationalokonomie. Munchen, 1984. S. 188.

4. Muller-Armack A. Wirtschaftsordnung und Wirtschaftspolitik Studien und Konzepte zur Sozialen Marktwirtschaft und zur europaischen Integration. Freiburg, 1966. S. 11.

5. Muller-Armack Л. Genealogie der Sozialen Marktwirtschaft-Fruhschriften und weiteifuhrende Konzepte. Bern, Stuttgart, 1974. S. 249.

6. Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. Bd. 2. Frankfurt, 1981. S. 304.

7. Bomschier V. Westliche Gesellschaft im Wandel. Frankfurt, 1988. S. 62.

8. Kaufmann F.-X., Kerber W., ZulehnerP. M. Ethos und Religion bei Fuhrungskraften. Miinchen, 1986. S. 257.

9. Graves Ch. The holy spirit in the theology of Sergius Bulgakov. Basel, Geneva, 1972. P. 2.

10. Bethke-Elshtain J. Public man, private woman — Women in social and political thought. Princeton, 1981. P. 9.

11. Benhabib S., Nicholson L. Politische Phitosophie und die Frauenfrage // Pipers Handbuch der politischen Ideen, Bd. 5. Munchen, Zurich, 1987. S. 513.

12. Harding S. The curious coincidence of feminine and african moralities. Challenges for feminist theory // Women and moral theory. Totowa, 1987. P. 296.

13. Buscher M., Uhlig Ch. Homo oeconomicus und Systemtransformation — Institutionelle Voraussetzungen der Marktwirtschaft am Beispiel der Wirtschaftsgesinnung im russischen Kulturraum // Beitrage und Berichte des Institute fur Wirtschaftsethik. Nr. 60. St. Gallen, 1994.

ОСНОВНЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К ИЗУЧЕНИЮ ДОМОХОЗЯЙСТВА

(Источник: Вестник РУДН, серия Социология, 2004, №6-7. С. 202-211.)

Изучение домохозяйства в России в последнее время становится все более актуальным, не случайно появление многочисленных исследований как теоретических, так и эмпирических на эту тему[2;3;6;7;8;20;21]. Одной из причин такого интереса является переход России к рыночным отношениям, с одной стороны, и большое количество исследований по проблемам домохозяйства в странах со сложившейся рыночной экономикой, с другой.