Писатели-«Деревенщики» (Ф. Абрамов, В. Астафьев, В. Шукшин, В. Белов): от «Культурности» к «Культуре» (стр. 4 )

Итак, сначала Пашка подвозит на машине «городскую женщину», принадлежащую к той интеллектуальной среде, где много, по ее же признанию, говорят о народе. Манера поведения и речи этой героини – пародийный отголосок интеллигентского просветительского дискурса. «Городская женщина» возбужденно излагает нормы новой «культурности», имеющие отношение к организации быта. Однако попытка реализовать эти нормы – то в визуализированных режиссером мечтах Пашки, то на практике, когда уже сам герой пытается разъяснить своей разведенной приятельнице Кате Лизуновой «серость» ее существования (это дает то комический, то почти драматический эффект) – должны убедить зрителя в их инородности, неорганичности крестьянскому миру.

В финале фильма Пашка в больничной палате знакомится с учителем, представителем интеллигенции, причем их разговор (что подчеркнуто изменением структуры общения – от напористого монолога городской женщины, как в предыдущем случае, к диалогу) разворачивается также в реальном пространстве и пространстве сна героя. По существу, Шукшин воспроизводит идеальную для него на тот момент модель коммуникации между интеллигентом и представителем народа. Устами учителя он формулирует свои представления о единственно оправданной цели программы «культурности» – «учиться тебе надо», и об идеальном человеке – «добрый, честный, простой» (этому «сельского жителя» научит интеллигент), но в то же время стремящийся к знаниям, находящийся в развитии. В эпизоде финального сна героя, где действие, судя по всему, разворачивается весной, Пашка одет в белую рубаху, что, с одной стороны, символизирует чистую душу героя, а с другой, содержит коннотации, связанные с его интеллектуальной наивностью и простотой. Не случайно учитель в этой же сцене предстает одетым «по всей форме», то есть в атрибутированном интеллигенту массовым сознанием строгом костюме и при галстуке. Возможно, цветовое решение костюмов в этой сцене полубессознательно продиктовано воспроизведением отношений в паре «обучающий», «образовывающий» (семантика завершенности, целостности) – «обучаемый» (семантика открытости). Тем не менее «простой человек» Пашка Колокольников, являющийся в каком-то смысле объектом «культурной колонизации», но наделенный в фильме правом голоса, в финале пробует отстоять свою самостоятельность и активность в освоении жизненных ценностей, так что, по сути, роль «обучающего» сводится к тому, чтобы дать «человеку из народа» направляющий импульс и впоследствии поддержать его[54].

Запечатленные Шукшиным и имеющие прямое отношение к идеологическим дискуссиям 1960-1970-х годов вариации образованного человека – «интеллектуал» и «интеллигент» – генетически, конечно, различны, однако меня будет занимать не столько их генезис, сколько функциональная роль в процессе становления «неопочвеннической» самоидентификации. Здесь принципиально значимым оказывается тот факт, что «интеллектуал» нередко определяется через его принадлежность ко все той же социальной и культурной элите. Согласно выдвигаемым критиками и публицистами «неопочвеннического» направления аргументам, интеллектуал, собственно, и интеллектуалом становится потому, что имеет исключительные, отсутствующие у других групп возможности приобретать образовательный капитал, наращивать его и эффективно использовать. По сути, интеллектуал – это тот, кто находится вне общего для большинства («народа») сценария социального развития. Так, в статье А. Ланщикова «”Исповедальная” проза и ее герой» (1967)[55], где вполне отчетливо выразились притязания на культурное лидерство новой социально-идеологической группы –традиционалистов, меньшая и удачливая часть «четвертого поколения» отграничена от большей его части по признаку полученного вовремя и в льготных условиях высшего образования (в подтексте статьи содержится утверждение, что произошло это за счет перекладывания социальных тягот на плечи пораженных в правах слоев). Более того, в жадном стремлении героя развенчиваемой «исповедальной» прозы и, как подразумевалось, социально-психологического типа, с которого он был «списан», закончить институт и получить диплом критик усматривал прежде всего желание обеспечить себе «благополучное социальное будущее», «эгоцентризм и необоснованные претензии на исключительность»[56], иными словами, возможность уйти от судьбы «человека большинства»: «Вуз, – значит, ты уже не рабочий, и не крестьянин, и не солдат, остальное не важно»[57]. «Нормальный» доступ к получению образования, к другим социальным и культурным благам Ланщиковым трактовался как несправедливо полученная частью молодых писателей (А. Гладилиным, В. Аксеновым и др.) преференция, которой они расчетливо воспользовались, создав себе имидж новаторов и интеллектуалов. Наступление же зрелости в современной прозе Ланщиков уверенно связывает с «демократической» частью поколения – В. Беловым, Г. Владимовым, В. Максимовым, Е. Носовым, Д. Балашовым (позднее В. Шукшиным[58]). Названный критиком ряд столь разных имен не должен смущать, так как при ближайшем рассмотрении оказывается, что Ланщиков не столько определяет новую литературную генерацию, сколько ищет основания для формулирования специфических интересов своей интеллектуальной группы и растождествления с эпохой хрущевской «оттепели». Именно в этом, оспаривающем идеологемы и метафоры 1960-х контексте обретают ценность «знание жизни» (в противовес «абстрактности» и эксцентричному «интеллектуализму»), воплощение «общенародного опыта» (в противовес молодежной субкультуре, репрезентируемой некоторыми произведениями «исповедальной прозы»), «зрелость» (в противовес юношескому «инфантилизму»).

Использованное Ланщиковым описание телеологии современного литературного процесса – от юношеских поисков к обретению зрелости – представляет собой, в общем, довольно тривиальное проецирование органической метафорики на сферу культуры, естественно, не им изобретенное, более того, к концу 1960-х годов ставшее общим местом в советской критике (культура «оттепели», своеобразный аналог «югендштиля», позиционируя себя через семантику «пробуждения», «молодости», сама задала такую структуру смысловых уподоблений). Именно оно продуцировалось культурными институтами и определяло становящийся дискурс «долгих 1970-х». В цикле статей оппонента А. Кузнецова с симптоматичным названием «К зрелости», опубликованных в журнале «Юность» в 1966-1967 годах, то есть в период, совпавший с приходом к власти и критикой эпохи «волюнтаризма» (осторожно названной Кузнецовым «переходной»), «зрелость» опять-таки соотносима с изображением «народной» (то есть «общей») жизни, каковая и должна отныне быть главным референтом искусства: «От исповедания молодые неумолимо, в силу внутренних законов художественного творчества, должны были перейти к исследованию, от постижения себя – к постижению народной жизни. (….) Это движение к зрелости не всем дается одинаково легко; одних сдерживает ограниченность таланта, недостаток писательской культуры, других – бедность жизненного, душевного опыта. Однако тенденция этого движения едина: она в углублении внимания писателей к тому, что в старину называлось миром народной жизни, в постижении характеров и типов, которые этот мир составляют и выражают»[59]. В связи с поставленной проблемой существенно, что обретение «зрелости» критик связывает с приходом в литературу поколения, располагающего обширным социальным опытом, «знанием жизни» («деревенщики», представители «военной прозы»), что в каком-то смысле влечет за собой актуализацию, условно говоря, «горьковской» модели писательства. Сам по себе опыт и определялся как «доскональное, биографическое знание народной жизни»[60]. В «нормализаторский» дискурс 1970-х запоздалое вхождение поколения писателей «с опытом» (причем было очевидно, что «опыт» обусловил поздний и трудный творческий старт этих авторов) вписывалось идеально, ибо преподносилось как восстановление справедливого порядка вещей.

Повторюсь: «народное целое» критиками-«неопочвенниками», если следовать логике статей А. Ланщикова, М. Лобанова, В. Чалмаева, С. Семанова и других критиков и публицистов национально-консервативной ориентации, обычно определялось путем исключения из него «элиты», которая, что немаловажно, обладает самосознанием «элиты» и подчеркивает свое особое положение. «Основной адресат наш в ту пору (в 1970-е годы. – А. Р.) был политически правилен: минуя основные круги интеллигенции, мы обращались к средним слоям Партии, а также Армии и Народу»[61], – объяснял позднее С. Семанов направленность публикаций журнала «Молодая гвардия», главного печатного органа национально-консервативных кругов. Однако нередко зараженные «космополитическим либерализмом»[62] советские интеллигенты «неопочвенниками» именовались «интеллектуалами». Очевидно, в глоссарии национально-консервативных кругов слово «интеллектуал» приобрело специфические идеологические коннотации и стало использоваться для обозначения социально-культурной группы («университетских всезнаек из интернационалистов»[63], по словам В. Белова), говорящей на «другом» языке, придерживавшейся иной системы ценностей, что заведомо делало коммуникацию с ней неплодотворной. Сама по себе метафорика позитивно маркированного «целого» («народ») и негативно маркированной «части» (исключаемая из «народа» «элита», отождествляемая с интеллектуальной средой) весьма характерна для разных типов консервативно-ориентированных идеологий. Представители национально-консервативного лагеря лишь активно работают с акцентированием этой «чуждости», наращивая актуальную для них антисемитскую семантику и семантику идеологической враждебности.

Начатый Ланщиковым в упомянутой статье плохо закамуфлированный разговор о доминации и подчинении, о привилегированных и пораженных в правах группах эксплицировал немаловажную для культурно-идеологических построений «неопочвенников» разоблачительно-рессентиментную составляющую, следствием чего стал их повышенный интерес к проблематике узурпации представителями привилегированных групп возможностей поля культуры и интеллектуального поля[64]. В этом смысле продуцируемый национально-консервативными кругами политический дискурс по отношению к революции разоблачал ее именно как узурпацию власти и необоснованное присвоение вследствие этого «меньшинствами» (этническими и социальными) привилегированного статуса. Соответственно современная тактика вынужденного сосуществования консерваторов с интеллектуалами – прогрессистами и либералами – в одном культурном и идеологическом пространстве предполагала обнаружение более или менее скрытых намерений идейного противника дезориентировать народную «массу», внушить ей ложные ценности и занизить самооценку. «Нам усиленно прививали всевозможные комплексы, – заявлял позднее в мемуарной книге «Тяжесть креста» В. Белов. – Враги ненавидели нашу волю к борьбе. Тот, кто стремился отстоять свои кровные права, кто стремился к цели, кто понимал свое положение и осознал важность своей работы, кто защищал собственное достоинство, был для этих “культурников” самым опасным. Таких им надо было давить или дурить, внушая комплекс неполноценности»[65].