Писатели-«Деревенщики» (Ф. Абрамов, В. Астафьев, В. Шукшин, В. Белов): от «Культурности» к «Культуре» (стр. 5 )

Если «народная жизнь» некоторыми представителями «неопочвенничества» трактовалась как воплощение «органичности», то интеллектуалы – носители рационалистического мышления и ценностей рационализма – представали не совпадающими с нею по самой своей природе. М. Лобанов, например, настойчиво доказывал, что подлинная, не имитационная, интеллектуально-продуктивная деятельность вовсе не является результатом рациональных познавательных усилий: «… сомнительна и зрелость мысли, которая становится жертвою немыслимо плодящейся „информации”. Это та центробежная „научность”, которой некогда сосредоточиться в синтезе и которая дробится в пестроте всякого рода сведений, терминов и проч.»[66]; «Конечно, целостно-органичное мышление требует неизмеримо больших внутренних затрат (вообще внутреннего богатства личности), чем мышление рационалистическое»[67]. «Органика» – «природность», естественность, не тронутая сконструированностью либо искусственностью, становится едва ли не главным критерием создаваемой «неопочвенниками» очередной версии «настоящего человека». Напомню шукшинский вариант идеального человека из фильма «Живет такой парень»: «добрый, честный, простой», но при этом обладающий знаниями. Если первое слагаемое («добрый, честный, простой») являет собой набор качеств, актуальных для решения мобилизационных задач, то второе слагаемое (причастный к знаниям, мыслящий) выводится из просветительской парадигмы и потребностей модернизационного развития. Их симбиотическое объединение и должно было дать в результате столь желаемую «неопочвенниками» органику, когда «бескачественность», способность отдавать и претерпевать восполняется способностью мыслить[68], но не ведет к разрушающему «целостность» сознания рационализму и «интеллектуализму».

Органики, следуя суждениям «неопочвенников», в силу специфики своего мышления лишены не только «интеллектуалы», стремящиеся постоянно предъявлять собственную эрудированность и информированность, но и «мещане», существующие в режиме непрестанной репрезентации близости ранее им недоступным культурным и социальным благам. «Это вранье, если нахватался человек „разных слов”, научился недовольно морщить лоб на выставках, целовать ручки женщинам, купил шляпу, галстук, пижаму, съездил пару раз за рубеж – и уже интеллигент»[69], – характеризовал Шукшин репертуар поведенческих признаков мещанина, псевдоинтеллигента. Кстати, в обличении бескультурья, обряженного в современные одежды, «неопочвенники» были едины со своими оппонентами из либерально-прогрессистской среды[70]. Интеллигентская самоидентификация, базирующаяся на осознании своей причастности подлинным культурным ценностям (как бы они ни понимались), диктовала оценку тех социальных групп, которые только приступили к освоению грамматики нового для них культурного поведения (во многом отсюда «демонстративность» их жестов), как ущербных в культурном отношении, не обладающих верными вкусовыми критериями в оценке фактов искусства и науки. Но при этом сами интеллектуалы, отождествленные «неопочвенниками» со все той же либерально-прогрессистской средой, включались в общий с мещанами культурный сегмент, названный М. Лобановым «просвещенным мещанством»[71]. Вообще одноименная статья критика замечательно проясняет истоки антиинтеллектуального пафоса «неопочвенников». Опасное, по мнению Лобанова, социокультурное явление – «просвещенное мещанство» (консервативная версия порожденного модернизацией «человека массы») – возникает как следствие разрыва с «первоисточником культуры» – «народной почвой»[72]. В этом случае, считает критик, гарантированно происходит «духовное вырождение “образованного” человека»[73]. Не случайно в контексте размышлений Лобанова возникает имя , чьи обличительные тирады в адрес европейского мещанства были актуализированы позднесоветскими консерваторами. Критик воспроизводит появившуюся в XIX веке как ответ на социокультурные проявления модернизации традиционализирующую по своей сути формулу дискредитации буржуазности (и Европы как ее колыбели), переозначивая современные реалии в категориях прежних социальных систем: «Нет более лютого врага для народа, чем искус буржуазного благополучия. Это равносильно параличу для творческого гения народа»[74]. Отсюда и пафос романтического отрицания собственно цивилизационного аспекта осуществляющихся социальных трансформаций – «цивилизация» сведена к господству стандарта и «внешних» форм: «Творческое требует силы, внутренней независимости, индивидуальности. Другое дело – видимость, „форма” интеллектуального. Это уже всем доступно, достаточно лишь усвоить набор каких-то правил, изречений. В этой рационалистичности объединяется самая разномастная компания – от ученого схоласта до девицы с дипломом, которая обо всех новинках искусства может весь вечер щебетать»[75]. Думается, враждебно-подозрительное отношение к цивилизованности и индивидуальным цивилизационным навыкам («культурности») не в последнюю очередь обусловлено этим опять же романтическим неприятием норм самоконтроля, с усилением и экспансией которых, согласно идеям М. Фуко и Н. Элиаса, связывается процесс цивилизации. Человек «простого сознания», непосредственный, естественный, органичный, или, как выразился Шукшин, «не посаженный на науку поведения»[76] и воспринимается как «настоящий» в противовес «продукту цивилизации» с упрощенно-стандартизированным сознанием[77]. Нетрудно заметить, что мещанин, социально маркированный как «межедомок», городской «недоделанный “интеллигент”»[78], и интеллектуал, культивирующий свою «отделенность» от народа, оказываются вне моделируемого «неопочвенниками» «народного целого», «органической культуры» в силу того, что один и другой воспринимаются как квинтэссенция негативных эффектов модернизации – рационализма, поверхностной «культурности», излишней отзывчивости к новациям, в какой бы сфере – от бытовой до научной – они ни лежали. Не случайно обе эти культурные фигуры определяются через их «выпадение» из существовавших традиций – крестьянской и, условно говоря, дворянско-аристократической, традиции высокой культуры.

Напротив, крестьянин и подлинный интеллигент, наследующий духовному аристократизму мифологизированного старого русского дворянства (культ дореволюционной интеллигенции был довольно силен в «неопочвеннической» среде) либо «народническому» типу интеллигента, то есть культурным фигурам с реконструируемыми традициями, и составляют идеальное целостное «народное тело», которое описывали консервативные критики и публицисты. Так, Аким из пьесы «Власть тьмы» и Лев Толстой, по Лобанову, – «разные ступени нравственно-однородного сознания, все это исходит из органической целостности национально-народного бытия»[79]. Шукшин также убежденно доказывает возможность успешной коммуникации представителей крестьянства и городской интеллигенции: «А! – противопоставление: в деревне – хорошие, в городе – плохие, за редким исключением. Нет же, нет! И в деревне есть всякие. Есть такие, что не приведи господи! Но и там и там есть такие вот душевные, красивые люди, как эти старики (городской старичок-«профессор» и деревенский старик. – А. Р.). Один, наверно, не прочитал за всю жизнь ни одной книжки, другой „одолел” Гегеля, Маркса… Пропасть! Но есть нечто, что делает их очень близкими, – Человечность. Уверен, они сразу бы нашли общий язык. Им было бы интересно друг с другом. И зарю они, наверно, одинаково любят: мудро, спокойно, молча. И людей понимают одинаково…»[80] В этом контексте становится понятен и подчеркнутый пиетет «деревенщиков» по отношению к – «крестьянину и интеллигенту в одном лице»[81]. Проблема в том, что при таком подходе границы интеллигенции как социальной группы становятся максимально размытыми. И хотя нормозадающая функция данной социальной группы не отрицается, дискредитация интеллектуалов и «интеллектуализма» как «зауми», псевдонаучной сложности влечет за собой упрощение формулируемых норм и аналитического инструментария оценки ситуации, в котором главным оказывается моральное отношение к происходящему. Отождествление интеллигента с производной от моральных качеств личности «внутренней культурой», при оттеснении на второй план критериев образовательной компетенции, во многом проистекает из стремления нейтрализовать (естественно, на уровне дискурса) инновативные механизмы и процессы социальной дифференциации[82], сохранить «целостность» народного организма.

Объединяющим признаком двух социально и культурно противоположных типов (крестьянина и интеллигента) выступает все та же «органика», которую «неопочвенники» делают коррелятом важного для их самоидентификационных стратегий понятия «внутренняя культура». Симптоматично, что актуализированное «неопочвенниками» представление о «внутренней культуре» стало важным элементом формируемого консервативными кругами дискурса «культура vs. цивилизация», одновременно оказавшись ответом на существующий культурно-идеологический запрос и трансформацию пропагандируемой в начале 1960-х годов программы «культурности» в программу «культуры» на рубеже 1960-х – 1970-х годов[83].

Публицистика и письма «деревенщиков» демонстрируют высокую частотность употребления понятия «внутренняя культура», ставшего для этих авторов одним из способов самолегитимации в поле культуры. «…чем выше уровень эстетический у человека, чем богаче его внутренняя культура.., тем он сдержанней, уважительней и человечней в своих замечаниях»[84]. «Дело ведь не в классах, а в самообразовании, в прирожденной внутренней культуре, которая порой бывает тоньше, поэтичней, чем у людей с “поплавком” на борту пиджака»[85]. В предлагаемых дефинициях обращает на себя внимание имплицитное либо эксплицируемое автором высказывания противопоставление «внутренней культуры», «подлинной интеллигентности» имитациям этих качеств при помощи академических знаков отличия (диплом, «поплавок»). Другими словами, в приведенных суждениях очевидна более или менее осознанная адресованность тем, кто был источником социального и культурного унижения и боли от его неизжитых до конца последствий. Возможно, именно в понятии «внутренняя культура» и изживается имеющий место у ряда представителей «неопочвенничества» «невроз» идентичности.