Крылатые муравьи (стр. 4 )

– Сейчас воевать весело, погнали фрицев – только держись! – говорили бывалые.

Теплыми вечерами тетя Клава, мать Юрыча, выносила патефон на крыльцо. Крутились довоенные пластинки, собирались девушки и молодые женщины из соседних домов, танцевали вальсы и фокстроты друг с другом. Вокруг стояли старые да малые, смотрели и улыбались с тихой радостью пожилые люди. Война провела черту в жизни каждого, и все светлое было до этой черты, а нужда и горе – после. Теперь появилась надежда хоть не для них, пожилых людей, а вот для этих босоногих, с широко распахнутыми глазами, взиравших на непонятные игры взрослых.

Тете Клаве прислали похоронку, отец Юрыча сгорел в танке. В военкомате вручили ордер «Отечественной войны» семье погибшего.

Не было больше вечеров с патефоном, Юрыч замкнулся, стал реже появляться в кампании пацанов.

7.

На городском базаре можно купить все и продать самую завалявшуюся вещь. Покупались и продавались продукты и барахло, водка и мыло по безбожным ценам. Цены держали инвалиды, они контролировали рынок, перекупали и перепродавали товар.

Придет мужик с мешком семечек, продаёт стаканами за умеренную плату, тут появляются двое: один без руки, другой на костылях или наоборот. Предлагают отпустить оптом, мужику цена не подходит, себе дороже, и отказывается. Подходят еще раз, цена теперь ниже, снова отказ. На третий раз мешок вытряхивают в грязь – "Привет, знай наших!"

Дядя Вася без руки, стоит за прилавком и предлагает всякую мелочь: иголки, нитки, перья для ручек, карандаши, пуговицы … для каждой вещи свой карманчик в лотке.

– Товарищ командир, не желаете ли тетрадку? – зазывает, увидев мальца.

– Цветные карандаши, любезная мамаша, для вашего сыночка! – при этом широкое лицо с узкими щелками глаз расплывается в улыбке.

Колян говорил, что дядя Вася совсем не на войне потерял руку, а еще до войны, когда полез в чужой сундук за вещами. В сундуке был капкан, вот ему капкан и прищемил лапу.

Женщины приторговывали мылом. Стоит мать Коляна с куском мыла, к ней подходит тетя Аня и бабка Нюша. Берут мыло, нюхают, слюнявят на палец, хвалят. Тут же и покупатели в миг разбирают мыло, товар сбывают быстро.

Мыловар жил по соседству на той же улице, варил мыло в подвале, ходил слух, что из собак.

– То-то Жучек во дворе не показывается! – догадливо протянул Митька.

А Толику почему-то казалось, когда орут на стадионе "судью на мыло", то судья лежит в грязном желтом желе в противне. Он туда же поместил и судью из горсуда, что отказал в возврате квартиры. Мыловарня приносила доход, но владельцу, а женщины трудились по принципу: десять кусков продашь, одиннадцатый себе.

Около ларька с водой стоит слепой Сеня, на базар его приводит девочка лет десяти и оставляет одного с пакетиками лаврового листа в руках. Его щеки и лоб в синих точках, ресницы и брови выжжены. Если берут лаврушку, то деньги кладут в нагрудный карман, на каждом пакетике своя цена. Обмана не было.

Митька и Толик не сразу потянулись к базару. Вначале продавали собранные в лесу ягоды, потом Митька усек, что в будни всякий товар дешевле, чем в воскресенье, лучше покупать оптом, а продавать в розницу. Товаром стали теперь тетради, карандаши, ручки и прочее. Теперь они конкуренты дяди Васи с одной рукой, у которого цены были выше. Он-то и навел детского инспектора на ребят. Инспектор был незаметным в базарной толпе, ходил по гражданке, он прихватил братьев при торговле и предупредил, что если еще раз их увидит на рынке, то отведет в милицию, а там составят протокол и запишут привод. Приходилось действовать с оглядкой и, завидев инспектора, давали деру с базара.

Прибыль от торговли братья проедали. Можно было купить стакан варенца с золотистой пенкой, черствую коврижку или мороженое.

Мороженое делалось у тебя на глазах. Сначала в стаканчик вкладывалась вафля, потом наталкивалось ложкой белое, зернистое холодное мороженое, из большой кастрюли черпали его ложкой и вкладывали в стаканчик. Напоследок снова клали вафлю, затем нажатием на поршенек выдавливалось круглое чудное колесико. Его берешь двумя пальцами и вылизываешь серединку между вафлями, пока эти вафельки не соединятся друг с другом. Слегка подмоченные мороженым они еще хрустят и таят во рту. Все, продолжения не будет, денег нет.

А мороженое было трех размеров, за четыре рубля получай самое большое!

Какой базар обходится без жулья?

На крыльце лабаза сидит Ванька, здоровенный парень, непризванный в армию из-за болезни водянкой, сидит и грызет булыжник белыми крупными зубами, грызет и плачет. Ванька ломает комедию, а в толпе зевак шныряют карманники, среди них Кот и Мудрик.

На ящиках расположился Яшка – припадочный, здесь играют в петельку. Условия простые: Яшка раскладывает веревочку, образуя несколько петель, желающий сыграть должен пальцем попасть в нужную петлю, чтобы зацепить всю веревочку. Играют по крупному, по червонцу. Бесхитростный игрок вначале выигрывает, азарт разгорается, но удача покидает его, и он спускает всю свою наличность. Проигравший догадывается, что его дурят, в ярости раскидывает ящики, пытаясь добраться до Яшки. А Яшка лежит на земле кверху пузом и кричит:

– Не подходи, убью! Я психический! Убью, и ни одна милиция меня не заберет, – для пущей убедительности пускает белые пузыри изо рта.

– С таким лучше не связываться, – подумает каждый.

Против своей палатки, где продает гуталин, изготовленный из сажи и скипидара, лежит Чистим-Блестим, пьяный, хватает прохожих за ноги и слезливо просит:

– Дай мне что-нибудь! Дай мне что-нибудь!

Из базарной толпы два парня вытащили Кота. Его держат за руки и бьют по голове и в грудь. Ведут в милицию, Кот не кричит, идет согнувшись, цепляясь ногой за ногу. Так вот откуда у него бинты! Ну и стригущий лишай!

Из милиции Кота отпустили, оформили привод за воровство и отпустили, ему не было еще четырнадцати лет.

И по-прежнему сновали по базару Кот и Мудрик, их жертвами становились раззявы. Отвлекается тетка, выбирая вещь или торгуясь за кусок хлеба, а они тут как тут. Выхватят сумку и утащат за лабазы, там потрошат ее, рассовывая добычу по карманам.

Колян зашел за лабазы пописать и увидел Кота с Мудриком, они делили печенье, конфеты, краюшку хлеба.

– Это тебе, это мне, а это богу, – приговаривал Кот, раскладывая добытое на три кучки.

– Поскольку бога нет, то и это пойдет мне. – Кот завершил дележ,

Мудрик не спорил, сумку взял не он.

Увидев Коляна, встрепенулись, потом сунули ему три печенки и предупредили:

– Молчи!

8.

Любовь к рыбалке началась с мелкой рыбешки, что водилась в ручье на дне неглубокого оврага. На каменистых перекатах в последние дни мая плескались стаи этих рыбешек, метали икру. Цвет у них был особенный – черная спинка с мелкими крапинками, красные плавники и брюшко с зеленоватым отливом. Стали ловчить, чтобы поймать, а решение было самое простое. По течению на мелководье строился барьер из камней, а чуть выше еще один барьер с отверстием посредине. Если сидеть тихо и наблюдать, то рыбешки вылезали из небольших омутов из-под берега и заплывали в западню. Теперь надо торопиться, чтобы закрыть отверстие в камнях босыми ногами. Мечутся рыбешки, вода вскипает, прячутся под камни, лезут под ступни ног.

– Ах, зараза, куда залезла! Вот еще одна, еще! – вылавливали их с веселым криком и складывали в консервную банку.

Улов жарили на костре, нанизав на тонкие прутики. Колян не дожидался печеной рыбы, ел ее сырой, жевал, не закрывая глаз, по губам стекала желтая икра.

Ручеек, по прозвищу Каменка, впадал в речку, что делила город на две части. На крутом правом берегу террасами поднимался город, а в пойменной части на левой стороне жили огородники. На огородах выращивали картошку, капусту, лук, морковь, это было большим подспорьем во время войны. Пойма была под немцами, но не надолго, уже в сорок первом наши перешли в наступление под Москвой.

Ближе к лесу река извивалась по низинке и текла неспешно, поросшая камышом и кувшинками. Густые плети ивняка стелились по воде, затеняли глубокие омута с холодной непрозрачной водой. В них водились голавли, они лениво всплывали из глубины, шевелили жабрами и тупо смотрели перед собой. Можно было сидеть с удочкой весь день и не одной поклевки. Голавль рыба осторожная.

– Гранату бы, гранату! – распалялся Толик.

На рыбалку ходили с Митькой. После истории со жмыхом Коляна с собой не брали. Среди кувшинок на свободной воде водилась всякая рыба. Ближе к берегу ползали пескари, такие же серые в крапинку, как песчаное дно. Когда снимаешь пескаря с крючка, слегка прижмешь пальцами, а он при этом пискнет.

– От того и пескарем прозвали, – подумал Толик.

Митька мастак ловить плотву, она берет на хлеб, но где его взять? Берет на насекомых: мух и кузнечиков. Бросишь крючок с наживкой в просвет между листьями кувшинки и ждешь поклевки, сначала с нетерпением, потом напряжение ожидания спадает, а клев и начнется. Плотва берет осторожно, не спешит, три раза окунется поплавок, тогда и подсекай, не то будет поздно, съест наживку и уйдет, шустро махнув хвостом. С красными плавниками и серебристой чешуей, с темной полоской по бокам пойманная плотвичка трепещет среди травы на берегу, открывает рот и шевелит жабрами, но быстро затихает.

Червяк красно – кирпичного цвета с перетяжкой около головной части и плоским хвостиком – наживка знатная для окуней. Окунь нахал, базарный вор, берет с ходу. За мальками гоняется стаями и оглушает их своей хлопушкой. Как вдарит по воде хвостом – вмиг веером разлетаются мальки. Только неумеха не поймает окуня. Когда вытащишь его из воды, он трепещет в руке, изгибая упругое тельце в темных и светлых поперечных полосках.

Толик заметил, что около свай сгоревшего моста постоянно крутятся окуньки, вспенивая воду, то ли играют, то ли бьют малька. Перебраться к ним – дело не хитрое, но сидеть на сваях неудобно. Рано утром, когда вода запарила под первыми лучами солнца, Толик забрался на сваи и бросил леску по течению. И тут же поплавок скрылся под водой, вихляя из стороны в сторону. Начался клев. Пойманную рыбу на берег не добросишь, далеко, не положишь в сумку – ее нет, тогда за пазуху, прямо на голое тело. Живые, скользкие окуни бунтуют под рубашкой. Надо еще, еще … . А вот крупный, его не ухватить, потянулся Толик за рыбой, нагнулся и свалился в воду. То ли штаны зацепились за сваю, то ли не выдержала пуговица на рубахе, но запазуха опустела в воде, окуньки разбежались врассыпную от него. Нырял, пытался схватить, где уж там, они живые и живут в воде.