Крылатые муравьи (стр. 1 )

Крылатые муравьи

Повесть

( Монтаж аттракционов)

Книга 1

Москва 2006

Памяти Людмилы Даниловны

Поезд тронул осторожно,

На платформе пусто.

Отчего же так тревожно?

Почему так грустно?

– Я поехал в прошлое,

До конечной станции.

Все, кто стали взрослыми,

Пусть со мной останутся.

Часть I.

1.

Паровоз, пыхтя и лениво посвистывая, тяжело преодолел мост и остановился у станции небольшого городка Мытаря, получившего свое название от основного занятия чиновников, которые собирали с торговых людишек подати на подступах к Москве. Тускло поблескивали рельсы, тонкая полоска зари цеплялась за горизонт. Стенки теплушки мокрые и пропитанные солью, сквозь щели виден вокзал. Приехали, начиналось утро нового дня. Семья возвращалась в родные места. Был сорок четвертый год, месяц май. Прошло три года в эвакуации, при отступлении наших войск семья бежала от немцев, но они так и не смогли полностью овладеть этим городком, который неглубокая и неспешная речка делила на две части. Эта водная преграда стала рубежом обороны и наступления в сорок первом.

На пристанционном складе длинная надпись: «Смерть немецким оккупантам!»

– Мить, а Мить! Что такое написано?– спросил младший брат Толик, утирая нос рукавом.

Митька ответил с важностью знатока:

– Оккупантов надо бить. Захватили чужую землю, окопались и сидят.

Толик, курносый задира и плакса, с сомнением посмотрел на брата, потом на стену и ткнул Митьку в бок:

– Врешь! Ты больше сказал, чем написано.

Получив сдачу по затылку, лениво взял свой узел и побрел за братом. Впереди шла мама Лена, нагруженная двумя чемоданами, потом бабушка Ариша с узлами, перекинутыми через плечо, налегке ковыляла тетя Аня с клюкой в руке. Мостовая шла в гору, прохладный воздух, пропитанный влагой и запахом свежей листвы, щекотал горло, а Толику думалось о своем: шамать хочется.

Город открылся сразу за вокзалом. Дома поднимались по взгорью среди редкой зелени, а улицы стекались вниз. Дома, скроенные из толстых бревен с высокими окнами, с палисадниками перед ними, издали казались одинаковыми, только верхушки церквей, красных и белых, с пустыми звонницами и шестами вместо крестов создавали особенный колорит провинциального города. Из всех церквей действующей была одна, остальные нашли применение в городском быту: в одной был склад, в другой – разливали лимонад по бутылкам, в третьей разместилась похоронная контора, и делали гробы, четвертая стояла просто так, полуразрушенная и позабытая.

Отдельно громоздился монастырь за плотной стеной. В монастыре с незапамятных времен размещались вояки.

Теперь мы дома. Сложили вещи на лавочку у ворот, бабушка перекрестилась, мама Лена вытерла лоб платком, тетя Аня присела. Толик вопросительно смотрит на Митьку и жмет плечом; дескать: "Где дом то?"

Что он помнил из довоенного детства?

Помнил, как стояли с бабушкой в очереди за мукой в самом начале войны и на ладошке ему химическим карандашом писали номер; как испугались с братом санитарной комиссии, что ходила по домам и проверяла чистоту, а у них были разбросаны игрушки и перевернуты стулья, вернее стульев у него с братом не было, а были деревянные чурбачки. Чурбачки можно было перекатывать, сидеть на них, изображая медведей в сосновом лесу, как на картинке.

Еще он вспомнил: было это в летнем театре, всей семьей смотрели спектакль. В конце представления беляки убивают матроса. Его товарищ бегает по сцене и кричит:

– Васька вставай, наши пришли!

– Васька, тавай! Васька, тавай! – навзрыд вторил ему Толик звонким голосом.

Трагический конец пьесы был сломан…

– Вот наших три окошка! – вспомнил Толик и ринулся к дому, сделал два шага и уткнулся носом в молодую зелень. Чистая подножка свалила Толика на землю, он поднялся и с кулаками бросился на брата. Их разняли, тщетно пытался Толик лягнуть брата из-за спины матери. Потом притихли. Не время.

Вышли соседи, обнимались и плакали. Квартира была занята незнакомыми людьми. Встретили прибывших враждебно, хотя чувствовалось, что ожидали этой встречи. Чужая семья сгрудилась на крыльце, возглавлял ее горбатый мужчина с насупленными темными бровями. Позади него стояли две женщины разных возрастов, постарше из них в круглых очках, впереди всех малец с узким лицом. Молодуха кричала, часто-часто перебирая слова:

– Возвращайтесь туда, откуда приехали. Вас здесь не ждали. Вы не нужны. Квартиру не отдадим. Нам горсовет ее выделил…

Смысл диалога можно было передать двумя фразами взаимных попреков:

– Вы от немцев бежали!

– А вы немцев ожидали!

Родным домом стал сарай, в котором навалом лежала кой-какая мебель и жил поросенок за выгородкой. Поросенок доверчиво просовывал пятачок меж досок и хрюкал, а ночью испускал отравляющие газы.

– Митька, чем поросят кормят? – уже засыпая, спросил Толик.

– Чем, чем! Хлебом! – нехотя ответил Митька.

– Врешь, хлеба людям не хватает, лебеду, крапиву едят. Хле…бом, – подумал Толик и уснул. Приснился белый хлеб, цельная буханка под золотистой корочкой, от хлеба пахло полынью.

Наутро Толик увидел вчерашнего мальца, он сидел на крыльце и поеживался от утренней прохлады. Солнце только набирало силу. У мальца было сосредоточенное выражение лица или это казалось, потому что глаза его смотрели в одну точку, где должна была быть переносица. А переносицы не было, покатый лоб сразу переходил на горбушку носа. Он шмыгнул носом и язвительно спросил:

– Ну как с хрюней спится?

Толик прошел мимо за угол, помочился и на обратном пути врезал ему леща. Рев мальчишки сменился громкими восклицаниями его матери:

– Хулиганы! Приехали на нашу голову. С милицией выкинем со двора!

Мама Лена взяла с собой детей и направилась в горком партии. Митька и Толик долго сидели в прихожей, пока шел разговор у секретаря. Потом сам секретарь проводил их до магазина и распорядился, чтобы отпустили семье полпуда зерна. Но квартиру вернуть не обещал, надо подавать в суд. Судебные дела затянулись на все лето.

Начались первые дни впечатлений, неожиданных находок и знакомств. Дом состоял из трех квартир с отдельными входами и крылечками. В крайней жил Юрка по прозвищу Юрыч с матерью тетей Клавой. Юрыч на год старше Митьки, но подружиться с ним было легко. Он водил Митьку с Толиком почти за руку, знакомя с особенностями тогдашнего быта. Рядом с ним в средней квартире жила баба Нюша с пятилетней внучкой Ольгой. Ну а с другого края дома жила для Толика вражья семья, и сын у них звался Коляном. Колян был хвастлив и косоглаз. Но у него была сабля, сделанная из обруча от бочки. У сабли была гнутая вокруг кисти рукоятка из проволоки. Саблей можно было крушить крапиву и лебеду. Если такой саблей сражаться, то никакая деревянная сабля не устоит перед ней.

Обмен сабли на деревянный пистолет не состоялся. Дружба не заладилась.

В сумерках полчища майских жуков кружились над головами. Их ловили шапками, сбивали ветками, оголтело гонялись или сидели тихо на корточках, ожидая новой волны. Пойманных жуков складывали в стеклянные банки. Говорили, что в аптеке за них дадут большие деньги.

Колян сидел около дома, не участвовал в плясках с жуками и пристально всматривался в конец улицы. Если прижать колени к животу, то не так уж хочется есть.

Толик подошел к нему и не больно ткнул пальцем под ребро. Колян отодвинулся, но ничего не ответил. Сидели рядом.

– Мамы долго нету! – наконец, протянул Колян и втянул голову в плечи.

Не хотелось ни задирать его, ни смеяться над ним, тоже становилось грустно.

– Ма-ма! – голодно затянул Колян и заплакал.

Это был маленький и беспомощный муравей[*].

2.

В лесу на полянах поспела земляника. Бабушка Ариша собралась по ягоды, взяла с собой Митьку и Толика, Колян увязался с ними. Дорога до леса шла через песчаный карьер с голубыми лужами дождевой воды внизу между холмами. Если сверху прыгнуть в сыпучий песок, то поплывешь на шелестящей волне до самой воды. Толик нащупал ребристый кругляш, поднял над головой.

– Брось, взорвется! – закричал Митька.

Это была лимонка, ручная граната.

– Дай, дай посмотреть! – подсунулся Колян.

Бабушка запричитала, готовая расплакаться:

– Брось, рванет, оставь бомбу!

Как ни жаль было расставаться с заманчивой игрушкой, но пришлось оставить ее на песке. Когда пошли дальше, Колян придержал шаг, оглянулся, скосив глаза к носу, сосредоточенно посмотрел на оставленную гранату, словно запоминая место, где она лежала.

Нудное дело собирать ягоды. Знойная тишина, до звона в ушах жестко трещат кузнечики. Толик сначала захотел пить, затем есть. Когда же домой? – лучше сидеть в сарае, чем ползать по поляне.

– Подожди, сейчас пойдем домой, - успокаивала бабушка. – Немного соберем ягод и пойдем.

Да, немного, это трехлитровый бидончик. Митька отмахивается от надоедливых оводов и упорно собирает ягоды. Где он их только находит? Пахнет разогретой смолой от сосен, голову кружит запах багульника. Колян лежит на пузе и зыркает в густой траве, найдет и съест, съест и потом снова ищет, перебирая траву обеими руками.

Если земляника спелая, она отрывается легко от розетки, обнажая белую попку, такая ягода тает на языке и пахнет медом. Митька знал цену ягодам. За каждый стакан можно выручить по десятке.

Чем дальше в лес, тем больше неожиданностей. Вот окопы на бугре впереди деревьев. Траншеи зигзагами, одиночные окопы, блиндажи, перекрытые еще не сгнившими бревнами, дзоты с темными щелями пулеметных гнезд. Вторая линия обороны.

По брустверу, на котором полеживал разомлевший Толик, изящно изгибаясь, отливая медью, скользнула змея. Толик оцепенел, когда увидел два булавочных темных глаза на треугольной головке.

– Ба-ба-а-а-а! – вскинулся Толик, выскочил из траншеи и помчался по кустам, не разбирая дороги.

– Что случилось? Что было? – обхватив Толика и прижимая к себе, спрашивала бабушка Ариша.

– Змея! – ошалело выговорил Толик.

– Фу, ты господи! – облегченно выдохнула бабушка, – Я думала волк. Змеи не бойся. Змея на людей не бросается, если на нее не наступишь, - уговаривала, поглаживая плечи внука.

Обратный путь не близок. Мальцы шлепали черными ступнями по бархатной пыли, устали. Бидончик был полон ягод у бабушки, у Митьки – двухлитровая банка на веревочке, у Толика – на донышке в граненом стакане, а у Коляна – ничего. Бабушка еще прихватила в лесу полешко и несла на плече – зимой сгодится.