Крылатые муравьи (стр. 3 )

Отчего дети бывают жестоки? Может пытаются заглянуть по ту сторону жизни?

Увидеть смерть придется еще не раз ребятам с этого двора.

Плавать хорошо никто не умел. Но речка тянула к себе, как магнит.

– Айда купаться! – сборы недолги, у родителей лучше не спрашивать – не разрешат. Заходили по пузо или по плечи в воду и оттуда плыли к берегу, молотя руками и ногами и поднимая со дна песок, после чего вода казалась гороховым бульоном. Стиль назывался – плавать по-собачьи. Купались до синевы.

Излюбленным местом было пологое песчаное русло старицы. Самым опасным было то, что рядом находился водозабор насосной станции и периодически включались насосы, чтобы наполнить резервуары. Если оказаться вблизи водозабора, то почувствуешь, что затягивает под воду. Опасного места боялись, держались стороной.

Затянуло под воду Витьку, что жил близ вокзала. Пока бегали на станцию за помощью, пока остановили насосы и искали Витьку под водой, прошло немало времени. Он лежал на песке недвижный. Пробовал машинист станции вылить воду из тела, положив его животом на коленку. Полилась вода изо рта, а из попки полезли какашки. Потом разводил Витьке руки, уже лежащего на спине, делал искусственное дыхание. Ничего не помогло, тело оставалось безвольным, обмякшим.

– Матери не говори, – предупредил Митька и добавил. – Не отпустит Никуда от себя.

– А я сам больше не пойду купаться, – заверил Колян.

Толик молчал, шел задумчиво, не разбирая дороги и больно зашиб большой палец ноги о торчащий камень. Кровь сочилась из ранки, пришлось идти, наступая на пятку. Юрыч неестественно часто моргал белесыми ресницами и то поднимал, то опускал руки в такт шагам.

Опасность утонуть была очевидна для каждого.

5.

Вытащив из кармана гривенник, Митька бросил его на утоптанную землю и предложил:

– Сыграем в расшибалочку! – Ребята были готовы. На кон поставили по две копейки для начала.

Столбик из двушек возвышался на черте, за которую бросали биту с расстояния трех-пяти метров, определяли очередность.

Первым бил тот, кто смог уложить биту ближе всех к столбику монет. По закону каждый пользовался общей битой, так как если иметь свою биту, то можешь наблатыкаться заранее и все монеты будут твоими, если дойдет очередь. Бита отливалась из свинца и имела вид половинки разрезанного яйца.

Первому бить – везуха. С одного удара можно уложить весь кон кверху ножками, перевернуть монеты с решки на орла. Иногда только ковырнешь столбик, он уляжется полоской, ни одна монета не перевернется. Чаще бывает ни то, ни другое, бьются за каждую монету, на коленях ползая по земле. Кто радуется удаче, другой ругается от неудачи, третий шепчет заклинания, чтобы очередник промахнулся. Митька бьет скользящим ударом, как будто гладит копеечку. Юрыч шлепает с маху, пытаясь попасть по краю монеты, удар должен быть очень точным. Толик с Коляном лупят без системы и чаще проигрывают. Голова к голове ползали по земле, спорили и горячились.

Толику больше всех везло в пристеночек. Это когда бьют монетой по стене, лучше деревянной, и стараются, чтобы монета упала рядом с лежащей. Считается выигрыш, если она ляжет на расстоянии растопыренных пальцев руки. У кого лапа больше, тому и фарт. Лапа Толика небольшая, но меткость есть.

В расшибалку ставки дошли до гривенника, но разыграть кон не удалось. Чья-то шкодливая рука с тонкими пальцами загребла кучку монет.

– Нельзя играть в деньги. Мама задаст лупку, - нравоучительно сказал парень лет четырнадцати с забинтованной головой. Это был Кот, не тот кот, черный с рыжими подпалинами, а известный на всю улицу жулик. Рядом с ним стоял дружок по кличке Мудрик и издевательски напевал:

Терьям, терьям, ребятки,

Сменял я на перчатки

Военную походную шинель!

Митька набычился и двинулся на Кота, но, получив удар в грудь, упал навзничь. Колян исчез. Юрыч взял камень, взвесил на руке, удобно уложив его в ладошке, и двинул Кота в челюсть. Кот присел от неожиданности. Толик ничего еще не мог сообразить, как Колян выскочил из ворот и закричал, сильно картавя:

– Рлванет! Лозись, гады! – в руке у него была граната, та самая лимонка, найденная в карьере, где и должна была лежать.

Юрыч перехватил руку Коляна. Жулики смылись. Колян получил по шее от Митьки.

Ребристая, больше гусиного яйца, в защитной окраске, граната оказалась у Юрыча. Она была без запала. Толик погрозил кулаком.

Ребята денег себе не вернули, но Кота с Мудриком напугали. После сидели на лавочке, еще возбужденные и перекликались:

– Я ему. Он мне раз. Я ему….

– Почему второго зовут Мудриком? – спросил Толик, потом добавил:

– Этого синюшного, который все вихляется и скачет.

– Отчего у Кота голова перевязана? – не унимался Толик.

– Стригущий лишай у него, - ответил Колян, – Не подходи к нему, заразишся.

Юрыч перешел в четвертый класс, Юрыч многое знал и он пояснил обстоятельно:

– Мудриком его прозвали за то, что он наизусть читает стих про Луку-Мудрище[†], - и привел несколько похабных строк:

А по утру нашли три трупа:

Вдову с … разорванной до пупа,

На ней Луку в заду со спицей,

Старуху с переломанной ключицей…

– Пушкин написал? – с удивлением спросил Толик.

– Нет, не может быть! – авторитетно заявил Митька и добавил:

– Пушкин писал про рыбака и рыбку, Руслана и Людмилу и другие сказки.

– Мудрик у блатных научился, ошивается у них, - подвел итог Юрыч и продолжал:

– А еще был такой поэт по фамилии Весенний. Такие стихи писал, что если их прочтешь, то вешаться захочется, поэтому его запретили, а книги со стихами сожгли.

Разговор о поэзии завял, некому было возразить или поддержать. Толик и Колян осенью пойдут только в первый класс, а Митька в третий.

После полудня люди потянулись с базара.

Улица поднималась в гору, а называлась почему-то Костинской. На лавочках отдыхали молчаливые старушки. Для них пацаны готовили сюрприз. Старый кошелек бросали на тропинку, что тянулась вдоль домов около мостовой. К кошельку привязывали нитку и протягивали ее к забору, где укрывалась братва. Не было случая, чтобы кто-нибудь из проходящих не нагибался за кошельком. Тогда тащили осторожно за ниточку, и незадачливый прохожий тянулся за находкой и не мог достать, нагибался все ниже и ниже, пока не догадывался, что это обманка.

Под громкий гогот из-за забора неслась ругань:

– Черти окаянные, чтоб вам пусто было!

Если неудачник был помоложе, то он грозился оторвать уши.

Была еще затея поиграть в стукалку.

На перекрестке двух улиц за густой сиренью в палисаде стоял дом священника. Обычно с сумерками закрывали окна плотной материей или черной бумагой и зажигали коптилки, электричество в ту пору давали очень редко. Когда отдыхали взрослые после трудового дня, ребята еще гуляли.

Привязать камушек за веревочку, подвесить его к окошку, никто не видит – окно затемнено, и сделать оттяжку до потаенного места. Дернешь за оттяжку – камушек стук, стук в окошко, негромко, но назойливо. Выглянул в окно священник или по-нашему поп, а за окном никого. Снова стук, открывает дверь, опять никого.

– Свят, свят! – перекрестится и уйдет в дом.

– Кто там стучит? – доносится из дома.

– Видно птаха божья о стекло бьется, – ответит поп, а по стеклу снова стук.

– Креста на вас нет, негодники, – наконец догадывается поп и рвет нитку вместе с камушком.

Теперь, когда он проходил по улице, пацаны держались за пуговицу, чтобы не было несчастья, такое было поверье.

6.

Наступила средина лета, тяжелые ветки жасмина прильнули к пыльной стене. Через щели в сарае пробился тонкий лучик и запрыгали в светлой полосе, закачались золотистые пылинки.

Постепенно обжились в сарае, хрюню поселили в загоне во дворе, стало легче дышать. Появилась керосинка, на которой бабушка готовила нехитрый обед из концентратов, и коптилка – фитилек в пузырьке с керосином – ее зажигали по вечерам, приготавливаясь ко сну.

Митька с Толиком спали на овчинном тулупе, по ночам яростно жгли блохи.

За хлебом ходили втроем, бабушка брала с собой внуков. Терпеливо стояли в очереди, ожидая привоза. Хлеб возили в фанерном ящике на тележке. Какие были вкусные крошки, что оставались на дне ящика после выгрузки!

Тетя Аня днями пропадала где-то, должно быть, на базаре. Она получили увечье в первый год блокады Ленинграда, снаряд разорвался в цеху трикотажной фабрики, где она работала швеей, и осколком ей поранило ногу. Теперь она инвалид. Ее вывезли из Ленинграда в сорок втором по льду Ладожского озера.

Отец был на фронте, потом попал в госпиталь, лечился от контузии. Писал редко, без подробностей, как было и что случилось, тогда не сообщали. Если писали, то на почте старательно вымарывали черными чернилами неразрешенные сведения. Это была цензура!

Пришел багаж из эвакуации: корыто, затянутое мешковиной. Мешковина была разрезана, зимние вещи из корыта исчезли.

Городской суд в возврате квартиры отказал, постановил выделить равноценную. Мама Лена похудела, резче выделялись скулы на лице, глаза запали в синеватых ямочках, поседели волосы в тридцать пять лет. Но она не сдавалась, упорно обходила учреждения, подала на пересуд в область. Нужны были адвокаты, для них нужны были деньги. А где их взять? Отцовского аттестата хватало лишь на отоваривание карточек.

Приходилось обходиться без адвокатов.

Отец Коляна работал в конторе «Заготскот». И однажды принес мешок жмыха для поросенка. Мешок поставили в коридоре за входной дверью. Колян не появлялся, выходило, что делиться не хотел, жмых был лакомством не только для поросенка. Иногда пугливая рожа Коляна, измазанная коричневой слюной, появлялась в окне.

Митька предложил план, как добыть жмых. Толик должен был стащить кусок жмыха, Митька совершал отвлекающее действие, на стреме стоит Юрыч. Как стемнело, Митька спрятался в кустах сирени на противоположной стороне улицы и стал бить алюминиевыми скобками по окнам из рогатки с тонкой резинкой. Такие скобки стекла не разобьют, но дзинь получается звучный. Естественно, жильцы сунулись в окна узнать, что происходит, а тем временем Толик был в коридоре и завладел куском жмыха, потом его разделили топором на три части. Это был ароматный, пахнущий подсолнечным маслом, колючий от шелухи и долго сосательный кусочек жмыха.

Москва салютовала в честь побед сорок четвертого.