Или делали по другому. Вызывает немецкий самолет нашего на дуэль, на нейтральную полосу. Наш взлетает. Немец его сторожит. Развернулись и полетели на нейтральную полосу. И начинают бой. На земле солдаты смотрят, и каждый переживает за своего летчика. Немца подбили мы радуемся, а кино-фотопулемет все фиксирует.

Потом немец придумал другую вещь. Он вызовет нашего, но за 10 минут выпустит второй самолет повыше, что бы наблюдал за боем. Когда они прилетали на нейтралку немцы атакуют нашего и наш погибал. Вот командир полка догадался об этом.

Мы выпускаем самолеты пораньше. Они уходят и там дежурят. Немцы приходят. Вызывают двоих. Они летят. Немцы на верху, а наши внизу. А те наши еще выше. И потихоньку к ним к хвосту пристраиваются. В прицел раз и их нет. Немец перестал так делать. Так и спасали самолеты.

Машины все перебиты были. У нас осталось 4 самолета И-16. Один самолет командира полка (27.06.45 г. присвоено звание Героя Советского Союза). Как-то командир полка говорит:

– Приготовь мне машину. Я проверю территорию.

Мы приготовили машину. Командир ушел в небо. Вдруг слышим где-то звук. Взглянули на небо, самолет падает, но не горит. Значит, не подбили. Он, наверно, принудительно число оборотов двигателя увеличил. Или рули «загрызло». И он рухнул посреди аэродрома. Мы бежим к нему. Он лежит в кабине стиснутый. Прижало его арматурой. Спасло его сиденье и парашют. Вытащили его. Жив. Увезли в санитарную часть. Он там отлежался и в полк.

Нас через неделю перевели в поле на двести метров от аэродрома. Там были землянки готовы. Было там комфортно, столовая была. Кормили нормально. Горох и краюха хлеба. А когда нам сказали, что Ленинград голодает, мы от хлеба отказались. С 15 или 20 сентября по 15 октября 1941 года была пасмурная погода. В это время нас хотели перебросить на укрепление Ленинграда. Но потом нам сказали, что вы авиационные специалисты на вес золота. И приняли решение перебросить нас на большую землю. Перешеек от Ленинграда был равен 40 километров. Подняли ночью. Погода плохая, туман или же дождик, ничего не разберем. Нас начали перебрасывать. Построят, дадут команду на марш. Мы проходили 5 км и прятались, кто, куда. Сутки лежали. Потом опять пройдем 5 км и опять прячемся суток двое. В течение 10 дней нас перебросили к Ладоге. Стоят машин 50-60. Покромсали. Нас опять в лес. Мы 3-4 суток дежурили. Был сильный туман. Мы попробовали пробраться по лесу – не получилось. Нам дали команду отойти на 6 км и замаскироваться. А немец каждые 10 минут самолетов по 50 бомбил дорогу. Туман напал на озеро, ни зги не видать. Нам дали команду, чтобы мы очень быстро бежали на баржу. У меня не было никаких вещей. Посадили нас на баржу. Смотрим на палубе мертвые лежат. баржа ползет чуть-чуть. Смотрим, другая баржа плывет, а на барже, корова на корове, теленок на теленке. Лязг. Все перемешано. Людей эвакуировали. Нам сказали «ребята вы не глядите». Где то через полчаса пошла шквальная стрельба. Куда бежать. Зашли, в какое то помещенье. Думаем вот здесь и спрячемся. И не подумали, а вдруг крен и мы бы утонули. Когда вышли из помещенья были уже на берегу. Вот так нас и перевезли. Только привезли, весь туман и ушел.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Дальше нас перебросили в г. Череповец. Это был конец октября 1941 года. В Череповце мне дали винтовку и в красноармейскую книжку записали. Я им говорю:

– Зачем мне винтовка, я механик.

А мне ответили:

– Ты солдат, а вдруг боевые действия.

Дальше нас направили в Новосибирск. По ходу следования объявили станцию Навашино. Я закричал:

– Как Навашино? Это же моя деревня. Сколько стоим?

Мне отвечают:

– Две минуты.

Спросил:

– Можно добежать до вокзала, позвонить домой.

А мне говорят:

– Не успеешь.

Когда узнало начальство об этом. Сказало «вот если бы ты раньше об этом сказал, мы дали тебе документ, пожил бы недельку и вернулся бы в часть». А кто ж об этом знал. Домой я попал только через шесть лет.

Остановились мы в г. Моршанске. Вышли на вокзал. Смотрим, ходят люди, в какой то форме не поймем. Это были поляки. У нас денег нет, а курить хочется. Подходят две женщины и говорят:

– Кто разгрузит вагон?

Мы разгрузили, а нам на папиросы дали. Еще на Ладоге я застудил шею. У меня заболела шея. Направили к врачу. Врач сказал, что меня необходимо госпитализировать. Я ответил, что от ребят не отстану. Когда в Новосибирск приехали меня совсем скрутило, руки не поднимешь, шею не повернешь.

Новосибирск. Приехали в Новосибирск ровно в 24.00 31 декабря в Новый год, казарма трехэтажная. Сутки отлежался, пошел в санитарную часть. Они меня и вылечили. Мы жили неделю, знакомились. Народу было тысяч двадцать, целый город. Столовая была метров пятьдесят. Она работала круглосуточно. Кормили красной рыбой. Несмотря на большое количество человек, порядок был.

Мы пришли на завод, а там тринадцатилетние девчата и ребятишки самолеты собирают. Инженер говорит «вот здесь будем собирать». Мы и собирали.

Нас разбили на группы. Ко мне обратились с просьбой набрать группу тех, кто разбирается в авиации. Я собрал группу из шести человек. Направили нас в ЛИИ (летно-испытательный институт) 19 запасной полк. Мы таскали восьмикилограммовые мешки. Например, сделали планер и из него надо сделать боевой самолет. Выгоняют самолет на аэродром. Летчик испытатель взлетает и делает фигуры. Потом говорит нам, куда необходимо переместить мешки с грузом. Мешков было примерно шестьдесят. Я неделю поработал, прихожу в казарму, у меня руки не работают. Дали нам отдых неделю.

В это время пришел в Новосибирск 18 гиап. Их расселили. Летчики жили с одной стороны, а мы с другой. Начали понемногу общаться.

В феврале началась учеба. Я захожу в класс, на стене вся авиация висит. Я занимался учебой по устройству самолетов с такими же механиками и оружейниками. С нашей школы в г. Волчанске было человек шесть.

Когда полк прилетел, недели через две вызывают меня в штаб. Командир полка , инженер полка сказали:

– Иди и учи летчиков, чтобы они знали технику.

А я отвечаю:

– Я сам её не знаю.

– Сам изучай и других учи, – ответили мне.

Начался мой первый урок с летным составом 18 гиап. Я как вошел в класс увидел летчиков и растерялся, все офицеры, а я старший сержант. Старший встал и сказал, чтобы я не боялся, а прямо говорил что знаю. В классе была доска, плакаты с самолетами. Я им говорю:

– Товарищи командиры я никогда не преподавал.

Задаю вопрос:

– Вы угол атаки в крыле понимаете? А они засмеялись. Я опять растерялся.

Они отвечают:

– Знаем.

– Ну, тогда такие вопросы я задавать не буду. А вот конструкцию машины вам расскажу и научу. Вот так я им и преподавал техническое устройство Яка.

Конец февраля. Командиры собирают полк. Он был двух эскадрильный. А потом дали команду сформировать третью эскадрилью. Инженер полка сказал:

– Ты будешь мне помогать людей подбирать.

Я ему говорю:

– Как же я буду подбирать, они могут меня обмануть.

А он отвечает:

– Не бойся, мы их проверим.

Одним из механиков зачисленных в 18 гиап был Костя Широков. Он был с 1915 года. Москвич. Хороший был мужик.

Через какое-то время нас привезли на завод. Помещения огромные, ни конца, ни края нет. Там стояли собранные Яки. Мы их проверяли. сказал, что бы забирали 56 машин. Мы их выгнали на аэродром. Проверяли весь апрель. Потом дали команду разобрать Яки. Они в вагоны не проходят. Крылья снимали. Вот на остаток жизни мне и осталось травма руки. Плоскостью мне нечаянно руку прижало к стенке вагона. Не успел я руку освободить. Заорал, все собрались, забрали меня, руку спасли. Все машины погрузили и 15 мая мы выехали из Новосибирска.

Я был зачислен во 2 эскадрилью.

Приехали мы в Раменское. А там машин было не счесть. Нас на аэродром не пустили. Краны приехали, разгрузили самолеты. Разгружали похабно, троса были не обернуты. Мы механики, чтобы сохранить самолеты подкладывали рукавицы, тряпки всякие, чтобы тросом не повредили самолет. Самолеты на лесовозы погрузили и отвезли в деревню в поле и там их завалили сеном, снопами. А женщины, девчата таскали из леса кустарник для маскировки. Мы говорим, «так они сгниют, покрытие будет плохое?». Дали команду и все.

Транспорт весь уехал, а мы остались собирать самолеты. Собрали мы их за неделю. День и ночь работали.

Технический состав поместили в вагон. Однажды сидим ночью. Смотрим, летят дальние бомбардировщики с задания. У них был сигнал свой для посадки. Я говорю «свет включил». Мне отвечают «наши садятся без света, а это свет включил». А мы не знали, разинули рты. Смотрим, самолеты по три садятся. Сзади у них еще трое. Где-то около полка бомбардировщиков. И они шквалом огня на аэродром. Вот я и подумал, если бы мы поставили здесь машины, они бы все сгорели. А мы их в деревне оставили в соломе. Спрашиваем, почему так получилось? Зениткам не взять их. Они свет включили, все видят как днем, фары огненные. Как пошли поласкать передом и задом, спасенья нет. Они дело сделали свое и ушли.

Мы думаем ну ладно. Собрали свои машины в деревне. Приготовили все. Немец не знал, что у нас там машины. Истребители Яки. Их сразу на взлет пускали. Облетали, все приготовили, оружие на них поставили и ждем. Летчики ждут своего задания. Мы знаем, в какое время они приходят. Летят. Дают команду. Летчики взлетают и уходят ввысь. А им командуют с земли. Подходят. Немцы только на линию встали, подходят как надо. Наши пошли их кромсать. Им деваться некуда. Все бросают и на бреющем полете, только чтобы спастись. С тех пор прекратили Раменское бомбить.

Нас сразу собрали. Два и три дня нам дали и под Калугу перебросили. Вот мы под Калугой и Смоленском в 1942 год и были. Мне пришлось полетать над Смоленском. Командир прибыл на У-2. Откуда он пришел я не знаю. Инженер мне говорит «проверь машину и доложи». Я проверил, посмотрел, клапана на месте, все на месте. Попробовал, работает. Бензин заправил. Доложил. Командир подходит и говорит:

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6