Был один трагический случай в полку. Как-то летчики прилетают, почему-то ругаются. Летали сначала вместе. Например, одна часть воздуха французов, а другая часть наших. Они не должны касаться друг друга. А они касались и путались. Они опутаются между собой - борьба с немцами не идет. У них радио свое, они на французском, а у нас русское вот и не понимали. Прилетает мой командир, снимает парашют. Он сначала кидает его на плоскость, а уж с плоскости я забираю, складываю ремни на сиденье, как положено. Идет на КП объясняться, «французы стали баловать». Нет-нет да очередь пускают. А они были не виноваты. В воздухе мессершмитт и ЯК почти одинаков по конфигурации. Поэтому ошибались. Время было горячее. Мы постоянно дежурили. Дежурный на Т, 4 самолета, 4 механика. Одни отдежурили, приходит вторая очередь. Эти уходят на место, машины другие приходят. Я и другие механики пообедали, машины поставили на место, летчики в кабине сидят. Если зеленая ракета, значит скоро на вылет. Где-то через 20-30 минут взлет. Они ушли. И летчика нашего сбили. Парень он хороший был, умный, знающий свое дело. Заплакали все. А мы не знали, думали, сбили немцы. А узнали попозже, почему наш летчик погиб. Когда звено взлетело. Их принял радист. Дал команду «чтобы на линии находились, ждите его указания. Откуда французы явились никто не знает. Летчики подумали, что немцы на наших машинах работают. И наше звено в это звено врезалось. И начался бой. По всей вероятности перепутали они. Так летчика и сбили. С тех пор старались давать работу нам и французам в разное время.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Но все же много хорошего взяли наши летчики от французов. У них был уже боевой опыт. Они летали и ночью и плохую погоду. Они научили сначала этим навыкам командира полка А он уже учил всех. Этот опыт был бесценен.

Встреча с Леонидом Хрущевым.

Шел 1943 года. Где-то в июле я получил машину в Москве, на заводе.

Через неделю назначили мне командира. Он подошел к самолету. Я ему доложил:

– Товарищ командир машина к полету готова.

Я стал расчехлять, смотрю, инженер полка идет Я ему тоже доложил:

– Товарищ инженер полка машина к полету готова.

Он меня спрашивает:

– Ты заводил?

Я отвечаю:

– Да.

– Открой мне ее.

Я ему открыл. Он залез в кабину. Попробовал на всех режимах. Я ему на хвост сел. Нишу поднимает, ураган. Нестеров вылез из машины и доложил ему «товарищ старший лейтенант машина к полету готова». Я думаю, значит, какой-то чин. Он лейтенант, а он майор. И он ему докладывает.

А мне как быть? Мы были на доверии между летчиком и механиком. У нас на шее должен быть крест (как мы его называли). Я должен снять и этот крест дать ему, чтобы он карандашом расписался, когда в кабину сел - машину принял. А что там получится - это дело твоё. У нас этого не было. Мне должен был бы инженер сказать «пусть машину принимает». Я бы на ус бы взял. А что в 20 лет поймешь? Война.

Когда он все принял, садится в кабину, выруливает, и вторая машина - комеска был наш. Мужик умный, боевой. На тренировку. Они тренируются в течение часа. Бензина хватало на час. Они идут на линию фронта. Заморин ему покажет что, чего. Остальное сам, работай, если хочешь жить. Они раз 5-7 летали. Заморин ему говорит «от моего хвоста не на шаг. Никуда. Я тебя вижу». Они неделю тренировались, а потом он уже вступил на ведомого с Замориным.

С приходом Хрущева механиком звена был назначен младший лейтенант Павлов. Я тогда еще удивился. В звене два самолета. У нас был свой механик звена Заворыкин. Но такой был особый случай.

Как-то раз проверяю колеса. Проверил передние, положил чехол на землю, стал проверять заднее колесо, там пыли много. Чувствую, машина тряхнулась. Пальцем по винту тронь и все передается на колеса. Я голову поворачиваю и гляжу на шасси, ноги, чьи-то видны. Спрашиваю:

– Там кто?

– Ай, видишь? – отвечают мне.

Я встаю, тряпкой вытираю руки. Беру самый здоровый ключ. Смотрю, человек стоит в комбинезоне. Говорю:

– Что ты здесь делаешь? По башке как грохну. Потом будем разбираться кто прав кто виноват. Не подходи. Тут тебе делать нечего.

Он бумагу показал. Я говорю:

– Если у вас такая бумага, вы должны подойти ко мне, а не к винту. Это был человек из СМЕРША – капитан.

Он по плоскости рукой провел лонжероны потрогал.

– Проверяешь? – говорит.

– Проверяю, а как же. Машина, есть машина, самолет. Летчик там из кабины не вылезет, гайку там не завернет.

Он ушел.

Всю свою жизнь я вспоминаю этот момент и думаю, не подложил ли он мину? Не сунул ли он что-нибудь в сопло воздушное? Если мину положить её и не узнаешь, ты не определишь, гайка есть гайка, шток есть шток. В плоскости не дай правильную фигуру его разорвет. Ведь в своих воспоминаниях Заморин говорил, что видел взрыв в воздухе.

Как-то прилетают Заморин и Хрущев. Я за машиной стою, чищу тряпочкой, внимания не обращаю и слышу разговор. Заморин его ругает «зачем ты лезешь не в свои дела, когда я тут, а не ты».

Летают Заморин и Хрущев он его учит то правильно, то нет. Для нас механиков главное сохранить плоскость – чистоту плоскости для этого есть трап. У нас закон был, прежде чем залезть на крыло – положи половик. Перед тем как на плоскость залезть свою обувку протрешь, вытрешь и только потом залезешь. У него правая нога была травмирована, он с клюшкой ходил. Клюшкой берет за кабину открытую, а другой рукою держался. Я ему говорю:

– У вас нога не гнется, вы подождите, когда я вам половик положу, а то поверхность покарябаете.

Он на меня как зыкнул:

– А он это не твое дело. Посмотрел как волк, мол, «что ты меня учишь».

В кабину летчик сел. Ты над ним командуешь. Ремни поправил. Я не успел еще слезть, а он газ дает. Я кричу:

– Я не удержусь боком проеду по плоскости. Сдул раз меня, два.

Я ему:

– Еще раз сделаешь так, я тебя из кабины выгоню, и я буду прав. Пусть судят.

Он мне смехом так:

– Ладно, договоримся.

Он ранен тяжело в колено, колено не гнется, а давление там какое. Это не бомбардировщик, истребитель, там скорость, виражи. Прилетит, бывало, летчик ничего не понимает, с ним разговаривать нельзя. С него снимешь парашют, он ложиться и дышит едва-едва.

Как-то пошли к моей машине, он клюшкой прихрамывает. Говорит, завтра в бой пойдем. Полетел и он не вернулся. Никогда в истории не было, чтобы командир потерял ведомого. Он ему хвост бережет. А тут потерял. Наверное, Хрущев хотел авторитет завоевать, себя показать. Розыск пошел по всем партизанам в этом направлении.

Нет самолета, нет летчика.

Прошел, может месяц. Машины у меня нет. Подменяю. Вдруг приходит Заворыкин - механик звена говорит:

– Федя пойдем со мной.

Я говорю:

– Далеко?

– На КП.

Я говорю:

– В чем дело.

– Там узнаешь, – он мне не говорит, и показывает своим видом.

Я понял все. Спрашиваю:

– Наверное, насчет смерти командира?

– Может быть и это.

Мы с ним идем, до КП метров 30-40. Часовой кричит:

– Стой, кто идет. Он же моторист. Мы то друг друга то знаем. Заворыкин сказал ему что-то. На КП приходим, стоят два офицера. Он им что-то сказал. Я стоял метров 10. Меня позвали, я пошел.

Опускаюсь вниз, в землянку. Меня сразу. О! У меня все отнялось. Как делать, что говорить? Если бы меня кто научил так, мол, и так, держись. Я как глазом провел. Слева сидели наши летчики. В углу небольшой стол. Командир дивизии , командир полка и третий человек в гражданском. Справа командиры другого полка. Я их не знаю. Я говорю:

– Кому мне доложить о прибытии.

Командир полка Голубов говорит:

– Вот этому человеку доложи.

А как ему доложить я тут ума не приложу, доложил, не знаю как. Они засмеялись, ладно пускай так будет. Он мне первый вопрос задал:

– Ты сегодня умывался?

Как будто я грязный пришел. Я нечего не делал:

– А как же. Нас подняли, утренняя зарядка, обтерлись, умылись.

Он мне говорит:

– Почему в формуляре росписи летчика нет.

У меня сработала голова, вот в чем тут дело. Вот если бы у меня формуляр на шее был, я бы вытащил и показал подпись его. У меня ее не было. Я говорю:

– Мы на доверии.

– А доверие ложь, – он мне ответил.

А мы говорю:

– Мы доверяли друг другу. Он у меня он не первый. А третий.

– Как он себя вел? – Спрашивает меня.

Я отвечаю:

– Обыкновенно, как командир. Он приходит к самолету, я к нему подхожу и докладываю. Товарищ командир машина к полету готова.

Спрашивает инженера полка:

– Как было?

– Как говорит, так и есть. Я два раза в машине был, машина исправна. Я попробовал сам, – отвечал Нестеров.

– Больше у меня вопросов нет.

Подходит ко мне человек берет за руку. Он меня вывел и говорит:

– Иди восвояси.

Я шел дорогой. Перебрал все на свете что, как. Через месяц суд. Меня отстранили от должности механика самолета. И я узнал, что в землянке был Никита Хрущев, будущий Генеральный секретарь.

Когда с Хрущевым получилось так, мне доверия нет. Некоторые начали говорить мне «что я забыл что-нибудь». Я им отмечал, «а ты не забываешь». Если я что-то забыл, летчик связывается по радио с землей «у меня двигатель не работает». Он бы вернулся. А там вина моя.

Агавельян тогда за меня заступился. Спросил у меня биографию. Я рассказал, где что кончал, где работал. Он сказал, «будешь у меня адъютантом».

Лето. Жили мы в лесу. Машины замаскированы. Делали свои дома шалаши. Вот мы с подружились. Регистрировали каждую машину. Отмечали, что делали механики. Грамотный был мужик. Механики идут на обед, а их надо подменить. А кто подменит, кто лишний? Говорят некому заменить. возмутился «как это некому, Федей, старшиной».

Я в своей профессии был резкий. Надо было правдой, делом доказать, что я не виноват. Это время вспоминать тяжело. Полгода мне не доверяли машину обслуживать, а принимать машины доверили. Спасибо и

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6