«Повести Белкина» и литературный контекст (стр. 8 )

***

Сказанное можно было бы подкрепить подобными же характеристиками повестей «Гробовщик» и «Барышня-крестьянка», но, вероятно, в этом нет необходимости. Отмеченные закономерности проявляются и там — в несколько ином преломлении, но сходно по существу. Есть основания считать, что их действие охватывает и весь цикл «Повестей Белкина» в его целостности. Попытаемся подвести итог рассмотрению этих закономерностей, помня о том, что нашей целью является характеристика природы и самого механизма возникновения классической художественности. Так как у другого писателя подобный механизм может оказаться совсем иным, постараемся выделить признаки наиболее существенные, способные послужить материалом для сопоставлений и обобщений.

Во всех рассмотренных случаях перед нами художественный смысл особого рода — смысл, о котором можно сказать, что он не существует, а живет. Его возникновению явно способствует взаимоотражение конкретно-злободневного и универсального содержания повестей, определившее характерную для них многомерность. Появление и своеобразие этого смысла явно связаны и с определенной степенью его парадоксальности, причем речь идет о парадоксальности живой и плодотворной, неожиданно, вопреки установленным нормам, воссоединяющей новаторское литературное

85

произведение с народными первоосновами культуры (роль притчи о блудном сыне в «Станционном смотрителе» — наиболее выразительный, но вовсе не единственно возможный пример подобных отношений).67 Такая парадоксальность разрушает любое «заранее положенное ограничение», исключает возможность уложить смысл произведения в рамки стереотипных схем и форм. Исключена и возможность его позднейшего тиражирования.

Не менее важны другие особые качества, которые, как представляется, обнаруживает рассмотрение художественного смысла «Повестей Белкина». Каждый раз перед нами — смысл подвижный, становящийся, неготовый, на наших глазах рождающий энергию познания, устремленность и движение вглубь неизвестного. Так появляется смысловой потенциал, способный сообщить возникающей художественной идее неисчерпаемую емкость, а значит, и возможность обновления в процессе ее восприятия. Каждый раз устанавливаются особые отношения читателя с текстом. Образуется структура незамкнутая и как бы вовлекающая читателя в формирование смысловой целостности произведения. Это и есть структура классическая, открытая для бесконечно обновляющегося социального и духовного опыта читателей, для «диалогических встреч» с культурами позднейших времен.

Одна из таких обновляющих «встреч» читательского (и соответственно литературоведческого) сознания с пушкинской прозой происходит буквально на наших глазах. Еще недавно почти безраздельно господствовал социологический взгляд на «Повести Белкина». В художественном мире «Повестей» мы видели и осознавали главным образом драматизм конфликтов, рожденных сословным неравенством и другими общественными противоречиями. Но приблизительно с конца прошлого десятилетия в критике, литературоведении, вузовском преподавании, в читательских реакциях и оценках начинают просматриваться контуры нового представления, актуализирующего иные пласты заложенного в болдинских повестях художественного смысла. В сюжетах повестей все чаще обнаруживают мысль о реальной возможности свободных и естественных отношений между людьми — и не в отдаленном, непредсказуемом для пушкинской эпохи будущем, а в ней же самой, вопреки действующим в ее пределах косным общественным нормам. Для читательского восприятия и критических интерпретаций все более существенной становится стихия национального духа, живущего в героях «Повестей». Читательское и критическое зрение все чаще замечает присущее героям общенациональное свойство — способность преодолевать в сильных душевных порывах любые социальные ограничения и различия. Все определеннее говорится о том, что сюжеты повестей выявляют осязаемую реальность духовной связи, объединяющей людей разных сословий, обычаев, взглядов, реальность их неофициально уже слагающейся общей жизни и нравственной культуры. Акцент переносится на возможность некоего нравственного урока, который нам, людям XX столетия, предстоит извлечь из рассказанных Пушкиным историй. По-видимому, это урок, обязывающий к поискам духовной широты и братского согласия, в которых нуждается наше общество, поставившее перед собой задачу коренного обновления. Во всяком случае, подобные мотивы чаще всего сопутствуют истолкованиям пушкинском прозы в современной критике и публицистике.

В происходящей перемене видна закономерность: каждая из сменяющих друг друга эпох стремится найти и находит в «Повестях Белкина» важный для нее смысл. И каждый раз это такой смысл, который в пушкинских повестях действительно есть. Но каждый раз возможность переосмысления обнаруживает присутствие не учтенного предшествующим осмыслением

86

содержательного избытка. Такой избыток ощущается и за гранью той интерпретации, которая еще только оформляется сегодня в нашем сознании. Рассеянная в отдельных разрозненных суждениях и оценках, она еще не успела сложиться в законченную концепцию, а какие-то оттенки, не способные вместиться в ее возможные пределы, уже ощущаются (я имею в виду неоднозначность мотивировок, проблески авторского сочувствия нравственно осуждаемым героям, игровую подвижность повествовательных интонаций, веселую и «лукавую насмешливость ума», и т. п.). На фоне этого избытка формулы, сообщающие четкую определенность итогам новой интерпретации, могут показаться слишком резкими, огрубляющими трудноуловимые, но важные смысловые тонкости, которые скрыты в пушкинском тексте. Уместно предположить, что в этих избыточных оттенках таится возможность новых, еще неизвестных нам интерпретаций того же самого, казалось бы, уже понятного нам сегодня содержания. Впрочем, легко предвидеть и то, что эти новые интерпретации также окажутся в знакомом нам положении относительно пушкинского текста, что и они будут вызывать в новых поколениях читателей ощущение не охваченного ими (и неисчерпаемого) избытка.

Такова, думается, судьба любой интерпретации, извлекающей из «Повестей Белкина» ту или иную мысль или сумму мыслей. Мыслей здесь и в самом деле много, и глубина их такова, что они способны дать ответы на все новые вопросы все новых поколений и эпох. Однако жизнь пушкинской прозы в «большом» времени вновь и вновь напоминает о том, что Пушкин «намного глубже всех своих мыслей»,68 что сила «Повестей Белкина» не только в той или иной идее, но еще в большей степени — в тех свободных и открытых отношениях с истиной, в которые пушкинский текст вовлекает читателя. Они, как мы убедились, подобны отношениям сознания с самою жизнью, взывающей к пониманию и доступной ему, но все-таки в чем-то от окончательного понимания всегда ускользающей и потому требующей все новых и новых поисков таящегося в ней смысла.

Конечно, такой именно тип смыслостроения характерен далеко не для всех произведений Пушкина. Эволюция пушкинской художественной прозы не случайно увенчана «Капитанской дочкой» — произведением «программным», утверждающим в сознании читателя ясный идеал духовной и общественной гармонии. Но не случайно ведь и то, что оба разных типа произведений равно органичны для Пушкина — вероятно потому, что произведения, тяготеющие ко второму типу, вряд ли могли появиться, если бы рядом с ними не существовали тяготеющие к первому. Естественно предположить внутреннюю связь между жизнеподобной (перерастающей любую ограниченную в своей определенности идею) смысловой целостностью «Повестей Белкина» и всеохватностью социально-нравственного идеала, обрисовавшегося в «Капитанской дочке». Не в бытийственной ли полноте болдинских повестей обретена освобождающая широта ви́дения, которая затем позволила Пушкину подняться над противоречиями «жестокого века» к идеалу, предполагающему едва ли не чудесное соединение нравственных ценностей духа с материальной силой государственной власти, преображение самой природы государства, превращение человечности в его единственный закон?69 «Модель» этого идеального состояния, открывшегося автору «Капитанской дочки», не коренится ли в особой природе ранее найденного им пути к истине — в жизнеподобности художественного смысла, далекого от всяческой принудительности, раскрывающегося лишь «навстречу нашему собственному раздумью»,70 т. е., говоря иначе, по-своему утверждающего все тот же принцип свободной и естественной связи между людьми?

87

Очевидно, здесь дает о себе знать общий закон движения классической литературы (в развитии русской классической прозы XIX в. он проявился неоднократно). В процессе литературного развития необходимы произведения, которые в известном смысле можно было бы назвать «безыдейными» (или, вернее, как уже сказано, перерастающие любую ограниченную в своей определенности идею), произведения как бы эквивалентные самой жизни в ее непосредственной целостности. Такие попытки сравняться с действительной жизнью, уподобившись ее целостному строю и полноте, становятся затем предпосылками идейности особого рода, свойственной именно классической литературе, идейности, выявляющей недостаточность всех уже существующих общественных идеалов и программ, не позволяющей жертвовать ни одной из необходимых человеку ценностей, ни одной из сторон человеческого существования. Идейность такого рода предполагает поиск гармонии безусловной, идеала всеразрешающего, и потому она тоже несет в себе общее качество классической художественности — бесконечную емкость и подвижность рожденного ею смысла.

Не составляет труда заметить, что в прозе Пушкина общий закон сказался раньше и, может быть, гармоничнее, чем где-либо. Пушкин и в этом отношении оказался первым из русских классиков — первым во всех значениях этого слова.

Сноски

Сноски к стр. 63

1 См.: Венгеров С. Критико-библиографический словарь русских писателей и ученых. 2-е изд. Пг., 1915. Т. 1. С. XIV—XV; Горнфельд А. Г. О русских писателях. СПб., 1912. Т. 1. С. 48—49; Белецкий А. И. Избранные труды по теории литературы. М., 1964. С. 11; Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин: Пушкин и западные литературы. Л., 1978. С. 226; Виноградов В. В. Избранные труды: Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 231; Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 270.