«Повести Белкина» и литературный контекст (стр. 1 )

 

"Повести Белкина" и литературный контекст // Пушкин: Исследования и материалы. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1989. — Т. 13. — С. 63—87.

Электронная публикация:	ФЭБ
Адрес ресурса:	http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/isd/isd-063-.htm

 

63

В. М. МАРКОВИЧ

«ПОВЕСТИ БЕЛКИНА» И ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНТЕКСТ

Вопрос о соотношении «Повестей Белкина» с близким по жанровой природе литературным контекстом — прежде всего с нравоучительной, сентиментальной и раннеромантической прозой конца XVIII — первой трети XIX в. — одна из давних пушкиноведческих проблем. Проблема эта изучена основательно, однако представляется целесообразным рассмотреть ее еще раз под несколько необычным углом зрения. Речь идет о попытке прояснить отличия, разделяющие классику и беллетристику в русской литературе прошлого столетия.

Такая задача может иметь не только историко-функциональный, но и несомненный историко-литературный смысл. Очевидно, что одни литературные явления XIX в. приобрели непреходящее значение, способное сохраняться или даже возрастать в зависимости от меняющихся потребностей времени, другие — сохранили значение сугубо историческое, почти или совсем не влияя на современный поиск духовных ценностей. Это иерархическое соотношение величин и закрепилось ныне в понятиях «классика» и «беллетристика». Но было бы неверно думать, будто такое соотношение отражает лишь логику наших сегодняшних представлений и оценок. Иерархия, ставшая очевидной сегодня, имеет объективные предпосылки в прошлом: различие исторических судеб тех или иных произведений русской литературы определяется принципиальным различием особенностей, реально им присущих, различием художественной природы этих произведений. Иными словами, есть основания считать, что в русской литературе XIX в. существовали два типа словесного искусства, принципиально отличавшиеся друг от друга эстетическими свойствами, социально-культурными функциями и своими историческими судьбами. Ясно, что это были величины, не равные литературным направлениям или течениям. При желании легко убедиться также и в том, что не все произведения писателя-классика приобретали значение классических. Но при всем том это были величины вполне реальные; следовательно, изучение их различий и соотношения не менее важно для понимания литературного процесса, чем характеристика направлений, течений, школ или, с другой стороны, характеристика отдельных творческих индивидуальностей.

О том, что история литературы во многом просто непонятна, если не выясняется взаимодействие между выдающимися художественными созданиями и всей массой второстепенной и третьестепенной литературной продукции, писали С. А. Венгеров, А. Г. Горнфельд, А. И. Белецкий, В. М. Жирмунский, В. В. Виноградов, Ю. Н. Тынянов.1 Подобные же идеи

64

подчас высказывались и позднее.2 Однако ясное осознание поставленной некогда проблемы по-прежнему остается задачей, в значительной степени нерешенной.

Не касаясь вопроса о разграничении классики и беллетристики (вопрос этот сложен и вряд ли может быть решен однозначно), попытаемся выделить для начала наиболее очевидные признаки обеих категорий. Почему классическое литературное произведение обладает безусловной ценностью для многих и притом различных поколений, а беллетристика (или, говоря иначе, литература, которую потомки будут оценивать как беллетристику) отодвигается историей на второй или на третий план? Представляется, что возможность ответа на этот вопрос намечена в одной из последних статей М. М. Бахтина («Ответ на вопрос редакции „Нового мира“», 1970). Бахтин писал: «... если значение какого-нибудь произведения сводить, например, к его роли в борьбе с крепостным правом <...>, то такое произведение должно полностью утратить свое значение, когда крепостное право и его пережитки уйдут из жизни <...> Все, что принадлежит только к настоящему, умирает вместе с ним».3 По-видимому, литературное произведение тяготеет к беллетристике именно в той мере, в какой оно «принадлежит только к настоящему», т. е. замкнуто на чем-то узкозлободневном, не открывающем выхода в «большое время». Этим и обусловлена неизбежность переоценки подобных произведений в позднейшие эпохи, закономерность забвения вчерашних «властителей дум».

Напротив, произведения, входящие в число классических, явственно отличает иной тип отношений со временем — прежде всего способность диалектически соединять злободневное с непреходящим и универсальным. Эта особенность, видимо, прямо связана с другой: в процессе своей «посмертной жизни» классические произведения обнаруживают «огромные сокровища потенциальных смыслов», которые в эпоху их создания «не могли быть раскрыты и осознаны в своей полноте».4 Речь идет о способности поддаваться бесконечным обновляющим переосмыслениям, пробуждающим и высвобождающим эти потенциальные смыслы благодаря «диалогическим встречам» разновременных эпох и культур.5

Иная (хотя и родственная только что отмеченной) отличительная черта беллетристики — ее очевидная подвластность определенному кругу литературных шаблонов.6 Такая подвластность может проявляться по-разному. Она может быть просто эпигонством, зависимостью от стереотипов уже готовых, сложившихся, «отвердевших». Она может означать и участие в еще длящемся процессе «шаблонизации литературного жанра».7 Беллетристика может, наконец, выдвигать и новые идеи или художественные решения. Однако эти идеи и решения обычно таковы, что легко и неизбежно подвергаются тиражированию: беллетристическое новаторство рождает нечто изначально общедоступное и чреватое повторениями.

Совсем иными оказываются в этом отношении сущность и судьба классики. Классическое литературное произведение парадоксально соединяет в себе способность служить всеобщим образцом и уникальную художественную неповторимость. Классика порождает традиции, а не шаблоны, динамику, а не статику. Разумеется, завоевания классики могут «шаблонизироваться» (история литературы содержит многочисленные примеры подобных превращений). Но это именно превращения, означающие «беллетризацию»,

65

т. е. переход классической художественности в иное качество.

Каким же образом, за счет каких ресурсов и возможностей искусства создается художественное содержание, не способное вместиться в рамки любых шаблонов? Или, если рассматривать то же самое в иной плоскости, — художественное содержание, которое может бесконечно обновляться, не искажаясь, но лишь развертывая (в ответ на запросы сменяющих друг друга поколений и эпох) неисчерпаемый внутренний потенциал?

Вряд ли нужно доказывать важность постановки этих вопросов. Но не менее существенна другая, уже методологическая, проблема: откуда следует начинать поиски ответов на них. По-видимому, для решения поставленной задачи наиболее существенны ситуации, в том или ином отношении «пограничные». Очень ценными могут оказаться, например, ситуации превращения беллетриста в классика.8 Не менее интересны такие моменты, когда в пределах известного литературного жанра или рода (т. е. в границах какой-то конкретно обозримой совокупности литературных явлений) отношения между классикой и беллетристикой радикально изменяются или (что, может быть, еще важнее) заново устанавливаются. В ситуациях становления или перелома классика и беллетристика оказываются перед необходимостью самоопределения в отношении друг друга, внутренняя напряженность их взаимодействия в таких ситуациях особенно велика, черты их сходства и различия при этом как бы высвечены. Здесь их легче всего разглядеть.

Ситуация, в которой появились «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.», как раз из числа подобных. «Повести» оказались первым произведением русской прозы, обладающим всеми существенными чертами классического искусства. В то же время нетрудно заметить, что рождались они в активном взаимодействии с разнообразным беллетристическим окружением.

Характер этого взаимодействия достаточно сложен и недаром стал впоследствии предметом продолжительных споров. На протяжении нескольких десятилетий преобладала точка зрения, согласно которой Пушкин осуществлял в «Повестях Белкина» пародийно-полемическое преодоление, по существу даже отрицание, всех уже сложившихся или формирующихся в русской прозе беллетристических традиций.9 Однако с 1960-х годов эта концепция начинает терять своих сторонников, и сегодня уже намного более убедительной представляется другая мысль, получившая отчетливое выражение в работах Д. М. Шарыпкина и В. Э. Вацуро.10 Методологически важная суть этой мысли сводится к тому, что в «Повестях Белкина» Пушкин стремился не к отрицанию шаблонных (или шаблонизированных) форм «низовой» литературы, а к их «воскрешающему» обновлению — в первую очередь к их освобождению от всего устаревшего и к активизации их возможностей, способных удовлетворить новым и более высоким требованиям.11

66

***

И в самом деле, наиболее заметная черта «Повестей Белкина» — их максимальная приближенность к беллетристической тематике и поэтике. «Беллетристичной» выглядит уже сама развернутая здесь система повествования: ведь все прямо рекомендуемые читателю ее субъекты (Белкин и рассказчики отдельных историй) не что иное, как представители «массовой культуры», ее звучащие «голоса». Стереотипны, привычны вовлекаемые в повествование житейские реалии: все это уже освоено «низовой» прозой. Узнаваемо шаблонными предстают поначалу типы героев и героинь. Что же касается сюжетов, то в них на каждом шагу обнаруживаются мотивы, ситуации или детали, как будто аналогичные тем, что уже известны читателю, И первоисточники таких мотивов, ситуаций, деталей, как правило, тоже беллетристические. Ими оказываются «общие места» сюжетного репертуара утвердившихся в современной беллетристике школ. Все это вполне очевидно, и тем важнее очевидность другая, многократно уже отмечавшаяся: именно в сплетении и взаимодействии с беллетристическими шаблонами или, лучше сказать, именно из такого взаимодействия рождается «гениальное новое слово, которого до сих пор совершенно не было нигде и никогда сказано» (Ф. М. Достоевский). Можно полагать, что анализ пушкинских сюжетов (разумеется, в их взаимосвязи с характерами) кратчайшим путем приведет к сущности этого, на первый взгляд не совсем понятного процесса. Нужно лишь определенным образом сориентировать его изучение. До сих пор дело преимущественно сводилось к выяснению того, как преображался отдельный «заимствованный» компонент, попадая в художественную систему пушкинской повести. Речь шла о сходстве и различии данного пушкинского сюжета с тем или иным из его «источников». Представляется более перспективным анализ другого рода, учитывающий все «заимствования» разом, исследующий взаимопересечение «заимствованных» компонентов. В конечном счете должно выясниться их взаимопреобразование в динамическом единстве пушкинского сюжета; тогда внутренний механизм превращений, в процессе которых рождается классическое искусство, раскроется с необходимой наглядностью.