С точки зрения Поливанова, державшегося традиционных взглядов на поэзию, Брюсов - "лжепоэт", но почему он еще и "француз"? В контексте заглавия и жанра "француз" окрашено иронически. Стихотворение Брюсова вроде бы не давало к этому оснований:
Образы тени немой, Может быть, сны темноты
Ночи конца привиденья! Вдруг бытием облекутся,
Брезжит для вас в отдаленьи С хором творенья сольются -
Истина только зарей. Неба, земли и мечты.
Призраки видишь в могиле. Людям о Боге вещая,
Мнишь: это тени луны, Сладок он будет для них,
Ужасом тьмы рождены, С миром небес голубых
Трепетом веток ожили. Чистые гимны сливая.[32]
Переводчик Расина и Мольера[33], мог окрестить Брюсова "французом" в том случае, если он знал об увлечении своего ученика символистами[34] и если к концу января уже прочел статью Михайловского в первом номере "Русской мысли" и был с ним солидарен в оценке новой французской поэзии. Того же 30-го января Брюсов пишет, что на другой день он принес учителю французского "подлинник" и "защищался" (Дневники. С.12). Обратим внимание: после того, как "Образы тени немой..."стали темой пародии, Брюсов отрекается от авторства и решает доказать, что он не сочинитель, а только переводчик. Предъявленный подлинник - это стихотворение Prologue из сборника Jadis et Naguère ("Давно и недавно"), что установить было бы практически невозможно, если бы сам Брюсов не указал на него: "Не помню уже, каким путем попало к мое подражание стихотворению Верлэна: Ce sont des choses crépusculaire... Это видение ночи... etc..."[35]. Темное по смыслу, мистическое произведение Брюсова на самом деле не перевод и даже не подражание Верлену. Стихотворение Верлена простое и ясное: в нем говорится о преображении, которое совершилось в душе лирического героя: "Это явление сумеречное - призраки конца ночи. О, Истина, ты их освещаешь только сиянием рассвета - их, таких бесцветных в омерзительном мраке, что сомнение еще живет в нас: не луна ли рождает этот ужас, который чудится под колыхающимися ветками; вот-вот эти мрачные фантомы обретут плоть и растворятся в окружающем мире, в чудной гармонии солнца и природы; и этот сладостный для человека хор, провозглашающий Бога, вознесет в экстазе чистые гимны к нежному голубому небу"[36].
В тот же день 30-го января Брюсов записал: "Только что сейчас набросал я ответ-эпиграмму. В понедельник распространю ее" (Дневники. С.12). Однако распространять благоразумно остерегся: "Я написал ответную эпиграмму, но показать ее не решился"[37]. Эпиграмма Брюсова: "В моих стихах смысл не осмыслив, // Меня ты мышью обозвал, // И, измышляя образ мысли, // Стихи без смысла написал"[38]. Справедливости ради скажем, что не измыслил образ мысли Брюсова, а он "осмыслил" Верлена до такой степени, что узнать его можно с большим трудом. заметил, что "ранний Брюсов переводит не поэзию, а поэтику. Ему нужно создать на русском языке стиль непонятной словесной вязи, на что-то смутно намекающий; он перенимает этот прием у Маллармэ, а образы, на которых он демонстрирует этот прием, ему безразличны, и он с легкостью заменяет их своими <...>"[39].
4-го марта 1893 года Брюсов делает знаменитую запись, характеризующую 19-летнего поэта как человека честолюбивого, волевого и целеустремленного: "... Талант, даже гений, честно дадут только медленный успех, если дадут его. Это мало! Мне мало. Надо выбрать иное... Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу ее: это декадентство. Да! Что ни говорить, ложно ли оно, смешно ли, но оно идет вперед, развивается и будущее будет принадлежать ему, особенно когда оно найдет достойного вождя. А этим вождем буду Я! Да, Я!" (Дневники. С.12).
Если абстрагироваться от конкретного времени и обстоятельств, то нужно признать, что Брюсов действительно предугадал и ближайшее будущее русской поэзии, и свое место в ней. При частом цитировании этой записи осталось как-то не замеченным, что она очень эмоциональна и в ней чувствуется сильная полемическая нота. Как, например, понять слово "честно"? К кому обращены слова: "что ни говорить (о декадентстве), ложно ли оно, смешно ли" и т.д.?
18-го февраля 1893 г. Брюсов записал: "В гимназии не был. Готовился к реферату по символизму...". 20-го февраля: "Реферат о символизме не состоялся, отложен" (Дневники. С.12)[40]. В литературе об этой работе Брюсова ничего не известно, но ее цель угадывается: защитить символизм и вместе с тем восстановить свою репутацию в глазах товарищей. Предположим, что отложенный реферат был все же прочитан до или, скорее всего, 4-го марта (этот день попадает на субботу - удобный день для внеурочных занятий). Как приняли бы такой реферат одноклассники Брюсова, априори подготовленные к негативному восприятию символизма? Путь в поэзию через декаденство молодые ригористы вполне могли посчитать нечестным, а само декадентство - смешным и ложным. Наперекор этому Брюсов в запальчивости записывает: "честный" путь в поэзию его не устраивает; как ни относиться к декадентству, но за ним будущее, и вместе с ним и вопреки всему он добьется успеха.
22-го марта 93-го года Брюсов приходит к мысли, которая определила все последующее развитие его как символиста: ресурсы старого поэтического языка исчерпаны[41]; для отражения современности необходимы новые изобразительные средства, и найти их можно в символизме. "Что, если бы я вздумал на гомеровском языке писать трактат по спектральному анализу? У меня не хватило бы слов и выражений. То же, если я вздумаю на языке Пушкина выразить ощущение Fin de siиcle! Нет, нужен символизм!" (Дневники. С.13). Примечательно, что в тот же день Брюсов делает большую выписку из статьи З.Венгеровой[42]. 26-го марта еще одна запись: "Купил Poиtes maudits" (Дневники. С.13). Для Брюсова, знавшего о символизме из вторых рук, эссе Верлена о французских поэтах стали откровением. В Les Poиtes maudits ("Проклятые поэты") входили этюды о Корбьере, Рембо, Малларме, Мерселине Деборд-Вальмор, де Лиль-Адане и "Бедном Лелиане", как Верлен называет себя здесь[43]. , часто общавшийся в эти годы с Брюсовым, вспоминал, что эта книга не сходила с его бюро[44]. Верлен ввел в европейскую культуру понятие "maudit" - "проклятые, отверженные" - поэты (впоследствии вообще люди искусства), отмеченные печатью гениальности, как Рембо или Малларме, но не признанные критиками, отвергаемые и гонимые обществом. Брюсов ощущал это состояние "maudit": "Символизм. Страшное слово. Оно одно приводит наших quasi-критиков в состояние какого-то дикого транса, в котором они окончательно теряют соображение и начинают "выкликать" бессвязные [ругательства] проклятия"[45].
1-го марта 93-го года Брюсов записал: "Перевожу Маллармэ и собираюсь снести перевод в редакцию..." 10-го марта: "<...> лично отнес в редакцию "Русского Обозрения" свои переводы из Маллармэ." 26-го марта: "В редакции все хорошо. Соглашаются (на словах) принять, если напишу вступительную статью" (Дневники. С.12-13). .
В архиве Брюсова (ф.386, карт.40, ед.хр.22) сохранился рукописный сборник, предшествовавший, пишет , первому выпуску "Русских символистов", составленный еще целиком из произведений Брюсова и озаглавленный "Символизм: Подражания и переводы"[46]. симов, ссылаясь на тот же архивный индекс, сообщает, что в этой единице хранения имеется проект предисловия под названием "Символизм (подражания и переводы)", но Брюсов, добавляет он, не печатает этого вполне законченного предисловия[47].
"Русское обозрение", с которым начал сотрудничать Брюсов, было издание охранительное, журналу протежировал обер-прокурор синода Победоносцев, сам печатавшийся на его страницах, финансовую поддержку журналу оказывали Александр III и Николай II[48]. После статей Михайловского журнал, нужно думать, был заинтересован в материале на тему, получившую большой общественный резонанс. Этим обстоятельством, по-видимомому, можно объяснить отношение редакции к молодому человеку, "по собственной иницативе,- как пишет , - и без всякой протекции"[49] представившему свои переводы из Малларме. По предложению редакции Брюсов должен был написать вступительную статью. Это требование Брюсов выполнил, был обнадежен и ждал появления журнала: "Русское Обозрение" вышло,- записывает он 22-го июня,- а моих произведений там нет - завтра думаю ехать, чтобы объясниться с ними" (Дневники. С.14). Законченное предисловие, о котором пишет , и есть, вероятно, вступительная статья, заказанная редакцией. В опубликованном фрагменте предисловия Брюсов утверждает: символизм - "живая струя", "возвращение к Божеству души, уставшей от всеобщего отрицания и атеизма"[50]. приводит еще один фрагмент из того же предисловия: задача символизма состоит в том, писал Брюсов, чтобы "приблизить поэзию к современности", т.е. "рисовать мир таким, как он отражается в душе современного человека"[51]. Если первый тезис был совершенно очевидно приспособлен к охранительному направлению "Русского обозрения", то последний плохо вязался с профилем журнала. 24-го июня Брюсов записал: "Вчера был в редакции "Русского Обозрения" и пришел к убеждению, что вряд ли что там выйдет. Да и сам я много виноват, открывши кто я" (Дневники. С.14). "Вряд ли" означает, что слабая надежда на публикацию оставалась; "кто я" следует понимать - поклонник символизма, что не могло не насторожить редакцию: адепты "нового искусства" в направление журнала не вписывались. Брюсов написал явно не то, чего от него ждали, но редакция не хотела терять автора, пишущего на "животрепещущую" тему.
На основе приведенных дневниковых записей Брюсова можно установить время написания рукописного сборника "Символизм: Подражания и переводы" и предисловия "Символизм (подражания и переводы)": март-апрель 93-го года. Заглавия позволяют думать, что Брюсов сдал в редакцию переводы не одного Малларме, но и других французских символистов, и не только переводы, но и подражания.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
