Французский символизм в системе взглядов в долитературный период (стр. 4 )

Как можно видеть, Брюсов не только повторяет фор­мулу Малларме, но и усиливает ее основное положение: задача символизма в о з б у д и т ь д е я т е л ь н о с т ь в о о б р а ж е н и я. Установка на воображение читателя при восприятии поэтического текста у Брюсова выделена определенее, нежели в тезисе Малларме в переводе З.Венгеровой. Такое понимание Брюсовым основополага­ющей концепции "но­вой школы" не случайно, что под­тверж­да­ется другими ис­точ­ни­ками[74].

В черновой редакции статьи "Поль Верлен и его позия", датируемой "между 29 октября и 7 ноября 1893 г."[75], Брюсов писал: "Здесь уже вся система символизма. Изобра­жая едва уловимые настроения, поэт видел недостаточность обычных средств поэзии, и вызывая ряд образов, старается как бы загипнотизировать читателя, внушить ему то или другое настроение."[76] Заметим: Брюсов ставит знак равенства между поэзией Верлена и символизмом. Эта харак­теристика почти текстуально повторяется в предисло­вии "От издателя": "Цель символизма - рядом сопостави­тель­ных образов как бы загипнотизировать читателя, выз­вать в нем известное настроение"[77] (VI, 27).

В 92-93-м годах Брюсов больше других символистов переводил Верлена, и не только потому, что Верлен был "про­ще" Малларме или Метерлинка. Верлен был "ближе": его литературно-эстетическая система по основным стилевым компонентам - лирическому герою, теме, изо­бра­­зи­тельным средствам - сопоставима с системой русско­го чистого искусства. Это генетически родственные систе­мы. Самый яркий представитель русского чистого искусст­ва Фет (Брюсов увлеченно осваивал его в конце 80-х - нача­ле 90-х годов, непосредственно перед знакомством с фран­цуз­ским символизмом[78]), импрессионистически, как пишет , психологизировал природу, но остановился на границе, за которой начинается растворение природы в переживании. За эту границу переходит Верлен, за Верле­ном несколько шагов делает и Брюсов[79]. Влияние Фета на Брюсова отметил Вл.Соловьев сразу после выхода первого выпуска "Русских символистов", назвав, правда, некоторые стихи Брюсова "невольной пародией на Фета."[80] ­зий также полагает, что Фетом "внушены" стихотворения "Звездное небо бесстрастное…", "Мрачной повиликой по­рос­­ли кресты…"[81] Фетовско-верленовская лирика не случай­но стала для Брюсова стилеобразующей константой этого периода.

Брюсов рассматривает символизм как систему, в которую допускаются "поэты, нисколько не считавшие себя последователями символизма", но которые "невольно приб­ли­жа­лись к нему, когда желали выразить тонкие, едва уло­ви­мые настроения" (VI, 27). К числу таких поэтов, "бессоз­нательных символистов" (Фофанов "всегда был бессозна­тель­ным символистом"[82]), Брюсов относил и себя: "Согласно моим взглядам, например, так<ое> стих<отворение>, как "Мы встретились с нею случайно" (Выпуск 1), принадлежит новому направлению поэзии <…>"[83]. Именно такое толко­вание символизма позволило дать подготовленному совмест­но с А.Лангом сборнику название "Русские символисты".

Брюсов дифференцирует понятия "символизм" и "декадентство", рассматривая последнее как крайнее прояв­ление новой поэзии. В черновой редакции статьи "Поль Вер­лен и его поэзия" Брюсов намеревался посвятить выяс­не­нию и разграничению этих понятий "особый раз­дел"[84]. Разделительную линию он проводит в предисловии "От издателя". Ядро символизма - верленовская поэтичес­кая сис­тема, "неискаженный символизм"[85]. Вследствие об­щей задачи "символизм и декадентство часто сливаются, но этого может и не быть" (VI, 27). Декадентство, как и симво­лизм, "гипнотизирует" читателя, но использует для этого иные изобразительные средства - "странные, необык­новенные тропы и фигуры" (VI, 27). Три стихотворения - "Из Метерлинка" и две обработки соне­тов Малларме - по этим признакам представляли образцы декадентской поэзии. Это - "искаженный" символизм, его "внеш­нее добав­ление", который не составляет в нем "необходи­мого элемента" (VI, 27).

Еще в конце 93-го года Брюсов не отдавал симво­лизму "особого предпочтения", не считал его, "как это дела­ют увлекающиеся последователи поэзии будущего", но по­ла­гал, что и символизм "имеет свой raison d’être”[86] (VI, 27). В ноябре 95-го года Брюсов писал: "Тогда, два года тому на­зад, я верил в другие поэтические школы; я хотел, чтобы они развивались дружно, как сестры; другими словами, я желал, чтоб символизм вошел, как составной элемент, в еди­ную п о э з и ю <...>"[87]. , комментируя преди­словие "От издателя", говорит о скромности или даже ро­бос­ти, с которой впервые выступает будущий мэтр русского символизма[88]. Если исходить из принятой точки зрения на молодого Брюсова как человека, решившего стать во главе "новой поэзии"[89], основанием чему служит запись от 4-го марта, то нужно согласиться с . Но не скром­ность и не робость, а система взглядов Брюсова на симво­лизм определила тональность его первого выступле­ния. Это была отнюдь не радикальная система: "Меня упре­кали в том, что я хочу эксплуатировать внимание публики <к> символизму - но клянусь, у меня никогда не было этой мыс­ли. <…> да и первый выпуск показывает, что я вовсе не стре­мился писать непр<еменно> необыкновенные вещи"[90]. Когда через 20 лет после выхода первого выпуска "Русских символистов" Брюсов написал, что критики "насильно навя­зали мне роль вождя новой школы"[91], то в его словах не было искажения истины. В конце 93-го года Брюсов дейст­вительно еще не ощущал себя вождем русского символиз­ма.

Таким образом, увлечение французским символиз­мом приводит Брюсова к пониманию символизма как литера­турно-эстетической системы, с помощью художест­вен­ных средств которой только и можно выразить ощуще­ния конца века; освоение новой системы шло в двух направлениях: через перевод поэзии и "перевод поэтики"; новая лите­ратурно-эстетическая система, как она сложилась у Брю­сова к концу 93-го года, представляла собой комбина­цию, с одной стороны, системы французского символизма, с дру­гой - русского чистого искусства. По существу она являла со­бой систему уже не французского, а р у с с к о г о сим­во­лизма; выход в свет в феврале 1894 года (См.: Дневники. С.16) первого сборника "Русские символисты" завершал долитературный период творчества Брюсова и открывал новую страницу русской лирики.

 

[1]Термин . См.: Д.Максимов. Брюсов. Поэзия и пози­ция. Л. 1969. С.19. В дальнейшем: Максимов 1969. См.также: Д.Мак­симов. Русские поэты начала века. Брюсов. Поэзия и пози­ция. Л. 1986. С.16. В дальнейшем: Максимов 1986.

[2] Книга о русских поэтах последнего десятилетия. СПб. - М. 1909. С.63. Текст этой факсимильной автобиографической за­метки Брюсова частично перепечатан в: I, 566.

[3]Брюсов // Русская литература XX в. 1900-1910. Т.I. М. 1914. С.107. В дальнейшем: Автобиография.

[4] . Л. 1940. С.36. В дальней­шем: Максимов 1940.

[5] Дневники: 1891-1910. М. 1927. С.153. В дальнейшем в текс­те указывается: Дневники и стр.

[6] Из моей жизни. Моя юность. Памяти. М. 1927. С.76. В дальнейшем: Из моей жизни.

[7]См.: Полн. собр. соч. в 24 тт. М. 1914. Т.18. С. 213-214.

[8]См.: Из моей жизни. С.123. Брюсов знал киевское издание: Макс Нордау. Вырождение. Пер. с немецкого В.Генкина. Киев, 1893. Цензурное разрешение 2 ноября 1893г. Эта книга с пометками Брюсова сохранилась в его библиотеке. См.: Лит. наследство. Т.98, кн.1. С.689. прим.14. На нее же Брюсов ссылается в статье "Апология символизма". См.: "Апология символиз­ма" Брюсова и его эстетические взгляды 90-х годов"// Уч. зап. Ленинградского пед. ин-та им. М.Покровского, 1940. Т.IV, вып. 2. С. 264. В дальнейшем: "Апология символизма" Брюсова.

[9]См. приписку Брюсова к его стихотворению "Из Римбо". // Лит. наследство. Т.27-28. С.486.

[10]Лит.наследство. Т.98. кн.1. С.685.

[11]См., например, оценку Михайловского в наброске статьи "Симво­лизм": это человек, "безнадежно погрязший в старом", его "писа­ния" недостаточно влиятельны, его "сетования о западных симво­листах глупы" и т.д. См.: Максимов, 1940. С.16. Еще резче отзыв о Михай­ловском в том же черновике письма : "Писа­ния Михайловского за последнее время недостойны внимания <?> - его статьи о западн<ых> симв<олистах> - глупы, о Ницше жал­ки, о "Молодой поэзии" смешны. <…> Каковы бы ни были его заслу­ги в прошлом, но раз теперь он ничтожен, раз он не хочет идти вперед [а упорно отстаивает ре<акционное?>], раз его идеалы не в будущем, а в прошлом - он достоин одного - презрения. [Михайловский, может быть, был очень почтенным писа­те­лем, но теперь он ничтожество и при том"// Лит. наследство. Т.98, кн.1. С.686, прим.7. Позже отношение к Михай­ловскому не изменилось, но стало менее эмоциональным и более ироничным. Ср. едкое замечание о "хронических юбилеях Михай­ловского" в письме к 1902 года. // Лит.наследство. Т.27-28. С.285.

[12] Русское богатство. 1893, No 2. С. 57. "Бляга" от фр. "blaguer" - хвастать, бахвалиться.

[13] Михайловский и современная ему критика использовали понятия "символист" и "декадент" как лексические эквиваленты.

[14] Русская мысль. 1893. No 1. С.168.

[15] Русская мысль. 1893. No 4. С.185.

[16] Брюсов в автобиографических записях, письмах, вос­по­ми­наниях современников. М. 1929. С.84.

[17] Там же.

[18] Бунин .соч. в 9 тт. Т.9. М. 1967. С.221. Любопытно, что в дореволюционном собрании сочинений Бунина вместо "мос­ков­ских "декадентов" было: "тогдашних модернистов, "дека­ден­тов". // Бунин . Собр .соч. в 6 тт. Т.6. Петроград. 1915. С.307. При переиздании воспоминаний о Чехове Бунин, сделав эту заме­ну, прозрачно намекнул на самого известного "московского дека­дента" - Брюсова.