Французский символизм в системе взглядов в долитературный период (стр. 1 )

 

Французский символизм в системе взглядов в долитературный период

 

 

ФРАНЦУЗСКИЙ СИМВОЛИЗМ В СИСТЕМЕ ВЗГЛЯДОВ В.Я.БРЮСОВА В ДОЛИТЕРАТУРНЫЙ ПЕРИОД

 

Долитературный период[1] творчества Брюсова охва­ты­вает продоложительное время, здесь же он рассматри­вается в границах осень 1892 - осень 1893 гг.: от знакомства Брю­сова с французским символизмом до сдачи в цензуру пер­вого выпуска "Русских символистов".

Начало знакомства с французским символизмом Брю­сов относил к началу 90-х годов[2] или "около 1890-го года"[3]. полагает, что его следует отнести к бо­лее позднему времени[4]. В ноябре 1895 года, отвечая на вопрос корресподента газеты "Новости" о том, как он при­шел к символизму, Брюсов сказал: "<...> когда в газе­тах на­ших проскальзывали сведения о новом движении среди поэтов Франции, я с жадностью набрасывался на эти случайные заметки, и первым поэтом из числа символистов, с которым я познакомился, был Поль Верлэн. <...> Впоследствии поя­вилась статья Венгеровой, из которой русское общество уз­на­ло более подробные сведения о французских декаден­тах..."[5]. В автобиографической повести Брюсов писал: "<...> в литературе пошел слух о фран­цузских символистах. Я читал о Верлэне у Мережковского же ("О причинах упад­ка"), потом еще в мелких статьях. Наконец, появилось "Entartung" Нордау, а у нас статья З.Венгеровой в "Вест­нике Европы". Я пошел в книжный магазин и купил себе Верлэна, Маллармэ, А.Римбо и несколько драм Метерлинка. То было целое откровение для меня"[6].

Книга Мережковского "О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы" вышла в свет в начале 1893 года, судя по рецензии на нее ­лов­ского во втором номере "Русского богатства" за тот же год. Почерпнуть из нее Брюсов мог немногое: недоброже­ла­тельный отзыв Золя о "так называемых сим­волистах"; о Вер­лене только то, что это немолодой человек, "сильно помятый жизнью, с чувственным "лицом фавна"[7] и т.п. Очень популярная в России книга М.Нордау "Entartung" ("Вырождение") вышла на немецком языке в 1892 году, русский перевод - в 1893 в Киеве и Петербурге[8], Брюсов мог познакомиться с ней в лучшем случае в конце 1893 года. В девятом номере "Вестника Европы" за 1892 год публикуется статья З.Венгеровой "Поэты-символисты во Фран­ции". Ее Брюсов знал уже в сентябре-ноябре 1892 года[9]. В том же списке из автобиографической повести упоминаются и какие-то "мелкие статьи".

В 1893 году Михайловский опубликовал три статьи о французском символизме и его "русском отражении". Первую - в январском номере "Русской мысли". Поводом для нее послужила упомянутая крайне тенденциозная книга Нордау, в которой французский символизм изображался как явление эстетически несостоятельное, а французские символисты - нравственно и умственно неполноценными. Вто­рую - в февральском номере "Русского богатства" - "Русское отражение французского символизма". Третью - в апрельском номере "Русского богатства" (продолжение темы первой статьи). Каждая из них больше двадцати журнальных страниц. Осенью 1895 года Брюсов набросал письмо : "Когда два года назад я и мой друг выступали в первом выпуске "Русских символистов", мы стояли еще в пустоте". В зачеркнутом фрагменте того же письма говорилось: "В русской литера­туре о символизме еле-еле знали. Была напечатана дельная статья З.Венгеровой (составленная, видимо, главным об­разом, по Нордау) и несколько пустых заметок Михай­лов­ского"[10].Из текста письма очевидно, что речь идет о статьях Михайловского, появившихся в 1893 году. Брюсов называет их "пустые заметки": "пустые" - оценка содержания, "за­мет­ки" в этом контексте не определение жанра, а дополни­тельная уничижительная характеристика статей как незна­чи­тельных, не стоящих внимания и т.п.. Зная неприяз­нен­ное отношение Брюсова к Михайловскому, сложившееся к осени 1895 года[11], можно предположить, что, говоря о "мелких статьях", он имел в виду не объем, а содержание, т.е. загадочные "мелкие статьи" - то же, что и "пустые за­мет­ки".

С января 1893 года и до конца жизни одной из главных задач Михайловского-критика станет компромета­ция французского, а затем русского символизма. Вслед за Нордау Михайловский выставлял символизм явлением психопатологическим и шарлатанским.: "Символизм слага­ется из умственной и нравственной дряхлости, доходящей, по мнению некоторых, до психического расстройства, затем и шарлатанства, непомерных претензий и того, что францу­зы называют блягой".[12] Вопреки Нордау, Михайловский полагал, что не все символисты или декаденты[13] были су­щест­вами болезненными, умственно и физически рас­слаб­лен­ными, а сочинения символистов - излияниями ду­шев­но­больных. Можно ли считать, писал он, "продуктом вы­рож­дения" Метерлинка - "здоровенного фламандца с ши­ро­кими плечами, румяными щеками, хорошим аппе­титом, любящего физические упражнения, <…> логи­чески мысля­щего и надлежащие слова в надлежащем случае употребля­ющего?"[14] Нордау напрасно зачисляет Ме­тер­линка в "исте­ри­ки" и "идиоты"[15].

В сознании современников под влиянием Михай­ловского складывался типаж символиста. В упомянутой выше газете "Новости" находим такое описание: "Я видел живых символистов… Ничего - люди, как люди. Я почему-то ожидал увидеть "эфиопов, видом черных и как уголья глаза" - ничуть не бывало. Молодые люди, здоровые, сильные, бодрые, веселые. Глаза так и блестят энергией…"[16] Описывая Брюсова, корреспондент сообщает: "По сложе­нию крепыш. Здоровый цвет лица <…> разговаривает на языке общепринятом <…>"[17] Отзвуки созданного Михайлов­ским образа декадента слышатся и в характеристике Че­хова в передаче Бунина: "Про московских "декадентов", как тогда называли их, он однажды сказал: "Какие они дека­денты, они здоровеннейшие мужики! Их бы в арестантские роты отдать…"[18] Брюсов, зная отношение общества к симво­лис­там, сознательно эпатировал знакомых: "Показывали меня, как редкостного зверя, домашним Иванова. Я выде­лывал все шутки ученого зверя - говорил о символизме, декламировал, махал руками (признак оригинальности)…" (Дневники. С.19).

В архиве Михайловского сохранились адресованные ему письма молодых современников. Один из них писал, что сочинения критика для него, как и для огромного большинства людей его возраста, были энциклопедией общественных наук, что они на них воспитывались и что своими убеждениями они обязаны Михайловскому. Другой молодой человек говорил о моментах "просветления, какие я и мои товарищи студенты <...> переживали, зачитываясь Вашими сочинениями". И продолжает: "И этими светлыми минутами я, как и вся молодежь того времени, обязана Вам, дорогой учитель!"[19] рассказывает, что, когда в 19-м или 20-м году, то есть спустя 15-16 лет (!) после смерти критика, он прочитал "Котика Летаева" Андрея Белого и написал для себя разбор романа, то в нем "сохранилось немало от прежних предубеждений, восходящих в конеч­ном счете к статьям о декадентах и его единомышленников"[20].

В период знакомства с французским символизмом не избежал влияния Михайловского и Брюсов. В статье "Поль Верлен и его поэзия" Брюсов, мотивируя свое обра­щение к творчеству французского символиста, писал, что Верлен "обладает действительно значительным дарова­нием", чего не отрицает "никто из критиков", даже такой "убежденный враг символизма, как Макс Нордау". Верлен "составляет одно из отрадных исключений среди символис­тов, мис­тиков, инструменталистов и последователей других подоб­ных школ. Известность всех этих Маллармэ, Гилей, Пелада­нов основана на простом любопытстве, которое возбуждают их странные творения; - Верлена же уважают за его талант <…>"[21] Из критиков ко времени, когда Брюсов завершил статью, о Верлене писали З.Венгерова[22] и не менее, чем Нордау, убежденный враг символизма Михайловский, который назвал поэта самым талантливым из писателей, причисляемых к символизму, и не только самым талантли­вым из них, а и действительно талантли­вым[23]. Все остальные символисты, в том числе Малларме, Пеладан, Гиль, были объектом глумливой критики Михай­ловского на страницах двух номеров "Русской мысли" за 1893 год. Сделав исклю­чение для Верлена, Брюсов позво­ляет себе пренебрежи­тельное "всех этих" по отношению к другим символистам, явно подстраиваясь под тон, заданный Михайловским. Од­нако не только желание увидеть свою статью опублико­ванной заставило Брюсова взять такой тон[24]: с детства воспитанный в "духе позитивизма"[25], он мог еще и в начале 94-го года считать "творения" многих символистов "стран­ными" и искренне разделять точку зрения Михайловского. Стена, воздвигнутая критиком между читателями и симво­листами, разрушалась в сознании Брюсова по мере форми­ро­вания его собственной концепции символизма и оконча­тельно рухнула осенью 95-го года, доказательством чему служит его инвектива в адрес Михайловского, приведенная ранее, и мимоходом брошенная фраза об идиотах, пишущих рецензии в "Русском богатстве"[26]. Заметим, что все резко отрицательные оценки критика оставались в бума­гах Брюсова, но близкому окружению они были извест­ны: "Он идиот!"[27] Однако в 93-м году Михайловский "ничтожеством" и "идиотом" не был. Более того, его статьи стали для Брюсова не только важным источником по французскому символизму, но во многом определили его отношение к "новой поэзии". Как иначе объяснить слова Брюсова о Михайловском, почтенном писателе, и о его заслугах в прошлом.

16-го декабря 1892 года Брюсов записал: "В гимна­зию не пошел, а все утро переводил из Верлэна (поэта-символиста)" (Дневники. С.10)[28]. С 14-го декабря 1892 года по 1-е января 1893 Брюсов перевел сразу 12 стихотворений Верлена[29]. По-видимому, один из этих переводов Брюсов показал преподавателю французского языка, назвав его, правда, "своим стихотворением", тот - директору гимназии . 30-го января 1893 года Брюсов записы­вает: "... Событие в гимназии. <…> Конец классов. <...> Входит хладно Лев и подает записку. Читаю: пародия на мое стихотворение" (Дневники. С.11). "Событие" настолько запало в память, что спустя почти десять лет Брюсов вспомнил о нем еще раз: "[Однажды] когда мы все толпи­лись после урока, неожиданно входит , ищет меня глазами, находит и подает мне бумагу. <...> И исче­зает. Я развертываю. Это был стихотворный же ответ мне: "Покаянье лжепоэта-француза"[30]. И еще через десять лет Брюсов упоминает о пародии в Автобиографии, но здесь он называет ее "шутливым" посланием в стихах"[31]. Действия , как можно заметить по этим записям Брюсова, были рассчитаны (очевидно, в педагогических целях) на то, чтобы пародию прочли и одноклассники Брю­сова. Вне зависимости от степени остроумия пародия долж­на была вызвать у них злорадное веселье.