Текстовые и дискурсные параметры литературного нарратива (стр. 4 )

Очевидно, что в приведенном фрагменте доминирует точка зрения персо­нажа. Точка зрения нарратора реализуется здесь только во фразеологическом плане (он является «анонимным» субъектом повествовательного монолога), но восприятие и впечатление (оценка) принадлежат действующему лицу (он – субъект восприятии и оценки, переживания). Об этом свидетельствует и анафо­рическая инверсия: птица сначала вводится местоимением (als er sie sah), а за­тем – именем нарицательным с определенным артиклем (die Taube). Повество­ватель (нарратор) описывает только то, что видит персонаж, т. е. в тексте осу­ществляется внутренняя фокализация (по Ж. Женетту). Благодаря выстроенной таким образом перспективе, описание становится ключевым моментом повест­вуемой истории. И хотя в этой точке повествования происходит замедление времени (явление ретардации: время повествования превышает время действия) или даже его остановка с помощью «кинематографического» приема «стоп-кадра», напряжение достигает своего пика. Описание приобретает статус клю­чевого момента повествуемой истории, или события.

Нарративный и анарративный дискурсы, несмотря на множество их кон­фигураций, связаны в литературном прозаическом тексте инклюзивными от­ношениями, создающими единство и целостность его речевой и смысловой структуры, подчиненной некой «коммуникативно-прагматической стратегии» автора, или «прагматической перспективе» словесно-художественного произ­ведения. Подчиненность разнородных с точки зрения реализуемых коммуника­тивных стратегий отрезков литературно-повествовательного текста общим «правилам» нарративного дискурса достигается выраженным присутствием в нем некоего медиума, некоей опосредующей инстанции (или опосредующих инстанций), стоящей (стоящих), с одной стороны, между изображаемой дейст­вительностью и автором, а с другой – между изображаемой действительностью и читателем (P. Lubbock, 1957; N. Friedmann, 1967; К. Friedemann, 1969; F. К.Stan­zel, 1965 и др.).

Опосредованность как таковая имеет достаточно сложную структуру, так как предполагает наряду с актом передачи нарративной информации о фикцио­нальной действительности акт восприятия этой действительности.

Современные нарративные типологии исходят (с разной степенью детали­зации) из трех следующих критериев нарративности:

1. Критерий выявленности повествователя в тексте связан с грамматиче­ской формой его выражения, а именно с показателем лица, от которого ведется повествование (1-е или 3-е лицо). Следует, однако, отметить, что презумпцией речи вообще является наличие говорящего субъекта, иными словами: за любым повествованием стоит первое лицо, даже если оно в нем не обозначено. По­этому более точным было бы выражение «повествование о 3-м лице» (а не «от 3-го лица»).

2. Критерий повествовательной перспективы связан со степенью охвата повествователем повествуемого мира. Неограниченная повествовательная пер­спектива характеризуется «всеведением» повествующей инстанции, которая способна проникать во все сферы повествуемого мира, располагая более об­ширным знанием, чем любая из его фигур. При этом в речевом аспекте «всеве­дущий» повествователь может быть как выявленным (с помощью местоимения 1-го лица), так и невыявленным.

Ограниченная повествовательная перспектива связана с некоторой «точ­кой зрения», которая определяет отбор нарративной информации, оставляя за рамками повествования то, чего не могут знать ни рассказчик, ни персонаж. И в этом случае повествователь может быть как выявленным, так и невыявленным.

«Субъектная узость» ограниченной повествовательной перспективы пре­одолевается при введении в повествование не одной, а нескольких «точек зре­ния». Кроме того, в рамках одного текста повествователь может переходить от позиции всеведения к какой-то точке зрения. В этом случае можно говорить о вариационной (непостоянной) повествовательной перспективе.

3. Критерий модуса предполагает разграничение субъектов восприятия (сознания) и речи, которые совпадают в том случае, если повествующая и пове­ствуемая инстанции идентичны и тождественны, но различаются, если повест­вующая и повествуемая инстанции неидентичны. Однако, даже в условиях идентичности субъекта речи и рефлектора (т. е. субъекта восприятия) последние могут не быть тождественны друг другу, что характерно, например, для субъ­ектно-повествовательной стратификации автобиографического дискурса, в ко­тором между «Я» повествующим и «Я» повествуемым существует временнáя дистанция.

Теория повествователя в любом из ее видов отражает центральную про­блему нарративного дискурса, а именно проблему перспективации как фокуса преломления повествуемой действительности сквозь призму определенной точки зрения ( Нарратология. М., 2003; Petersen J. H. Erzählsysteme: eine Poetik epischer Texte. Stuttgart; Weimar, 1993). Именно перспективация обеспе­чивает структурно-смысловое единство повествовательного текста как инклю­зивной конфигурации нарративного и анарративных дискурсов. В конечном счете перспективация как принцип отбора, переработки и презентации художе­ственного (или жизненного) материала и как выбор «точки зрения» является функцией образа автора как интенциального, креативного начала повествова­тельного дискурса, но также и функцией образцового (по У. Эко) читателя, ко­торый, опираясь на расставленные автором в процессе вербализации нарратив­ной текстовой конструкции «вехи» (средства прагматического фокусирования), идентифицирует эти точки зрения в процессе чтения текста.

Наряду с пониманием нарративности как опосредованности в нарратоло­гии было выработано еще одно понимание нарративности, которое сфокусиро­вало внимание, прежде всего, на структуре изображаемого объекта – на собы­тии. Интерпретация нарративности как событийности заслуживает внимания, так как выдвигает на передний план понятие «событие», ставшее в последние десятилетия одним из центральных концептов гуманитарной мысли (Арутю­нова Н. Д Язык и мир человека. М., 1999. С. 507-519). Общая теория события находится в стадии разработки, а существующие подходы к его научному анализу как кате­гории повествовательного текста сводятся к следующим трем:

1) Событие рассматривается как минимальная нарративная единица или мотив (Martinez M., Scheffel M. Einführung in die Erzähltheorie. München, 2002). В этом случае событие является элементарной единицей сюжета и фиксирует всякие изменения состояний – намеренные (действия персонажей) или ненаме­ренные (явления и процессы), а также сами состояния и свойства. События ин­тегрируются в сюжет на основе отношений детерминации, которые продикто­ваны либо логикой художественного мира, либо логикой повествования
(Томашевский литературы. Поэтика. М., 1996).

2) Событие отождествляется с самим сюжетом как глобальной структу­рой повествовательного текста. Такой подход был обоснован , определившим событие как «перемещение персонажа через границу семанти­ческого поля». В структуру события включаются некое пространство (топос), определяющее расстановку персонажей в художественном мире и вследствие этого являющееся средством выражения других, непространственных, отноше­ний текста, семантическая граница, которая делит топос художественного тек­ста на комплементарные подпространства и нарушение которой рассматрива­ется как отклонение от узаконенного и потому привычного, ожидаемого поло­жения дел, и, наконец, подвижный персонаж, который совершает действие, на­правленное на преодоление запрета – пересечение этой семантической гра­ницы ( Об искусстве. СПб., 1998. С.224).

3) Событие представляется как элемент нарратива, фиксирующий некое изменение, которое претерпевает субъект (актор, нарратор) и которое влияет на дальнейшее развитие фабулы.

В силу абсолютного антропоцентризма художественного текста все его элементы имеют отношение к субъекту (акторам и нарратору), а сам текст представляет собой воплощенную творческую энергию своего создателя, на­правленную на «вненаходимого третьего» (выражение ). Иными словами, любое действие, явление, процесс и т. п. обладают в художественном повествовательном тексте потенциальной событийностью. Поэтому необхо­димо определить дополнительные релевантные признаки, концептуализирую­щие событие в художественном нарративном тексте. К таковым относятся ре­левантность, консеквентность и функциональность (Дымарский М. Я. Про­блемы текстообразования и художественный текст. На материале русской прозы XIX и XX веков. М., 2001. С.178-179).

Теория события как засвидетельствованного релевантного для субъекта изменения применительно к литературному нарративу примиряет традицион­ный и структуралистский взгляды на специфику литературного нарратива, «со­бытийная полнота» которого заключается в его двуединой природе – в «несли­янном» единстве «рассказываемого события» и «события рассказывания» (М. Бахтин).

Литературность представляет собой признак (или свойство) высказыва­ния (текста), относящий (относящее) это высказывание (текст) к литературному дискурсу или, если использовать традиционный термин, литературе. Литера­турность имеет, по крайней мере, два аспекта − конститутивно-типологический и аксиологически-нормативный ( Фигуры: в 2 т. М., 1998. Т.2.; Тюпа литературного произведения. Вопросы типологии. Красноярск, 1987).

В конститутивно-типологическом аспекте литературность характери­зует те или иные речевые высказывания (тексты) как частные манифестации литературного дискурса с его специфическими (на данном историческом этапе) особенностями, неким общим фондом свойств, форм организации и приемов членения.

В аксиологически-нормативном аспекте литературность предстает в виде определенной, исторически изменчивой системы эстетических оценок или кри­териев. Аксиологически-нормативный аспект относится к области литератур­ной эстетики и литературной критики, занимающихся исследованием причин, по которым тот или иной литературный текст становится эстетическим объек­том или, наоборот, перестает быть таковым.