Текстовые и дискурсные параметры литературного нарратива (стр. 9 )

Связь между предложениями в приведенном фрагменте осуществляется на основе ассоциаций, что находит выражение в нарушениях тема-рематиче­ской прогрессии. Первые два предложения связаны анафорически через повтор auch, следующие два – через повтор второго компонента сложного слова –sprache, устанавливающий тождество между сновидением и воспоминанием (Traumsprache. Vergangenheitssprache…). Связь следующего предложения с левым контекстом осуществляется через предложную группу aus dem Schacht, содержащую метафору сна как узкого вертикального пространства, из которого героиня пытается выбраться. Головная боль отдается во сне скрежетом (Geklirr in meinem Kopf), который ассоциируется со скрежетом оружия (das Klirren von Waf­fen). Этот звук напоминает Медее военные игры колхов (ihre Kampfspiele in unserem Innenhof). Головная боль и жажда заставляют ее открыть глаза (Durst. Ich muss aufwachen. Ich muß die Augen öffnen…). И как это бывает при пробуждении, Медея не сразу понимает, где она находится: то ли во дворце своих родителей в далекой Колхиде, то ли в лачуге на окраине Коринфа (…wo bin ich, da war doch kein Feigenbaum, da stand doch mein geliebter Nußbaum…). Вид смоковницы в окне лачуги будит воспоминания о покинутой родине, образ которой концентрируется в образе орехового дерева, что росло под окнами ее комнаты (Hast du gewußt, daß man sich nach einem Baum sehnen kann, Mutter…). Ассоциативный принцип связи составляет суть автокоммуникации, формой которой является внутренняя речь. Те отрезки повествования, в которых реализуется ассоциативная связь, замедляют движение сюжета. Главная функция техники «потока сознания» состоит в психологизации повествования, что означает, с одной стороны, деконструкцию мифологических образов и мотивов (процесс демифологизации), с другой – их мифопоэтическое преобразование (процесс мифологизации), ведущее к созданию авторской версии мифа, к артикуляции в тексте его (авторских) представлений о месте человека в мире.

Анализ показал, как стратегии неомифологизма, характерные для литературы ХХ-ХХI в. в., творчески претворяются в конкретных литературно-повествовательных текстах, обнаруживая как общие тенденции (например, тенденцию к психологизации повествования за счет использования форм внутренней речи), так и индивидуальные способы их реализации в тексте (например, различные способы тема-рематической инверсии).

Заключение

Сегодня ни у кого не вызывает сомнений, что текст, тем более текст художественный, как объект изучения настолько сложен, что исчерпывающе описать и объяснить его с помощью какой-то одной, пусть даже очень изощренной, исследовательской модели – задача, практически невыполнимая. Тем не менее, появление новых объяснительных моделей текста способствует умножению наших представлений о нем как об объекте исследования.

На настоящем этапе научного знания наибольшим эвристическим потенциалом обладает модель текста, опирающаяся на понятие дискурс, которому принадлежит особое место в современном гуманитарном знании. Обращение лингвистики последних десятилетий к понятию «дискурс» свидетельствует о смене ее приоритетов, в частности, о все более явственном переходе от «внутренней» к «внешней» лингвистике и связанном с этим росте интереса к исследованию функционирования языка в разных областях жизни языкового сообщества, взаимодействия языковой и социальных практик, роли языка в развитии и становлении языковой личности и языкового коллектива.

В целом сегодня можно говорить о трех основных аспектах дискурса, которые являются основой для его определения. Эти аспекты описывают дискурс, во-первых, как текстообразующую стратегию освоения мира, во-вторых, как когнитивно-тематическое межтекстовое пространство, объединяющее в нечеткое множество рассеянные в социуме тексты, и наконец, в-третьих, как когнитивно-коммуникативное событие, понимаемое как процесс создания и рецепции текста и включающее, таким образом, участников коммуникации (адресанта и адресата) и сам текст.

Во всех трех аспектах дискурс рассматривается в связи с текстом, являющимся как результатом, так и источником дискурсивной деятельности участников коммуникации. Поскольку в случае с художественной коммуникацией его участники (автор и читатель) разделены во времени и пространстве и генезис, и рецепция текста осуществляются в режиме автокоммуникации. Автор исходит из своих представлений об адресате создаваемого им текста: для него это не реальное лицо (лица), а некий идеальный образ или, если пользоваться выражением У. Эко, «образцовой читатель». Осуществляя свою, авторскую, дискурсию, продуктом которой является текст, автор закладывает в него интерпретационную программу для реального читателя. При этом он исходит из своих собственных представлений об адресате и его внутреннем мире. Читатель, в свою очередь, прочитывает текст на основе своих интерпретационных гипотез по поводу внутреннего мира текста, внутренних миров автора и своего внутреннего мира, как его видит автор. Только в процессе читательской автокоммуникации, стимулируемой текстом, а значит, в сотворчестве с автором, возможно эстетическое переживание прочитанного – состояние, при котором читатель перестраивает свой внутренний мир под влиянием прочитанного, освобождаясь от навязываемых ему разнообразными социальными и дискурсивными практиками ролей и идентичностей и испытывает переживание полноты своего присутствия в мире.

Исходя из сказанного можно утверждать, что текст представляет собой центральное звено дискурса или, наоборот, дискурс может быть определен как «текст в развитии» (). Текст и дискурс не являются антиподами, они образуют динамическое единство. Осмысление текста в системе дискурса (а не в оппозиции к нему) дает основание говорить о его потенциально открытом характере, или дискурсивности (т. е. способности порождать читательскую дискурсию).

Исследование литературного нарратива как текста с позиций когнитивного и дискурсивного анализа позволяет по-новому взглянуть на его специфические характеристики и категории, выделить и описать те из них, которые служат основой для взаимодействия субъектов литературно-художественной коммуникации, понимаемого как процесс смысловой и коммуникативно-прагматической «разгерметизации» текста при его одновременном выходе в дискурс.

В дискурсном поле литературного нарратива действуют различные текстообразующие стратегии и различные модусы формирования идеалогических (смысловых) позиций (взглядов и убеждений), обладающих значимостью как для индивида, так и для определенного коллектива. В этом смысле любой литературно-повествовательный текст являет собой полидискурсное образование, так как отражает множество контраверсийных позиций и способов их представления.

Вместе с тем, каждый литературно-повествовательный текст является интердискурсным образованием, так как воспроизводит и усиливает позиции, релевантные для целого ряда текстов, что позволяет объединять последние в нечеткие множества, или дискурсные формации.

Исторически, культурно и социально позиции адресата и адресанта речевого высказывания (текста) совпадают не полностью (либо вообще не совпадают). Это значит, что в каждом конкретном коммуникативном событии в фокусе внимания могут оказаться не центральные, а периферийные для данного текста или даже анахроничные ему, но актуальные для читателя дискурсы. Тем не менее при опоре на языковую основу текста его интердискурсивная интерпретация позволяет выявить те взаимосвязанные элементы текстовой структуры, которые являются авторскими артикуляциями определенных дискурсов как особых способов видения и представления окружающего мира или какого-то из его аспектов и которые связывают данный текст с другими текстами. Интердискурсная природа текста отражает как изменчивость, так и относительную стабильность культурного континуума.

Литературный нарратив имеет двойственную прагматическую устремленность. С одной стороны, в нем воплощается коллективный (сверхличный) опыт определенного текстообразующего освоения мира, с другой стороны, этот опыт творчески преображается в конкретном речевом высказывании (тексте). Диалектическое взаимодействие сверхличного и личного позволяет каждому конкретному высказыванию (тексту) стать значимым не только для его автора, но и для других членов языкового коллектива. «Культурная память», заложенная в литературно-повествовательном дискурсе, предоставляет в распоряжение участников литературно-художественной коммуникации богатейшие ресурсы, в выборе которых автор ориентируется на определенные, культурно и исторически обусловленные эстетические приоритеты и свой творческий замысел.

Каждый акт литературно-художественной коммуникации не просто воспроизводит традицию, но и порождает новую общую «культурную память». Литературно-художественная коммуникация может быть описана как творческий выбор автором приемов и средств определенного (в данном случае литературно-нарративного) способа текстообразования и их свободное претворение в языковой данности текста сообразно со своим творческим замыслом. Авторская коммуникация ориентирована на читателя, от отношения которого (приятия или неприятия) зависит ее успешность. В любом когнитивно-коммуникативном событии его участники (автор, текст, читатель) выполняют каждый свою функцию, соответственно – креативную, манифестирующую и интерпретирующую.

Описанная модель литературного нарратива подвергается верификации на базе текстов, относящихся к деконструктивистско-постмодернистскому комплексу, в котором одно из центральных положений занимает автобиографический дискурс.

С одной стороны, постмодернизм максимально расширил понятие автобиографизма, поставив знак равенства между бессубъектным письмом и «авто-био-графией», с другой – подверг его деконструкции. Широкое толкование понятия автобиографии позволяет включить в автобиографический дискурс также феминистский дискурс и дискурс о языке. Отражением деконструкции понятия автобиографии является кризис постмодернистского эгоцентризма, который проявляет себя в вечном, но безуспешном стремлении пишущего субъекта к обретению в процессе письма собственной субъективности и к ее отграничению от субъективности «Другого». Дуга напряжения между разными ипостасями автобиографического субъекта простирается от иронической дистанции между «Я» повествующим и «Я» повествуемым до «раздвоения» личности и утраты ею способности к самоидентификации. Наибольшего трагизма тенденция к деструкции целостности субъекта когнитивно-речевой деятельности достигает в феминистском дискурсе.