Вербальная коммуникация и ее отражение в идиоматике русского языка (стр. 2 )

Во-вторых, во внутренней форме идиом этого типа содержится указание на бессмысленную, малорезультативную трудовую деятельность или деятельность, не требующую высокой квалификации, ср.: переливать / пересыпать из пустого в порожнее; лить воду; толочь воду в ступе (“считают, что длительное толчение воды в ступе было в некоторых монастырях наказанием провинившегося монаха” [Шанский и др. 1987: 92]); нести вздор; нести чепуху; вздор вздором помножить, чепуха будет (вздор — первоначально ‘стружки, отходы’; чепуха — первоначально ‘щепки, мусор’); и красно, и цветно, да линюче; полно плести, пора домой брести; полно путать, пора узлы вязать; чесать / молоть языком; болты болтать; полно мотать, пора узел вязать; языком и шьет, и порет, и лощит и плющит; языком и клочит и валяет, и гладит и катает; долго прял, да коротко оттял.

Характерно, что достаточно часто это виды работ, совершаемые коллективно, в течение длительного времени и, следовательно, сопровождаемые разговорами, ср.: разводить бодягу (“бодяга — пресноводная губка, употребляемая как лечебное средство. Вероятно, от того, что, разводя настой бодяги, болтали о пустяках, шутили, балагурили” [Шанский и др. 1987: 122]); точить лясы / балясы (“балясы, лясы — точеные столбики для перил. Вытачивая их, развлекались разговорами” [Шанский и др. 1987: 145]); разводить узоры.

Примечательно, что пустословие, праздноречевые жанры и недостоверность речи регулярно ассоциируются с речью женщин. Это получает отражение в прямой номинации субъекта речи по гендерному признаку или в фиксации тех видов деятельности, которые традиционно закреплены за женщинами (уборка, приготовление пищи, шитье, прядение, плетение, вязание и др.). Многие из этих видов деятельности (прежде всего — прядение, вязание, плетение) совершались в женском коллективе и сопровождались разговорами (ср.: бабий язык — чертово помело; бьет языком баба, что шерстобит струной жильной; говорить — десятерых оставить, да её приставить; языком плетет, что коклюшками; языком кружева плетет; говори еще! “Нечего, и по щелям вымела”; не все то варится, что говорится; полно мотать, пора узел вязать; язык, что вехотка: все подтирает; и то переговорено, что еще не сварено; нечего про то и говорить, чего в горше не варить; что про то говорить, что ни парить, ни варить; наговорили, что наварили; не ждет баба спросу, сама все скажет / решетом воду носит; шей, вдова, широки рукава, было б куда класть небылые слова).

Одним из наиболее частотных типов ассоциаций этого типа является указание на дробление зерна. Этот вид деятельности может восприниматься как результативный (ср.: перемелется — мука будет; зерна мели, а лишнего не ври). Однако при использовании не подходящего для этой цели орудия — языка или при отсутствии “зерна” (смысла, информации) результат коммуникативной деятельности получается обратным (ср.: молоть языком; замолола безголова; пустая мельница и без ветру мелет; язык без костей — мелет; язык — жернов: мелет, что на него не попало; мелева много, да помолу нет; безоброчная мельница; один язык перемелется / примелется, другой переболтается; мели, кривая, грош на полке). Такого же плана ассоциации связаны с приготовлением пищи: время затрачено, а результата нет — есть нечего (ср.: наговорили, что наварили, а глядь — ан и нет ничего; и то переговорено, что и не сварено; что про то и говорить, что не парить, ни варить; нечего о том и говорить, что в горшке не варить).

Интересно, что праздноречевые жанры регулярно ассоциируются с деятельностью, результаты которой не могут быть проверены эмпирически, прежде всего — со снами, гаданием (бред сивой кобылы (“сивая лошадь считалась в русском народе глупой, видеть ее во сне значило столкнуться с ложью” [Шанский и др. 1987: 19]); бобы / на бобах разводить) или с информацией, содержащейся в сказках, легендах, баснях: бабушкины сказки; это сказка на салазках, это докучная сказка (то есть бесконечная); ну, это пошло: зачинается-починается (то есть сказка, пустая длинная речь); турусы на колесах (“турусы (или тарасы) — осадные башни, подкатываемые на колесах к стенам. Рассказы об этих башнях считались фантастическими” [Шанский и др. 1987: 146]; развесистая клюква, вот так клюква (под развесистой клюквой, “как упоминает в своих мемуарах писатель А. Дюма-отец, он якобы сидел, отдыхая во время своего путешествия по России” [Шанский и др. 1987: 31]); тысяча и одна ночь; два слова басен — да и все дело тут; соловья баснями не кормят.

Многословие, пустословие, а также недостоверная информация часто получают выражение в пространственной системе координат — через указание на пустое, незаполненное пространство или, напротив, объем, заполненный большим числом ненужных предметов (ср.: переливать / пересыпать из пустого в порожнее; всех тошней пустослов; воздух словами не наполнить; на пусты лесы звонит; из-за пустых слов пропал, как пес; в пустой бочке звону больше; наговорил с три короба; сорок бочек арестантов).

Другой регулярный способ формирования такого типа идиом — указание на стремительное или непоступательное движение, перемещение не по прямой (окольным путем) — о человеке, водяном потоке, воздушных массах (ср.: околесицу / неоколесную понес; колесить окольную; врет как сивый мерин (“сивая лошадь считалась в народе глупой, и русские крестьяне обычно избегали прокладывать первую борозду на сивом мерине, т. к. он мог неверно проложить эту первую борозду” [Шанский и др. 1987: 32]); эка понесла: ни конному, ни крылатому не догнать; за тобой и на переменных не поспеешь; за твоим языком не поспеешь языком; за ветром в поле не угоняешься; семь верст до небес; это на вей-ветер сказано; нести и с Дона и с моря; говорит, как река льется; не все перенять, что по воде несет; врет, как водой бредет; много воды.

Следует отметить, что празднословие и недостоверность информации могут восприниматься языковым коллективом не столь резко отрицательно. В данном случае болтливость, неумение оценить степень истинности передаваемой информации связываются с общим несовершенством человеческой природы. Характерно, что наиболее регулярно идиомы этого типа включают в свой состав лексему язык (ср.: язык блудлив, как коза; (язык) что знает, все скажет, и чего не знает, и то скажет; до чего язык не договорится; шкуру на сапожки, язык на подошву). Во внутренней форме таких идиом часто содержится противопоставление языка (органа речи) — голове (средоточию разума): язык лепечет, а голова не ведает; язык болтает, а голова не знает; язык наперед ума рыщет. В этом случае орган речи как бы отделяется от самого человека, приобретает самостоятельность, если последний не способен удержать этот орган в повиновении и позволяет ему самостоятельно двигаться (ср.: держи язык короче; держи язык на привязи; держи язык на веревочке; ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами; язык ворочается, говорить хочется).

Особенно опасной в этом отношении является спонтанная речь, регулярно уподабливаемая случайно сорвавшему, выпавшему, упавшему предмету (как сорвалось с языка, так и брякнулось). Результат такой речи непредсказуем и, следовательно, опасен для говорящего. Вербальная коммуникация протекает во времени, которое необратимо. Поэтому речь, как и поступки человека, не имеют обратной силы (ср.: слово не воробей: вылетит — не поймаешь; и дорого б дал за словечко, да не выкупишь; коня на вожжах удержишь, а слова с языка не воротишь; сказанное слово в кадык назад не ворочается; слово выпустишь, так и крюком не втащишь; выстрелив, пулю не схватишь, а слово, сказав, не поймаешь).

Именно греховностью человеческой природы обусловлено, с одной стороны, недоверие к содержащейся в речи информации (прежде всего в сплетне), а с другой стороны, мгновенное распространение такой информации, воспринимаемое как независимый от воли человека процесс. Поэтому во внутренней форме идиом содержится указание на самостоятельную жизнь слова, языка (слово “рождает” слово; слово, порожденное языком, “покидает замкнутое пространство”, причем это пространство невозможно “закупорить”: слово слово родит, а третье само бежит; чужой роток — не свой хлевок, не затворишь; на чужой рот не пуговицу нашить; глаза не зажать, а языку каши не дать; на чужой роток не накинешь платок; рот не ворота, клином не запрешь). Распространение информации уподабливается также природной стихии, с которой невозможно бороться и которой невозможно противостоять (ср.: за ветром в поле не угоняешься, а всякое слово не поверстаешься; от языка не уйдешь).

Тем самым язык может приобретать определенную власть над личностью говорящего, причем власть эта — от нечистого. Вот почему речь может восприниматься как греховное деяние, тогда как сдержанность в речи и молчание — как добродетель и проявление ума (ср.: и глух и нем — греха не вем; Бог дал два уха, один язык; кто меньше толкует, тот меньше тоскует; больше говорить — больше согрешить; молчи, глухая, меньше греха; языце, супостате, губителю мой; свой язычок — первый супостат; мужик ражий, да язык вражий; лишнее слово в грех / в стыд вводит).

С этим связана и положительная оценка слушающего (ср.: сижу у печи да слушаю людские речи; кто молчит, не грешит; молчанкой никого не обидишь; кто молчит, тот двух научит). Характерно, что этическая оценка регулярно получает выражение через систему товарно-денежных отношений (ср.: молчание — золото; сказанное слово — серебряное, не сказанное — золотое; сказанное — серебро, а не сказанное — золото; молчание — золотое словечко; молчок — золотое словечко; молчок — сто рублей).