Familia Ciceronis и вопросы дотальной собственности (стр. 4 )

Как видим вопрос об удержании связан с виной (culpa). Несмотря на свободу развода в классический период в Риме и возможность как одностороннего (repudium), так и согласованного (divortium) развода, инициатор развода считался нарушающим добрые нравы и должен был обосновать свое решение[70]. Видимо это Цицерон имел в виду, когда в июле 47 г., он сожалел об оплате второй части dos Туллии годом ранее, когда он мог бы оправдать развод порочащей связью Долабеллы с Метеллой[71], потребовать ускоренного возврата оплаченной части приданого и не выплачивать третью часть. Что он, однако, как мы знаем, не сделал. Опасность того, что Долабелла промотает все приданое Туллии, побудила все же Цицерона инициировать развод в 46 г. Но и здесь мы не слышим об iniuria, возврат приданого не был ускорен[72], а Долабелла не требовал удержания на ребенка[73], на которое мог бы претендовать в случае вины Туллии или Цицерона.

Развод с Туллией трудно назвать дружеским из-за тех трений, которые происходили между супругами в последние годы, однако и здесь вряд ли можно говорить, что Цицерон возложил вину на Теренцию и произвел удержания ее приданого propter liberos. Такой исход был бы возможен на основании судебной тяжбы, которой не было, поэтому отчисления на содержание Марка едва ли можно рассматривать как удержание шестой части приданого[74]. Скорее следует признать, что дотальный договор предполагал содержание детей независимо от того, оставалась она замужем или нет за счет доходов от приданого. К тому же Цицерон не мог бы говорить о расходах на храм Туллии из этих доходов, если бы речь шла об удержании propter liberos, ибо удержать на умершего ребенка было юридически невозможно. Здесь должно вспомнить 58 г., когда Цицерон столь боялся возможной продажи Теренцией своих имений. Как нам представляется, его протест тогда вызвало именно ее желание продать имения из состава приданого, которое он рассматривал как необходимое для содержания детей. Таким образом Цицерон, несмотря на то, что Марк находится в его власти, рассматривает приданое жены (или доходы от него), как предназначенное для содержания детей.

Последнее замечание Цицерона о приданом Теренции мы слышим из письма от 25 июля 44 г., в котором вслед за обсуждением переговоров с Публилием он пишет (Att. XVI. 6. 3): «Но Теренции что я скажу? Даже до срока, если сможешь». Ясно, что приданое Теренции оставалось еще не выплаченным, хотя прошло полтора года, и что срок завершения выплат еще не наступил. Вопрос Цицерона вероятно связан с тем, что приданое Публилии было выплачено раньше, он ожидал возможной реакции Теренции и чувствовал на себе моральный груз этого.

Во всех трех случаях развода и выплаты приданого, при всех их особенностях, ни Цицерон, ни его зять, ни его жены не обращались в суд для разрешения ситуации, всегда действуя в соответствии с соглашением, и прибегая к помощи друзей. Взаимоотношения внутри и между семьями оставались в основном сферой частного урегулирования. И даже в случаях, когда имелся повод и основания для тяжбы, стороны воздерживались от обвинений и претензий (в том числе имущественных).

Одним из важнейших в жизни римской семьи был и вопрос наследования собственности. В письмах Цицерона он встает еще в 58 г. вместе с проблемой сохранения собственности сыном Марком в условиях возможной конфискации ее у отца. Однако непосредственно вопрос о передаче собственности посредством завещаний встает из переписки уже 40-х гг., но вновь не без влияния той же проблемы конфискации собственности Цицерона. Эти вопросы обсуждаются только в переписке с Аттиком, поскольку никаких имущественных переговоров с женой Цицерон, после того как разуверился в честности последней, вести не хотел.

Как мы помним, Цицерон находился в тяжелом политическом и финансовом положении в 48-47 гг., не без труда находя деньги на приданое и постоянно думая о прекращении брака. Особенно удручало его финансовое положение Туллии (Att. XI. 2; 3; 4; 7), в чем он считал виновной видимо мать[75] и, которой он постарался помочь из своих средств через Аттика. В январе 47 г. в отчаянии он пишет: «Среди этих несчастий есть одно, превосходящее все, – что я оставляю ту несчастную лишенной наследства, всего имущества». Он полагал, что его имущество будет конфисковано, той же участи может последовать имущество матери («так как и для матери, как я понял, уготовлено то же, что и для меня» – Att. XI. 9. 3), которое, как видим, он вновь отделяет от своего, а две трети переданного Долабелле приданого будут им растрачены. Однако в июне 47 г. он узнал, что Теренция составила завещание, в котором, по его мнению, несправедливо обошлась с теми, «кому она должна». Хотя он отказывается в это верить, считая, что мать не может поступить таким образом, он все же просит Аттика узнать о содержании завещания и постараться убедить ее изменить его[76]. Более всего в это время Цицерон был озабочен положением Туллии. Вероятно завещание либо совсем обходило ее стороной, либо учитывало ее интересы в незначительной мере. Это тревожило Цицерона, находящегося по-прежнему в опале в Брундизии, более всего, возвращаясь к проблеме из письма в письмо, он не может понять как мать могла поступить таким образом[77]. По-видимому Аттику удалось убедить Теренцию изменить завещание, во всяком случае по возвращении Цицерона в Рим упоминания о нем прекращаются. Вновь вопрос о завещании возник в 45 г. – вероятно в связи со смертью Туллии потребовалось составление нового завещания.

Хотя Теренция была уже разведена, до Цицерона дошли слухи о ее недовольстве теперь его завещанием или по крайней мере тем, что оно было скреплено без ее участия или лиц с ее стороны[78]. Из обсуждения двух случаев ясно, что и мать и отец, как предполагалось, должны были составить «правильное завещание», в котором обязательно были бы учтены интересы детей. Защищая свое завещание, Цицерон особенно подчеркивает, что не мог распорядиться насчет внука с большим почетом, чем сделал. Это предполагает, что и он, и Теренция чувствовали, что он должен включить внука в свое завещание, хотя ребенок дочери имел очень отдаленное право требования по правилам интестатного преемства (Gai. Inst. III. 1-18). Ожидания Цицерона показывают также, что общее представление о материнской роли и ее финансовых обязательствах не определялось исключительно местом женщины, занимаемым на линии интестатного преемства[79].

Подводя краткий итог изложенному, следует констатировать, что вопросы, связанные с дотальным имуществом имели важное значение в жизни римской familia. «Правильное» использование приданого и доходов от него было тем вопросом, который не мало влиял на взаимоотношения супругов. Реальная практика, представленная у Цицерона, дополняет в ряде случаев закрепленные позднее правовые нормы, а порой позволяет усомниться в действенности последних. Примечательно, что при том, что отец нес ответственность за детей, находящихся in patriae potestate, Цицерон рассматривал приданое матери как средство обеспечения дочери, находящейся в браке sine manu (вплоть до оплаты ее приданого), и содержания сына, в том числе и в период обучения в Афинах. Естественным он считал и то, что ее собственность (или часть ее) будет передана им по завещанию (а не будет восстановлено ее агнатам). Право в Риме закрепляло патриархальную модель семейства, где дети наследовали положение и собственность отца. Мать, не будучи агнаткой, не имела даже законного родства с мужем и детьми, и выступала в праве неким «пятым колесом телеги», однако на практике она была гораздо ближе к детям, чем к агнатическим родственникам, в связи с чем можно говорить о том, что правовая модель интестатного преемства, ставящая на первое место агнатических родственников, не совпадала с реальными обязательствами членов familia, однако можно видеть, что ее собственность активно использовалась для репродуцирования самой патриархальной модели.

* – доцент кафедры Истории древнего мира и средних веков СыктГУ, Председатель Сыктывкарского отделения РОИИ (2003-2004), Секретарь Коми регионального отделения Центра изучения римского права.

[1] Здесь, прежде всего, следует указать на работы дореволюционных романистов, которые появились, надо полагать, не только под влиянием резко возросшего интереса к римскому праву в пореформенный период, но и под влиянием первой волны феминизма. См.: рачные элементы и их значение. Ярославль, 1879; Гуляев дар в римском праве и в памятниках византийского законодательства. Дерпт, 1891; Ефимов по истории древнеримского родства и наследования. СПб., 1885; Он же. Брак и конкубинат у Римлян. Харьков, 1883; Он же. Брак и развод. Харьков, 1895; Он же. Учение об отцовской власти по римскому праву. Харьков, 1885; разводе по римскому праву. Киев, 1892; б общности имущества между супругами (lex rei sitae) // ЖМЮ. 1912. № 9. С. 223-234; К истории дарений между супругами: исследование по римскому праву // Учен. Зап. Юрьев. Ун-та. 1915. № 7-11. С. I-XXXII; Покровский женщины у древних римлян по праву и обычаю // Самообразование. 1864. № 4; К истории брачного законодательства Августа (Leges Iuliae de adulteriis) // ЖМНП. 1907. Февр., март; влиянии христианства на развитие семейного права, преимущественно у римлян. Речь. Харьков, 1860; По поводу donatio ante nuptias в греческих папирусах // ЖМНП. 1901. Май, отд. V. С. 63-75. Советская и современная романистическая историография в основном представлена лишь учебными изданиями: Косарев право. М., 1986; Ульянищев гражданское право. М., 1989; Дождев власти домовладыки в древнейшем римском праве // Советское государство и право. 1990. № 12; Черниловский по римскому частному праву. М., 1991; Дождев частное право. М., 1996; Омельченко римского права. М., 1994; Хутыз частное право. М., 1994; Савельев частное право. М., 1995; Ченцов частное право. Тверь, 1995; Дождев архаическое наследственное право. М., 1993; Никитчанова имущественных отношений между супругами в римском и современном праве // Древнее право. 2000. № 1 (6). С. 268-276.