От бытия к событию: пути постметафизического мышления (стр. 3 )

В докладе предпринимается попытка наметить основные лини развертывания этой проблемной констелляции в анализе опыта мира у Гуссерля (прежде всего, в контексте процедур эпохе и редукции) и Хайдеггера (понятие события в ранних лекционных курсах, анализ падения и настроения в Бытии и времени) и альтернативы, открываемые этим анализом перед постметафизическим мышлением.

Событие как “дезактивация” идентичности в политической философии Джорджо Агамбена и Жака Рансьера.

В докладе предлагается рассмотреть ключевые стратегии политико-философской концептуализации события в “постмарксистской” политической мысли на примере двух авторов – Джорджо Агамбена и Жака Рансьера. Мы покажем, что концепт события в обеих теориях (мессианическое событие Агамбена и событие-процесс Рансьера) призван порвать с рядом доминирующих как в марксистской, так в либеральной политической мысли представлений: в первую очередь с мыслью о том, что политика представляет собой борьбу или разрешение конфликтов в уже имеющимся политическом пространстве между уже имеющимися субъектами политики, будь это класс, нация или идентичность. Событие в обеих теориях “расщепляет” имеющиеся классы и идентичности, производя, в случае Рансьера, процесс политической субъективации, не завершающийся в некотором стабильном и удостоверяемом субъекте “политической жизни”. В случае Агамбена событие производит “мессианический остаток”, “не не-иудеев”, не составляющий новый народ или новую идентичность. Мыслить политику через событие (и событием) в обоих случаях означает отказываться от завершенного политического проекта и некой “непротиворечивой” речи об универсальной справедливости. В этом смысле неслучайным оказывается демарш Рансьера против политической философии как таковой: политическая философия, по Рансьеру, упраздняла политику вместе с событием. Хотя у Агамбена нет столь же прямых атак на политическую философию, тем не менее, он формулирует понятие события, обращаясь “Посланию к Римлянам” апостола Павла, то есть обращаясь к не-философии.

Событие вносит несоизмеримость в существующий порядок распределения статусов, тел и имен, при этом не создавая новые статусы или новый народ: как в диалектической теологии Карла Барта божественная история не создает новую историю, а является кризисом всех историй, так и в политической мысли Агамбена и Рансьера событие не производит новую идентичность или новый порядок. У Агамбена мессианическое событие дезактивирует старый мир, профанирует его, открывает возможность “использования” (“Рабом ты был призван? Пусть тебя не заботит; но если и можешь сделаться свободным, лучше воспользуйся” 1Кор.7:21). У Рансьера – позволяет разорвать установленную цепочку самотождественных наций, классов и групп. Событие у обоих мыслителей, возникая как разрыв и кризис истории, тем не менее, активирует, в случае Рансьера, аксиому равенства и обещание, завет в случае Агамбена. Что, в свою очередь, обнаруживает парадоксальную природу события: как и революция, будучи новым началом, событие неизбежно обращается к вытесненному и забытому.

В заключении нашего доклада мы продемонстрируем линии расхождения в трактовке события у обоих мыслителей и попытаемся встроить рассмотренные способы трактовки события в более широкое поле современной мысли (Бадью, Лефор, Нанси).

К деконструкции события у Жака Деррида.

Некоторые общие посылки концептуализации «события письма» - движение по ту сторону от хайдеггоровского «события».

Характерной особенностью «события письма», на которой настаивает Жак Деррида, является его онтологическая неопределённость или «рассеяние», не только не позволяющие указать на некий уникальный творческий акт, ответственный за производство текста и на его необходимые пространственно-временные рамки, но, полностью переворачивая всю машинерию текста и сопряженную с ней онтологию, событие письма как раз «деонтологизирует» текст и язык, открывая в нем ту зону чистой подвижности, внутри которой происходит само-узнавание текста. В пограничной семантической ситуации, которую как раз и берет за исходную Ж. Деррид, гда отделимость текста от самого себя, «событие отделимости» предшествует существованию «собственно текста» и оказывается его условием, взгляд на так называемую «онтологию», вписанную в рамки определённого, классического коммуникативного отношения между адресатом и получателем, кардинально меняется. Поэтому парадоксальность события письма состоит не только в исчезновении, сокрытии события письма в самом этом событии, не только в его безличном или досубъективном характере, но в том, что предшествуя тексту, событие образует его особую память, внутри которой организуется бытие, онтология текста как своеобразное письмо этого текста. Тогда, в конечном счете, речь идет о бесконечном узнавании текста из самого себя, а точнее, из собственного подобия, в котором изначально записан текст. Это квази-трансцендентальное подобие или тождество присутствия самому себе, в котором разворачивается невозможный, изначальный язык мысли, не просто дестабилизирует текст, но открывает его к перформативному измерению записи речи, голоса, с которым он хранит особую, ничем не гарантированную, но первичную связь. Именно эта связь, не имеющая формы, а потому множественная, изначально повторенная и рассыпанная – диссеминированная и может быть в каком-то отношении названа мыслью текста. Отсутствующий голос не просто оживляет текст, он придает ему синтез, форму и движение. Он придает ему странное призрачное единство, в котором он может быть прочитан как некоторое целое. Внутри текста обнаруживается другая, неявная, исчезающая речь, не просто дополняющая первую, явную, но вступающая с ней в сложные отношения незавершаемой восполнительности, делающие герменевтику, смысл и возможными и невозможными в одно и то же время. Следовательно, эта особая, чистая нигде и никогда не существовавшая связь текста в языке, а языка в тексте и может быть названа местом записи текста, с которым текст и язык хранят связь в форме памяти о незапамятном событии письма. Место записи текста, это место, где текст всегда уже записывается или пишется, это место особого, абсолютно прошедшего времени. В одном из текстов Деррида, как известно, назвал такое место, где предположительно пишется вся европейская философия, «Хора», прибегнув к образу и термину Платона. В некотором предельном смысле это место одновременно и начала и распада языка, начала и конца политического.

Этика события и политики деконструкции

Ориентация на событие письма в широком значении термина приводит к изменению установок не только в отношении текста, но и в отношении самых первых общефилософских и этических задач. Представляется, что одной из таких стратегий в деконструкции выступает чтение, направленное не просто на онтологическое ослабление текста и знаковых систем, не только на их расшатывание и «выбалтывание», но на их полную деонтологизацию, позволяющую прочесть событие письма заново. Условием повторения события письма выступает его абсолютная невозможность или немыслимость. Именно на этой странной, призрачной границе письма открывается обмен между мыслимым и немыслимым, явленным и сокрытым, возможным и невозможным тайным образом организующим текст Хайдеггера, Фрейда или Ницше. Обмен, не имеющий языка и изначально требующий перевода в другой язык. Здесь нет гарантий, замечает Деррида, это область заполнена сливающимися голосами. Таким образом, деконструкция записывает странный, отсутствующий язык в котором говорят Хайдеггер, Фрейд или же Ницше. Деррида отслеживает графику события в разных контекстах, но мы бы хотели остановится на событии «прощения», которое может быть прочитано как невозможный язык, связывающий между собой божественное и человеческое. Естественно, в этом отношении, не только библейская история оказывается прочитана чуть иначе, но и вся этика, регулирующая отношения сакрального и профанного, оказывается сдвинута. Причины, характер и последствия этого сдвига нам и предстоит проследить внутри этой иной, приоткрывающейся этики прощения, разворачивающегося в абсолютно прошедшем времени, где «я» старше «самого себя». Остаётся также, хотя бы в общих чертах, проследить, каким же образом то же самое событие прощение, организует письмо Ж.-Ж. Руссо и какое место оно занимает в ряду других событий деконструируемых Деррида – «дарения», «гостеприимства», «обещания», «смерти».

Событие как высвобождение имманентного: к способу тематизации контингентности.

Фигура события появляется в философии спорадически и сразу во многих течениях, заставляя подозревать в себе симптом некоего Zeitgeist. Ее пришествие может связываться с тематизацией контингентности существования, истоков нового, изучением соотношения истории и темпоральности, преодолением принципа достаточного основания или попытками вернуть в мышление абсолют. Часто это фигура мышления, ориентированного на дискретность и логику учреждающих разрывов, прерывающих сложившийся порядок и порождающих новые. (Это лишь одна из стратегий тематизации конечности и контингентности.) Под стать разнообразию сюжетов и палитра традиций, разрабатывающих тематику события: от феноменологической и постхайдеггерианской мысли до Делеза и Бадью.

Такое разнородное поле можно расчерчивать разными аналитическими решетками. Одна из них задается соотношением ситуации и события. В одних случаях событие является непредсказуемой добавкой извне к ситуации (это касается ряда феноменологических вариантов события, Делеза), в других – высвобождением элемента, имманентного ситуации, но не представленного в ней. Доклад будет посвящен последнему способу концептуализации события. На основе предельно различных примеров будет предпринята попытка наметить контур структуры события в такой стратегии.

Первый пример предлагает, вероятно, одна из немногих философий, эксплицитно делающих ставку на событие – философия Алена Бадью (в версии первого тома «Бытия и события», 1988 г.). Событие в ней противостоит порядку бытия, дискурсом которого является теория множеств определенного типа, и ситуации, что влечет за собой ряд аналогичных оппозиций, к примеру, между истиной и знанием. Второй пример имплицитно присутствует в классическом изводе акторно-сетевой теории: социологии перевода, или материальной семиотики (Бруно Латур, Мишель Каллон, 80-90-е гг.).