«Дизайн и традиции архаичной формы» стенограмма (стр. 3 )

И сто лет назад люди рисовали на скалах, и тысячу лет назад на них рисовали; и отцы ругали молодежь, за то, что они рисуют, скабрезничают и пишут «Маша + Вася» или «здесь был...» и прочее. Но из всего этого составлялись все эти писанцы и теперь по ним мы можем многое узнать о жизни наших предков, живших сотни и тысячи лет назад, да и о нас и о нашей культуре будут судить отчасти и по нашим петроглифам.

Из этого моего контакта с живым источником вдохновения, с архаикой родилась масса художественных идей и циклы новых работ. Меня как художника уже стали интересовать и вдохновлять фрагменты мха и какая-то линия случайная, сделанная, может быть, и не человеком, фрагмент буквы, цифры. Из всего этого стали возникать новые образы и какая-то космогония, но уже художественная. И чем дальше, тем больше я стал уходить от этих петроглифов и создавать свои композиции, но все они, как мне кажется, наполнены духом и энергетикой тех мест.

Сегодня неоднократно вспоминался великий Мисс ванн дер Роэ, который говорил: «Мало - это уже много». Мне это очень близко. Путь минимализма – от сложности к простоте, сказать не как можно больше, но как можно меньше. А важнейшим эстетическим принципом минимализма является принцип противоположностей: в сочетании линий и пятен с незаполненной изображением поверхностью листа, с пустотой и паузой, но пустоты и паузы не пассивны, они вторгаются своей белой массой в изображение, создают напряжение, расставляют акценты. Такая значимость паузы и пустого пространства объясняется тем, что минимализм утверждает принцип незавершенности и эстетического намека, что делает восприятие индивидуальным и столь же неповторимым, как и сам художественный процесс, нормы недосказанности и незавершенности являются не художественной задачей или манерой, а естественным результатом творчества. Меньше слов и больше пауз, несущих основную ритмическую и эмоциональную нагрузку. Минимализм не допускает примитива и вульгарности, он рассчитан на эстетическую образованность.

Мои ориентиры как художника пребывают в рядах бесконечных возвращений, своего рода путешествий в лабиринтах времени, где могут встретиться Пит Мондриан и Казимир Малевич, магические знаки шумеров и архитектурные элементы вавилонских зиккурат, погружения в ассоциативные цепочки древней пиктографической культуры Урала и Западной Сибири. Интегрируя приемы и средства выразительности супрематизма, конструктивизма и минимализма, и находясь в контексте культур различных традиций и языков, я формирую свою художественно-композиционную систему, и иногда мне кажется, что я переписываю тотальный архив накопившейся избыточной культуры, наполненной схемами, планами и картами древних материков.

Многие не знают этих работ у меня, потому что я далеко от этого ушел, и переходным периодом служит вот этот большой цикл «Гравюры и рельефы» из титана, цинка, стали и алюминия. От петроглифов в них уже практически ничего не осталось, но если вы посмотрите рисунки, вы все эти ритмы можете вдруг увидеть. Это может быть движение какого-то цвета скалы, случайного штриха, сделанного 2 тысячи лет назад или 50 лет назад. И сегодня на Сулек приходят туристы и пишут уже из аэрозоля на этих же петроглифах. И придут следующие художники через пять и через сто лет, и будут вдохновлены уже этими аэрозолями, и будут воспринимать это как архаику, и создаст новые циклы работ. Это удивительно.

Я хотел показать еще один проект, но уже последних лет. Называется он «Русская крепость». Это архитектурная инсталляция и представляет она архетип и реминисценцию русской деревянной архитектуры Севера и смутно напоминает фортификационные сооружения.

Блуждая в лабиринте стен и постоянно натыкаясь на преграды, зритель одновременно и максимально включен в мир и максимально выключен из него. В проекте сочетание реального и нереального достигается использованием «правдивого» материала (бруса или бревна) и уходом от реально возможного (отказ от конкретной функции), а реальный мир подается небольшими порциями через отверстия — амбразуры в стене. Беспредметность здесь свидетельствует об отрешенности от наблюдаемого мира и становится логичным появление замкнутого со всех сторон центра композиции — сакрального пространства, в которое невозможно зайти, из которого нельзя выйти, но можно пройдя по лабиринтам заглянуть в узкие бойницы стен или поднявшись по крутым ступеням посмотреть на него сверху.

Очищенная от функции форма и превращенная в знак объемная абстракция «Русская крепость» - не постройка, а шифр, в котором закодирован некий смысл. Эти объекты не существуют по законам архитектуры и их структуры не подчиняются рациональным формулам, а рисунки к проекту не живут по законам геометрии. С закрытой внешностью и лабиринтно-образными интерьерами, искусство здесь не находится где-то в стороне — через него можно пройти, в него можно заглянуть. Объект замкнут в своей игре формой и смыслом, отрешен от враждебного мира и почти стерилен, но образно передает ощущение современности через свою версию минимализма, предлагая зрителю отстраниться от суеты, оставив ощущение тайны.

В проекте высота этих объектов не менее 4 метров и длинна 15-20 метров, сделаны из бруса или бревен. Здесь мастерская ТАФ мне очень близка, я много лет люблю их творчество. Работая над этим проектом, я тоже об этом думал, и все «рукотворное», как говорит Александр Павлович, меня тоже заводит. Также я планирую из цветных бетонов делать подобные Крепости и даже уже с потолками. Вот посмотрите проект с наклонными стенами из бруса – моя мечта. Это такое, знаете, безумие, но несколько попыток уже было сделано.

Вот я сейчас показывал последние рельефы, которые вышли из этих рисунков, из конкретного контакта с архаикой Хакасской. Когда можно как угодно зайти в это помещение, гулять там, и только в окна вот эти можно что-то увидеть. Удивительно красиво, я просто радуюсь. Мне так хочется, чтоб это было в наших парках, в американских парках. И так и будет.

Следующий проект. У архитекторов, может быть, вызывает улыбку моя радость. Это действительно очень просто и ясно, может, это поиски абитуриентов, но я не претендую. Вот здесь вот серая масса – это уже с крытыми потолками. Безумные, закрытые совершенно формы. Если это сделано из дерева, то вызывает даже религиозные чувства. Или наоборот, очень мизантропически, если это сделано будет в бетоне. И, когда ты будешь трогать бетон или дерево, ты можешь испытать даже не катарсис, а нечто большее.

Что-то подобное я уже реализовал и может быть, кто-то из вас видел. Называется проект «Тридцать три вида Клязьмы». Это на Клязьминском водохранилище в 2003 году проходил фестиваль современного искусства. И вот эти амбразуры. Их было девять, и зритель, стоя возле одной из них, видел два-три вида. Таким образом, у меня было 33 вида Клязьмы.

Мы не дизайнеры, хотя как дизайнеры с моей женой Татьяной Баданиной делали дизайн авиа-шоу в Киеве, Берлине, в Макао. Но ты вдруг становишься интересен дизайнерам или архитекторам именно потому, что ты занимаешься станковым искусством, ты рисуешь, ты 30-40 лет в искусстве, и у тебя вырабатывается своя эстетическая платформа, свое видение жизни и свой ритм. И вот этот ритм и это видение может удивить и архитектора, и дизайнера, потому что в нашем деле нельзя сейчас быть профессионалом и заниматься только своим ремеслом. Надо рисовать, надо наблюдать, надо трогать вот эти ковши, надо рисовать тычинки-пестики, т. е. постоянно контактировать с природой, с натурой, с моделью, рисовать портреты и просто жить очень активной творческой жизнью.

Модератор: Все-таки это средовые объекты, многие из тех, что мы видели, это раз. Во-вторых, мечта этого создания некой большой среды, некой новой среды для человека. И здесь говорилось о ритме, об очень важном структурном моменте, ритмическом, когда говорили о петроглифе, о представлениях архаического мира о верхнем мире, нижнем мире, среднем мире. Мне стало интересно, насколько вы и ваша мастерская проявляете интерес к самому мировоззрению, которое стоит за производством этих форм. Для вас важно вернуть в человеческий обиход это чувство гармонии, порядка, соотношения земли, неба и так далее? Мне кажется, художник – это скорее об этом. То, что делаете вы, это тоже об этом?

Конечно, и нас волнуют все эти глубины. Кажется, что нужно говорить о высоком, о духовном, о возвышенном, а нам кажется, что нужно не говорить об этом, а чувствовать это при каждом жесте, прикосновении. Мы стремимся к тому, чтобы обработать кусок дерева так, чтобы мы начинали в нем ощущать какие-то признаки вечности, тайны и всего этого верхнего и нижнего. Может быть, это не всегда остальным удается увидеть. Когда с нами чуть пообщаются, то начинают это чувствовать и преодолевают эту границу. Тогда каждая наша мелочь, пустячок оказывается пронизанной этим ощущением связи с вечностью, с традицией, с абсолютным. Мы так и полагаем, что, возвращаясь к элементарному и простому, мы приближаемся к абсолютному, не говоря о высоких материях.

Александр Николаевич Лаврентьев

Мне хотелось бы отреагировать на несколько появившихся в ходе обсуждения замечательных тем. Первое, есть ли архаика или нет, и в каком виде она сегодня жива. Буквально сейчас пишу статью для каталога, в котором кураторы собрали фотографии и графику Русского авангарда. Что объединяет фотографии и рисунки, проекты Казимира Малевича, Ильи Чашника, Николая Суетина, Эль Лисицкого из коллекции фонда Sepherot? Да, все эти работы созданы в одно время, они обладают единством визуальным, стилевым. Но есть еще одно общее свойство фотографических и графических изображений – все они напоминают орнамент. И в ракурсных фотографиях Александра Родченко или Бориса Игнатовича, даже спортивных парадах, снятых Григорием Зельмой – во многих снимках можно заметить повторяющиеся, рифмующиеся мотивы и формы: ступени как полосы черного и белого, детали шестеренок как геометрические упорядоченные элементы, окна на фасаде здания как регулярно расположенные детали раппорта. А общая структура композиции в фотографиях часто подчиняется то вертикали, то пирамиде, то кресту. Иными словами, в фотографии обнаружились повторяющиеся базовые фигуры, архетипы форм.

Все стало легко и понятно. Параллельные полосы – это следы ладони, пальцев руки на песке. Нарисованный круг – это универсальная пра-форма, если вспомнить Рудольфа Арнхейма. Зигзагообразная линия, часто символизирующая в древних культурах волны, воду, тоже часто присутствует уже в энеолитических орнаментах. А если мы вспомним такие проекты, например, как Радио-ораторы Густава Глуциса, Сухаревский рынок Константина Мельникова, где зигзагообразно расположены павильоны торговцев или его же Бахметьевский автобусный парк, то мы обнаружим в этих проектах примерно те же самые схемы. Эти схемы в чем-то архетипические, они конструктивны и универсальны, мимо них не может пройти ни один художник или дизайнер.