Вызывает к телефону начальник штаба полка и дает распоряжение прекратить наступление и организовать отход ба­тальона к городу. Требую подтвердить приказ письменно, в ответ меня обложили ма­том. Посоветоваться не с кем. На мой взгляд такой приказ чуть ли не преступен, а может провокационный. Вызываю к телефону начальника штаба полка, прошу подтве­рдить, он ли звонил, подтверждает. Говорю, что до получения письменного приказа отходить не буду, но наступление останавливаю и даю распоряжение окопаться на местах, куда вышли подразделения. Вновь брань и требование выполнить приказ. Разговор идет открытым текстом. 

  Окапываемся, ждем. Со стороны города появляется конный, подъезжает ближе, вижу, что это начальник штаба полка. Я сижу в окопчике, подъезжает и с руганью обрушивается на меня. Немного успокоившись, объясняет, что мы слишком далеко ушли вперед и нам грозит окружение. Вместе с ним начинаем организовывать отход. Окружение в то время было страшное слово, и, если бы оно было произнесено вслух в присутствии солдат, могло произойти непоправимое. Мы просто не смогли бы удержать беспорядочного отступления, а может быть и бегства.

  Отход проходит нормально, противник не преследует и ничем не показывает себя. Даже, когда начальник подъезжал на лошади, ни одного выстрела со стороны против­ника не было. Примерно в километре находится весь наш конный состав, в том чис­ле и моя верховая лошадь. Это третья по счету за несколько дней войны. "Дуплет" погиб под Жлобином, в колхозе мой ординарец достал хорошую выездную лошадь, её убили подо мной в первые дни наступления. Эту лошадь взяли из другого колхоза.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

  Сажусь на лошадь, начальник штаба уезжает, поставив меня в известность, что на окраине Рогачева наш отход будет прикрываться минометами и пулеметами. Свертыва­ем подразделения в походную колонну, предусмотрев походное охранение, быстро движемся к городу. Переправляемся по мосту на восточный берег Днепра и занимаем временную оборону. Кормим личный состав горячим ужином и обедом вместе. Ребята из хозвзвода набили на птицеферме уток и едим утятину до отвала, сохранились еще яичница и сгущенное молоко. Едят мало, нет аппетита, все устали, ждем команду на отдых. Устанавливаем охранение, ложимся спать.

  На утро получаем приказ дви­гаться вдоль Днепра на север. Двигаемся, временами налетает авиация, обстрелива­ет, бомбит, но потерь у нас нет. На другой день сталкиваемся с разведкой против­ника, немцы отступают, у нас есть раненные. Так и двигаемся с мелкими стычками с противником до 24 июля.

  24 июля получаем приказ двигаться в направлении г. Довска. В колоннах идем по дороге. Разведка доносит, что впереди противник, развертываем батальон к наступлению, но противник уже подходит к нам. Батальон залег, окапывается, противник при поддержке артиллерии и минометов наступает. У нас ар­тиллерии нет. Организуем пулеметный огонь. Противник залег. Я лег сбоку от доро­ги за пенек, наблюдаю в бинокль за ходом боя.

  Вдруг бинокль выпал у меня из рук. Я потянулся за ним и почувствовал, что правая рука не подчиняется мне. Боль большую не чувствовал. Потом брызнула кровь, и весь рукав стал красный. Дал указание связному, чтобы доложил о моем ранении командиру батальона, и стал отползать в тыл. Руку мне перевязали прямо поверх гимнастерки индивидуальным пакетом, а сверху намотали полотенце. По канаве вдоль дороги, согнувшись, дошел до штаба полка, он двигался за нами на расстоянии 1,5-2 км.

  С группой раненых меня отправили в дивизионный медсанбат, там я провел ночь и почти весь следующий день. Потом по­грузили нас на автомашину и повезли. В каком-то селе сгрузили нас в колхозный сарай, очевидно, это был крытый ток. Там уже были раненные, и мы стали устраивать­ся на ночлег. В сарае было много соломы, я устроил постель и лег, было уже темно.

  Кругом были слышны винтовочные и автоматные очереди, взрывы снарядов. Мой сосед стал меня спрашивать, кто я и откуда. Я расскзал ему и в свою очередь те же вопросы задал ему. Оказывается, это был командир 707 гап Гараган. Он ночью ехал на автомашине, попал между тягачами, машину сдавили и ему сломали обе руки. Он очень сетовал на то, что не в бою получил ранение, а просто в дорожной аварии и завидовал моему боевому ранению, хотя завидовать было нечему. В медсанбате мне сказали, что кость перебита, наложили гипс, и рука была неподвижна.

  Ст. л-та Дащука я проводил из Ворошиловских лагерей и больше его не видел. 8-й ротой в пер­вом бою командовал лейтенант, призванный из запаса, был он пожилой, фамилия Горбушин или Горбушкин.

  После гибели подполковника Витушкина полком стал командовать командир второго батальона капитан Фетисов.

Я выбыл из полка по ранению 24.7.411, он в это время продолжал командовать полком, о полке и его командирах я по су­ществу ничего не знаю.

  Командира Богомолова я не могу припомнить, а вот началь­ника артиллерии полка ст. лейтенанта я помню очень хорошо. Только вот фамилия его была Суслаев Василий, конечно времени прошло много и я не уверен твердо в этом. Помню только, мы его в своей среде часто называли Василием Буслаевым по созвучию его фамилии с легендарным русским героем. 

  Я считаю, что он погиб часа в два ночи 6 июля 1941 года. Коли мое мнение подтвердиться, то это по су­ществу была первая жертва в нашем полку. Дело было так.

  С наступлением темноты 5 июля наш полк, а вернее будет сказать два батальона нашего полка 1-й и 3-й в неполном составе переправились через Днепр. В каждом батальоне было по две стрелковые роты, неполный состав минометной роты, пулеметной роты и батареи ПТО.

  Дело в том, что планировалось не просто наступление с расчетом освобождения на­селенных пунктов и городов. Для этого у нас не было достаточно сил. Марш был предпринят, как разведка боем. А чтобы противник при отходе этой группы не вор­вался на плечах отступающих на левый берег Днепра, в обороне были оставлены 2-й стрелковый батальон и по одной роте стрелковой со средствами усиления за счет пулеметной и минометной роты и батальонной противотанковой артиллерии.

  1-й и 3-й батальоны выступили из Жлобина двумя колоннами по разным дорогам и должны были соединиться за селом не то Солдатская, не то Зеленая Слобода (может я и путаю название села). Первый батальон двигался по правой дороге, третий ба­тальон по левой. Я углубился в историю для того, чтобы была ясность обстоятель­ства гибели т. Суслаева. Я, как начальник штаба 3 батальона, составил схему дви­жения по всем правилам устава с разведкой, боевым охранением, или вернее с голо­вной и боковыми заставами. После утверждения схемы командиром батальона довел её до исполнителей, проконтролировал её выполнение в начале движения и присоединился к штабу батальона, который двигался во главе основных сил батальона. Мы с командиром батальона, моим помощником и коноводами двигались верхом на ко­нях. Движение происходило медленно. Часто раздавались сигналы: "Танки справа!", "Танки слева!" и др. 

  Конечно, приходилось развертывать огневые средства, хотя никого и не обнаруживалось, а когда пытались установить, кто подал сигнал, то не могли.

  Недалеко от населенного пункта был подан сигнал "конница с фронта". Мы быстро развернули батальон, сняли пулеметы с повозок и подготовились к отра­жению конницы. Постояли некоторое время, но конницы не было. Я решил проверить нашу головную заставу и доложил об этом командиру батальона. Получил его согла­сие, выехал без коновода вперед. Проехал до села, никого не обнаружил, думаю, наверное, головная походная застава оторвалась от батальона во время остановки и находится где-то впереди, нужно её догнать и остановить. Пришпорил коня и по­мчал рысью по улице села.

  Конь был у меня хороший по кличке Дуплет рыжей масти, но имел одну странность, он очень боялся техники. Наверное, попал в армию из ка­кого-нибудь степного колхоза, где еще и тракторов не было. Еще в Куйбышеве я с ним мучился, бывало едешь по улице впереди батальона и вдруг навстречу автома­шина или трактор, тут же начнет мой Дуплет прыгать, лезть на тротуар на пешехо­дов и большого труда стоило его успокоить.

  Проехал я на рысях немного, вдруг конь начал храпеть и прыгать на месте. Я стал его успокаивать, гладить по шее и уговаривать. В это время слышу знакомый голос: "Синельников, не бойся, подъезжай сюда". Я понял, что это голос Суславьева, отозвался ему и спросил, где он находит­ся, для меня было странно, что Дуплет испугался человека, он даже злых собак, а может и волков, не боялся. Суславьев ответил, что он в танке. Я привязал коня к дереву, а сам подошел к Суслаеву. Он сидел в нашей советской танкетке, неиз­вестно откуда попавшей на улицу Белорусского села. Недавно я узнал, как она туда попала.

  Я спросил, давно ли он здесь и не видел ли нашу головную заставу. Он сказал, что сидит здесь около 30 минут и никого не видел. Я предложил ему пройти до конца села и посмотреть, нет ли там кого. Мы оставили коней и быстрым шагом пошли к концу деревни.

  В это время выглянула луна, на улице стало светло, как днем, мне показалось рискованно идти улицей. Я сказал Суславьеву: "Бежим на за­дворки" и сам бегом забежал за ближайший дом. Оглянулся, Суславьева нет. По за­дворкам я бегом двинулся к концу села. Добежал до крайнего дома и сел на шалаш над погребом. То ли от быстрого бега, то ли от волнения, в предчувствии опасности, но я почувствовал усталость, сердце сильно билось. Конечно, здесь сказывалось сильное нервное напряжение этой ночи. Мне было видно, что за домом на другой стороне улицы шевелится какая-то масса, как видно большая группа людей, слышен говор, но слов разобрать не могу.

  В это время слышу из этой массы раздается " "Хальт" и тут же "Фойер", следом автоматная очередь, громкий вскрик, короткий стон и вскоре все замерло. Я понял, что это немцы убили нашего Василия Суславьева.

  Больше мне там было делать нечего, нужно срочно предупредить батальон, что в селе немцы и принять меры.

  Несмотря на усталость, я быстро добежал до баталь­она, который был уже в селе, доложил обстановку. Вместе с комбатом развернули батальон в боевой порядок для наступления, я стал организовывать штаб и нала­живать связь с ротами.

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8