но в волнении я не могу её вытащить, и тут вспоминаю о гранатах, которые висят у меня на поясе и мешают движениям, но почему-то

не приходило на ум воспользоваться ими. Бросок пер­вой гранаты, взрыв, крики немцев, но я понял, что граната упала далеко от забора, а

немцы около забора, следовательно взрыв не мог вызвать большой гибели против­ника. Вторую гранату встряхнул в руке, услышал, как

зашипел запал и, подняв руку над забором, опустил гранату по ту сторону ворот. Граната моментально взрывается, крики и стоны

несутся из-за ворот. В ответ на мои гранаты во двор полетело нес­колько гранат. Очевидно немцы в пылу стрельбы тоже забыли о

гранатах, а я им на­помнил. И вот то, что не могли сделать автоматы, сделали гранаты. Я почувствовал легкие уколы в спину и по

спине что-то потекло. Тронул спину рукой, посмотрел на ладонь и при лунном свете увидел кровь. В это время укол в ногу под коленом.

Тут я решил, что нужно уходить, все равно смерти не избежать, а может перемахну через забор и, пока не обессилил от ран, доберусь

к своим. Разбежался, ухватился рука­ми за верх забора, перекинул ноги и оказался по ту сторону двора.

Не зря нас учили в училище преодолевать препятствия и тренировали до седьмого пота. Не одолей я этого препятствия, простился бы с

жизнью.

  Пригнувшись, побежал в тени двора огород, а потом упал в картофельную ботву и пополз по борозде меж картофельных кустов к

видневшимся недалеко деревьям. Среди деревьев оказался не то погреб, не то специально вырытое жителями убежище, и спустился

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

туда. Отдышался, зарядил пистолет и вылез в канавку у своего убежища. Немцы очевидно не заметили моего бегства, а может думали,

что во дворе я был не один, продолжали стрелять по двору и бросать гранаты. Наконец, двор загорелся и все вокруг осветилось

зловещим красным пламенем.

  Опасаясь, что меня могут заметить, да нужно было как-то остановить кровь, я вновь спустился в убежище, снял гимнастерку,

вынул индивидуаль­ный пакет и попытался наложить на спину повязку. В это время вход в убежище был кем-то закрыт. Думая, что это

лезет немец, я выхватил пистолет и приготовился стрелять, но услышал детский голос:"Мама, давай сюда" .К моим ногам полетели

как кие-то узлы, и я понял, что это жители прячутся от войны в свое убежище.

  Я прижался в угол и, боясь, что кто-то, обнаружив меня, с испугу закричит и выдаст себя и меня, постарался вести себя тихо. Вслед

за узлами спустился мальчик лет десяти и женщина. Когда они уложили узлы, уселись на них и немного успокоились, я решил подать

голос.

  Предупредив, чтобы не шумели, я сказал им, что я командир Красной Армии. Женщина тихо вскрикнула и сказала: "Как же ты попал

сюда, ведь у нас в селе третий день полно немцев?!".

  Тут я понял, что девушка, сказавшая, что в селе нет немцев, вела себя предательски и при случае решил отомстить ей. Я по­просил

женщину перевязать меня. Сильных болей ни в спине ни в ноге я не чувство­вал, кровь из раны на ноге перестала сочиться, а по спине

продолжала еще бежать тонкой струйкой. Рубаха была мокрая от крови. Женщина наложила повязку прямо по­верх нательной рубахи.

Надев гимнастерку, ремень и пистолет, я решил уходить и только тут вспомнил о своем спутнике Жулеге. Все события, о которых я

рассказываю, развивались стремительно и заняли гораздо меньше времени, чем уходит на рассказ о них.

  Времени у меня не было подумать о своем спутнике, но судя по тому, что я не слышал его действий около двора, где вел бой, он или

убит, или бежал к батальону. Как выяснилось впоследствии, он, поднявшись за мной на штабель дров, увидел группы немцев, входящих в

улицу и бежал к батальону.

В батальоне он доложил,

что  в селе много немцев, а я убит и перед смертью крикнул:"Да здравствует Сталин! ". Не помню, может быть в пылу боя я что - нибудь и кричал, но только вряд ли. Тогда некогда было думать о поведении Жулеги, но впоследствии, оценивая его поступок, не мог обвинить его в трусости и предательстве. Просто он оказался гораздо благоразумнее и не пошел за мной в ловушку, а увидев, что против нас двоих большая группа немцев, счел невозможным чем-нибудь помочь мне, отправился к батальону и доложил обстановку. 

Хотя к этому времени в батальоне слышали открытую нами стре­льбу. Я в этот же день видел Жулегу в бою, он смело шел в атаку с винтовкой на­перевес и на моих глазах заколол двух немцев.

  Я вылез из убежища, лег в канавку около него и стал наблюдать за происходящим. По огородам на моей стороне деревни наступала девятая рота, и слышен был голос командира роты лейтенанта Тухватуллина, пытавшегося поднять роту в атаку.

  Немцы действовали вполне умело. Они установили в тени домов, не освещенных пожаром, два станковых пулемета, и, как только наши под­нимались в атаку, открывали ураганный огонь по ним. Тем более позиции девятой ро­ты были освещены пожаром. Трудно было  вести прицельный огонь против яркого све­та пожара.

  Слышал я и другой громкий голос " Майский, Майский, не стреляйте, это Чистозвонов". Это кричал неоднократно комиссар полка Груднистый. Он все еще про­должал думать, что на конце села сосредоточился батальон Майского, и Чистозвонов воюет с ним. 

  Я оказался между двух огней и по существу опять в безвыходном поло­жении. Огонь роты Тухватуллина я ощущал только по звукам, а вот немецкие пули ви­дел собственными глазами. Ведь они стреляли трассирующими пулями. Лежа в канаве, я видел эту плотность, казалось, что, если поднять вверх даже соломинку, то и она будет срезана пулей. Где уж тут подняться в атаку, а мне попытаться пробиться к своим. Особенно сильно мешал мне пулемет, установленный недалеко от меня. Я ви­дел, что пуля из пистолета потеряет убойную силу на таком расстоянии, но все-та­ки сделал по пулемету несколько выстрелов. Пулеметчики, очевидно, почувствовали их и стали менять позицию. Воспользовавшись этим, я вскочил и побежал к улице села.

  Дело в том, что между мной и ротой Тухватуллина оказалось кладбище с оградой и на глазах у немцев трудно было преодолеть его. В это время стало уже светло, за ярким огнем пожара я просто не заметил, что начался день. Бегу селом и вижу, как из-за угла дома высунулась винтовка и целит в меня. Я спрятался за угол, вынул белый (конечно не совсем) платок и стал им махать. Винтовка спряталась, я подбе­жал к этому дому и увидел там солдата противотанковой батареи Лупашко. Он напоил меня водой из своей фляги и ввел в обстановку.

  Командир батальона находился где-то далеко позади рот, и я направился в расположение девятой роты. Оказывается, немцы обошли роту слева, и солдаты отражали атаку. Рота распалась на группы, и вот каждая группа вела бой самостоятельно. Группа, возглавляемая младшим лейтенантом Васи­лием Паньшиным, продвигалась по ржи и меня удивило, что сам Паньшин стреляет из пистолета буквально себе под ноги. Я спросил, что он делает. Он ответил:"Немцев бью". Вглядевшись, я увидел, что во ржи много немцев и солдаты бьют их штыками. Сзади послышался шум, и мы увидели три танка, подходившие к нашей группе. Я подал команду"В атаку вперед за танками!" , и солдаты побежали вперед.

  Мы увидели, как немцы спасаются от танков. Они не подымались и не бежали, а, подпустив танк ближе к себе, на коленях уклонялись от гусениц.

  Немного мы продвинулись, как залп про­тивотанковой немецкой артиллерии обрушился на наши танки, и один танк был подбит. Танкисты взяли этот танк на буксир и быстро исчезли, оставив нас на про­извол судьбы. Стал усиливаться немецкий огонь. Группа Паничева находилась на самом левом фланге, правее её находилась пулеметная рота и почему-то не вела огня.

  Я побежал к командиру роты лейтенанту Палатову и спросил, в чем дело. Он ответил, что кончились патроны, остался только НЗ. Немцы приближались к пулеметной роте, и мы подняли пулеметчиков в атаку. Сошлись в штыки. Я присоединился к пулеметчика и стрелял по немцам из пистолета. Тут закрутилось все, как в калейдоскопе, отку­да-то к нам присоединились солдаты восьмой роты, их возглавлял комсорг полка политрук.

  Меня удивило, как он вел дуэль на пистолетах с немецким офицером. Они обменялись несколькими выстрелами на близком расстоянии, младший политрук убил немца, потом спокойно подошел к нему и снял с него полевую сумку.

  Не помню, сколь­ко немцев убил я, но запомнил такой случай. Против меня шел рослый рыжий немец, на петлицах у него были значки в виде молний. Я выстрелил и ранил его в ногу, он упал, поднял руки вверх и стал твердить"Цвай кляйн киндер". Я понял, что у него двое маленьких детей, оглянулся, рядом со мной оказался сержант Жулега, мой на­парник в разведке. Даю указание:"Взять в плен". Только сделал два шага, как услышал характерный скрежет, какой раздается, когда штык входит в тело и жуткий крик. Оглянулся, Жулега вытаскивает штык из груди немца и говорит: "Вот тебе мать твою так-то кляйн киндер". Голова немца была повернута в мою сторону и на глазах ка­тились слезы…

  Подумал я, что опять Жулега прав, куда нам их в плен брать, когда не знаем, как еще мы сами выйдем из сложившегося положения. Долго потом эта сцена снилась мне во сне, да и сейчас, как вспомню, нехорошо становится на душе.

  Бой продолжался попеременно, мы то отражали атаки, то сами переходили в атаки. Коман­дир батальона в боевых порядках не появлялся, указаний от него тоже не поступало. Мне по правилу нужно было идти к командиру батальона, но все тот же Жулега ска­зал мне, что он находится далеко от села где-то в овраге и расстреливает приводимых к нему пленных немцев. Не знаю, так ли это было, или Жулега оправдывал свой поступок с раненным немцем.

  Я стал получать доклады от командиров рот и взводов, что патроны кончаются, а подвоза нет. Солдаты и командиры сильно утомлены, да еще со вчерашнего вечера ничего не ели, а было уже часов 11 дня. Что делать, я не мог решить, советоваться не с кем. 

  Поступает доклад от командира противотанковой батареи мадшего лейтенанта Акшевского :"Снаряды кончаются. Лошади все перебиты. Боль­шая убыль в личном составе." Доклад принес все тот же солдат Лупашко. Спрашиваю: "Где Акшевский?" Отвечает: "Стоит за наводчика у последнего сохранившегося орудия и ведет огонь по немецким бронетранспортерам" .

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8