Роль генетики (стр. 4 )

То есть, если кто-то хочет провести исследования, касающиеся влияния генетических факторов на хроническое заикание, то, следовательно, было бы гораздо продуктивнее взглянуть на индивидуальную чувствительность к окружающей среде и его или ее способность реагировать на угрозы, нежели на системы, связанные с производством речи как таковой…  но всегда надо делать оговорку, что не высокий уровень возбудимости сам по себе вызывает хроническое заикание. В конце концов, есть много людей, которые не заикаются, но имеют те же самые симптомы. Именно наличие  чрезмерной возбудимости в сочетании с другими элементами Гексагона Заикания приводит к речевому ступору.

РЕЗЮМЕ

Как бывший редактор бюллетеня Letting GO, я регулярно получал письма от исследователей, которые просили, чтобы мы опубликовали их объявления о наборе субъектов исследований в области генетической причины заикания. Я был бы и рад помочь. Но я не мог этого сделать, поскольку видел, что эти исследования имеют своей целью получение данных, имеющих локальное значение и малую практическую ценность. И вот почему я так думал:

Исследователи рассматривают заикание как конкретный, четко очерченный феномен, тогда как большинство из нас даже не пришли к соглашению, что же означает слово «заикание», не говоря уже о том, что же в действительности происходит, когда человека «заклинило» и он не может продолжить говорить. Ученые, проводящие генетические исследования, рассматривают заикание как унитарную проблему, тогда как хроническое заикание правильнее определить как совокупность речевых ступоров и приемов их преодоления и избежания. Из-за того, что это комплексная проблема, исследователям было проще изучать самый простой компонент – речевой ступор, нежели ступор в комплексе со стратегиями самосохранения. Большинство исследователей для определения того, заикается человек или нет, смотрят только на наличие заметных речевых нарушений, но люди, которые запинаются, когда они возбуждены, вовсе не обязательно имеют осознанные речевые затруднения как таковые. Классическим примером неверного распознавания хронического заикания можно назвать случай, произошедший несколько лет назад на Мэрилу-шоу на ТВ, на котором приглашенные гости были либо логопедами, либо людьми с заиканием. Актер Гордон Клэпп также был приглашен на это шоу, чтобы рассказать о своем очень симпатичном изображении персонажа с заиканием в ТВ-драме «Полиция Нью-Йорка». Один из членов NSA в аудитории даже назвал  Клэппа героем за то, что он выступал в качестве положительного примера для заикающихся. Лейтенант Мидавой, нью-йоркский детектив, которого играл Клэпп, на самом деле демонстрирует случайные нарушения речи, но при этом в его поведении нет признаков напряжения и замкнутости на себе, обычно связанных с речевыми ступорами. И никогда Клэпп не рассматривает заикание как проблему, когда выписывает характер своего персонажа. Я всегда чувствовал, что актер слегка смущен своим присутствием на Мэрилу-шоу. Исследователи полагают, что из поколения в поколение могут передаваться только генетические факторы, хотя в семьях могут передаваться и взгляды, и убеждения. Причина, по которой этот фактор не принимается во внимание, лежит в узости парадигмы, используемой для определения хронического заикания. Однако, если вы рассматриваете заикание как нечто, построенное из простых элементов, то взгляды и убеждения становятся источниками причины, и вам не придется больше привлекать генетику, чтобы объяснить, отчего хроническое заикание часто передается по наследству.

И, тем не менее, генетические факторы, имеющие отношение к заиканию, вероятно, существуют, но отношение это косвенное. Речь идет о степени чувствительности индивидуума и уровня отклика при реакции на стресс, факторов, которые могут передаваться от родителя к ребенку.

Наконец, исследование генетических причин заикания традиционно включает в себя «траление» ответов по принципу «бросай сеть – потом разберемся». За неимением надежной теории. Исследователь зачастую сам не знает, что же он ищет. Он просто надеется, что будет что-то интересное, что само по себе в высшей степени спекулятивно.

Я  четко осознаю, что это эссе, вероятно, будет непопулярно среди тех, кто занимался генетическими изысканиями в заикании. Но я рассчитываю не на враждебность отношения, а на то, что вопросы, которые я поднял, послужат толчком для размышлений и, возможно, помогут более четко обозначить цели.

ССЫЛКИ

Aron, Elaine, The Highly Sensitive Person. New York: Broadway Books,

1998.

Goleman, Daniel. Emotional Intelligence. New York: Bantam Books, 1995.

Oyler, Mary Elizabeth. Sensitivity and vulnerability: are they a blessing?

Letting GO, April 1998, 4.

НАУКА  БЕГЛОСТИ  РЕЧИ

Анна Марголина, Доктор философии

«Отчего вы постоянно улыбаетесь?»

Это вопрос, который Джон Харрисон задал мне в одной из наших первых встреч по Скайпу. А я даже и не знала за собой такой привычки. Но когда я начала обращать на это внимание, то вскоре поняла, что это действительно так. Похоже на то, что этот маленький нервный смешок выходил у меня каждый раз, когда содержание сказанного становилось слишком эмоциональным. Я не знала, как мне выразить свои эмоции, потому прятала их за улыбку.

Я вышла на контакт с Джоном Харрисоном вскоре после того, как нашла и проглотила его книгу «Переосмысление заикания». В то время у меня были сплошные неприятности. Я очень плохо контролировала свою речь: мой голос легко становился крикливым (я об этом также не знала, пока Джон не указал мне на это), а темп речи часто был очень высок. Эта ускоренная речь часто прерывалась болезненными усилиями, ступорами, которые могли продолжаться до семи секунд (это официальные замеры).

Время от времени я попадала в речевой ступор, из которого не могла выйти, и эти усилия могли продолжаться по-настоящему долго. Еще хуже было то, что ступоры сопровождались сильными гримасами, подмигиванием, надуванием щек и другими непроизвольными движениями. Даже один такой эпизод мог разрушить любое приятное воспоминание, скажем, вечеринку с друзьями. Вместо воспоминаний о счастливых мгновениях, я прокручивала в голове то, что не могла рассказать конец анекдота, превращая этим попытку рассмешить в неловкое испытание. Я воображала, конечно, что все за столом помнили о моем ступоре так же, как и я.

ПРЕВРАТНОСТИ  ПРОЦЕССА  ИЗЛЕЧЕНИЯ

Для человека, который заикался в течение почти 40 лет, я была в блаженном неведении. Мои знания о заикании легко можно обобщить одной фразой: «это не лечится». Это фраза снова и снова повторялась многими логопедами и накрепко засела в моем сознании. Но как только это убеждение было разрушено множеством реальных примеров успешного избавления от заикания, не осталось ничего, что могло бы мне помешать воспринимать новые идеи.

Сначала, вдохновленная книгой «Переосмысление заикания», я принялась за эксперименты с собственной речью, но вскоре поняла, что это может оказаться слишком долгим. Я была слишком сильно эмоционально вовлечена в свое заикание, и с ним было связано слишком много вопросов. Я чувствовала, что потеряюсь в этих джунглях. Мне нужен был путеводитель и проводник. Джон Харрисон, как человек, одолевший свое заикание, казался идеальным кандидатом.

По мере продвижения в изучении моих речевых привычек, я накапливала все больше и больше доказательств моей склонности сдерживаться и блокировать себя во время речи. Чтобы позволить эмоциям проявиться, Джон посоветовал мне замедлить речь и почаще делать паузы. Вскоре я заметила, что замедление речи и окрашивание ее эмоциями ведет к большей плавности, позволяя мне оставаться в контакте с собой. В речи еще оставалось много моментов проявления заикания, но управляться с жесткими ступорами стало проще.

Вдобавок к занятиям с Джоном Харрисоном, я начала занятия с практиком НЛП Бобом Боденхеймером (Bob Bodenhamer), автором книги «Создание блоков и заикание» (Mastering Blocking and Stuttering). У меня было подозрение, что мое стремление сдерживать эмоции берет начало в детских воспоминаниях. После одного из занятий что-то щелкнуло, и я вдруг начала говорить удивительно свободно.

Однако, я вскоре обнаружила, что процесс излечения не настолько гладок, как это представлялось поначалу. Он имеет свои взлеты и падения. Около четырех недель я говорила свободно и легко, о чем и мечтать не могла. Потом как-то возник небольшой ступор, после которого я видела сон, в котором заикаюсь так же ужасно, как и раньше. Когда я проснулась, я почувствовала напряжение в горле. В тот день у меня были небольшие ступоры. И в то время я вспомнила совет Джона замедлиться и постараться выражать свои эмоции настолько свободно, насколько это возможно, для того, чтобы восстановить плавность и беглость речи. Мое заикание оставалось очень слабым и возникало только в некоторых ситуациях, но, тем не менее, я мечтала о том состоянии свободы и легкости, которое испытала и которое не могла забыть.

КЛЮЧ  К  СВОБОДНОЙ  РЕЧИ

В ходе того, как я практиковалась в искусстве медленной и выразительной речи, сначала с Джоном, потом в качестве ведущей и, наконец, в моей клоунской театральной труппе (в которую я вступила, чтобы изучить свои слабые и сильные стороны), я пыталась найти ключ к состоянию свободной текущей речи. Ясно, что это состояние имеет свои отличительные характеристики.  Слова мягко срывались с моего языка. Я не планировала то, что скажу. Моментом, когда я знала, какое слово скажу, был тот момент, когда я его говорила. Я не вслушивалась в свою речь и не управляла ей. Я плыла по течению.

Для меня было легко видеть, насколько отличным было состояние при заикании, поскольку оно теперь возникало очень редко. При заикании я вдруг становилась осознающей себя. Мне было известно то слово, которое я собиралась сказать, и я была уверена, что на этом слове возникнет ступор. Иногда так и было, а иногда я могла избежать этого, замедляясь и стараясь говорить более выразительно.

Было нечто, чего я не могла объяснить. Как так могло быть, что я была свободной, потом возвращалась в заикание, а потом снова становилась свободной? И что такого было в медленной и выразительной речи, что она даже мое заикливое состояние делала более свободным?

Все это происходило в 2010 году, примерно в то время, когда масс-медиа подняли большой шум относительно открытия «генов заикания». Многие журналисты славили открытие, как разрешившее, наконец, «тайну заикания» и сделавшее все остальные теории устаревшими.